Ударила молния. Трактирщица перекрестилась. Я отодвинул свечу, чтобы воск не попал на бумагу. Пиво нагрелось. Жара не спадает вторую неделю. Ночью гроза, днём ни облачка. На постоялых дворах не допросишься квасу.

«Пиво холодное», — обещала трактирщица и всучила такое дерьмо, а теперь ещё тёплое.

— Так, что там дальше?..

***

Четвёртое марта двадцать шестого. Я сажусь в самолёт из Берлина и прошу стюардессу, чтобы принесла виски-колу, в Дублине не беспокоили, пока не опустеет салон. Я в бизнес-классе, и купил это право. Уже отстегнули ремни, она принесла мой стакан, я спросил, что за виски, не виски, глотнул и уснул. Скоро Дублин…

***

Я вообще-то не путешественник. Я вообще не люблю путешествовать. Мой любимый формат — это место за стойкой, где говорят откровенные глупости, и хорошо напиваться — признак хорошего тона. В Дублине — необходимость. Я вообще не понимаю, зачем в двадцать первом столетии куда-то лететь, если всё можно онлайн. Нет, приспичило им!

«Вашим личным участием вы украсите праздник!»

Ага. Потому что никто не читает бумажные книги, и жалкое сборище авторов, которых печатают, надо хоть как-то украсить. Мной.

Я писатель. Нет, я гениальный писатель. Я-то себя не считаю таким, но пишут и пишут в газетах: «А он говорил, он написал в своей книге…»

Помню, как всё началось:

Я в телевизоре. Журналистка дрожащей рукой протянула свой паспорт:

— Автограф дадите?

— Это же паспорт?

— Плевать.

И плевать. Говорили о музыке, о современных тенденциях в прозе, о постмодернизме. Смеялись в лицо телекамере, и в финале того интервью она вдруг спросила:

— А вот вы писали: «Надо двигаться. Ляжешь — умрёшь…» А что значит — двигаться?

Я вспомнил: — А, это. Я не писал. Я ручку расписывал…

И понеслось.

«У него откровения. Он не владеет собой. Всё, что он пишет — от Бога. Или от космоса…» Или хрен знает что.

Забавляло сначала, а потом надоело. Но деньги рекой. Почти утонул в этих водах, но уберегли от пороков двадцать первого века три моих музы: лень, прокрастинация и нерешительность. На фиг, на фиг пороки, из-за них суетиться. Лучше лежать, чем сидеть. А если сидеть, то за стойкой.

И вот скоро Дублин. Уснул, представляя себе, как в такси до комфортного номера, выспаться, в лобби спросить в ближайшем кафе круассан, чашка кофе, и выйти, когда успокоятся улицы, пусть весь мир подождёт. Ему это надо, не мне.

Самолёт затрясло, и меня уронило.

***

— Вставай! — кто-то пнул.

Ничего себе сервис.

— Вставай!

Поднялся.

Стою на соломе, босой. Кажется, в рваной рубахе.

— Ты кто, дезертир?..

Человек, что спросил, был похож на солдата и реконструктора одновременно. То есть выправка как у солдата, а одежда дурацкая.

— А вы кто?

— Офицер? Так не скажешь. Ну-ка скажи: «Парле ву франсе».

— Где моя обувь?

— Ах так!

От удара приклада я лёг. На соломе удобно, особенно если кружится сарай и пахнет навозом. Никогда б не подумал, как здорово пахнет навозом. Где-то читал…

И беспамятство.

***

— Вы извините, ваш бродь, перепутали мы…

Утром трещит голова, а ещё петухи. Эти сволочи. Как же орут.

— Сколько времени?

— К службе звонили. Вы не пойдёте?

— Куда?

— Видно, сильно ударились.

Тот же. «Ударились». Помню только, как он приложил. До сих пор челюсть еле шевелится.

— Садитесь, я вам принесу квасу холодного…

Я не понимаю. Я вижу в окно, как через пыльную площадь бредёт человек в треуголке, а другой человек в треуголке догоняет его: «Постойте, поручик! Вы не ответили!»

«Вы негодяй», — говорит человек в треуголке. Второй тормозит: «Ах вот так? Что ж, стреляться…»

***

Денщик, что ударил меня, вместо кваса принёс мне шампанского. Дрянь и кислятина.

— Ну? Вместо кваса?

— Послушай, милейший, — я, кажется, понял. Это такая игра, и надо быть в образе.

— Что это такое?

— Шампанское. Сейчас из собрания.

— Нет, ты не понял: что это такое?

— Казань. После столицы, конечно, дыра, но тоже город.

Казань. Я там не был. Она в самом деле такая, и специальное место устроили?

— Ну и какие тут правила?

— Дак это, на службу, а после на службу. В полдень обед. А в собрание вечером. Всё, как всегда, ваше… ваш бродь…

— Ты мой денщик?

— Да. А это, ваш бродь, можно по имени-отчеству?

— Можно.

***

Оделся без помощи, это непросто, но проще, чем с помощью Прошки, так зовут денщика. Всё неудобное. Зеркало, о. На себя посмотрел. На скуле фиолетово. А вообще ничего. Не представлял, что я стройный.

Прошка возник с амуницией: — Это берете? Или без этого?

Пусть будет без этого.

Дошёл до собрания. Человек, что собрался стреляться, мне подсказал:

— Вы идите туда. Потом все соберутся, и придётся сидеть на диване у входа. Как вы поспали?

— Нормально, — ответил, что бы это ни значило.

Дом для собрания, видимо, лучший. Скрипят половицы, баба моет полы, юбка подоткнута. «Баба». Быстро освоился.

— Сударыня.

— А? — подскочила, разлила ведро.

— Где тут собрание?

— А? — молода, краснощёка. Сделать бы ей макияж, в медийном пространстве упали к ногам. Моет пол. Сеттинг отличный.

— Собрание там, — показала на двери.

Вошёл, никого, увидел диван и улёгся. А что? Любимая поза.

И вот на часах полдесятого. Чёртова рань реконструкции. Мысль одна: я же в Дублин летел. Если не сон, то реконструкторы в Дублине совсем одурели. Казань? Девятнадцатый век? И Россия? Что они пьют в этом Дублине?

Входит баба с ведром. Я уже в образе.

— Барин, вам чаю подать?

— А подай…

Испарилась. Вернулась спустя погодя, с чашкой чаю на блюдечке:

— Наш самовар протекает, так я вам на блюдечке…

— Марфа, Меланья? Дай угадаю… — играть так играть.

— Я Полина, баре крестили, родителев нет, не спросили, прости Господи.

— Ну, Полина, садись, выпей чаю со мной, — встал с дивана.

— Да не, да вы, барин…

— Садись.

Так неловко. Сидим, смотрим в чашку. Полина дрожит. Не привыкла сидеть в офицерском собрании.

Отставив мизинец, пытался пить чай, который горячий, без сахара, крепкий.

— А сахар?

— Так нету. Казань же.

— Ну да.

— У вас-то в столицах, поди, каждый день чай с сахаром…

Вот и Полина оттаяла…

— Знаешь, сходи-ка за чашкой себе.

Убежала, вернулась с кружкой попроще. Сидим.

— Ты откуда?

— Отсюдова.

— Ты сирота?

— Да.

— Кавалер?

— Что вы, барин! Какой кавалер? Грех это!

— Хочешь ко мне? Я ничего не имею в виду, посидим, почитаем, я тебе почитаю…

Она проливает из кружки, входит толпа офицеров, один обращает внимание:

— Полька! Уже? Ну ты ловкая девка!

Исчезла. Пятно на столе от пролитого чая, и я в положении странного гостя, который не знает, что им говорить.

— Вы, поручик, молодчик. Быстро схватили всю суть!

Это бред. Мне уже надоело.

— Скажите, ребята, а к чему это всё? В чём суть реконструкции?

— Что?

***

Поили меня до потери сознания, чтобы послушать, как я заливаю про самолёты и интернет, и конференцию в Дублине.

«Пей, дорогой, пой, соловей…»

Хвалили, не верили, говорили: «Ты молодец, сочиняешь. Ты поди-ка, писатель?»

«Ну да», — соглашался. Это же правда.

***

А утром очнулся в кибитке. Трясёт и тошнит. За окном — муть зелёная.

— Где мы?

Ямщик:

— В лесу. Где ещё.

— А куда мы?

— Вам — я не знаю куда, я — до ямы.

Ямщик, яма, да, погоняй, как там было. Смиряйся. Мой сон затянулся.

Вообще, не люблю попаданцев. Тупые истории. Или они не справляются с прошлым, или слишком справляются, топчут бабочек, убивают тиранов и меняют все в будущем. Что за тупая идея? Что я сделал такого, что мне снится такое?

— Приехали, яма. На водку дадите?

Хотел пошутить, что в Убере звёздочку дам, но так поплохело от офицерских вливаний, что промолчал, что-то достал из кармана и сунул вознице. Тот испарился.

Ну и Яма. Название очень подходит. В избе на полу все вповалку, мужчины и женщины. Есть чистый угол. Там стол, образа, пара стульев.

Тот самый ямщик:

— Садитесь, садитесь, ваш бродь. Ну-ка брысь! — рыжей кошке и хозяйке вполголоса: — Рубль подал. Дюже щедрый.

И сей же момент — пироги, каша с маслом, наваристый борщ, рюмка водки с похмелья вошла как роса. Разморило. Диван бы…

— А вот полежать, ваше… ваш бродь, уже и не знаю, как вас…

— Просто по имени-отчеству.

Кстати, забыл, как меня Прошка назвал.

Диван не диван, но лежанка удобная, за занавеской, лампада горит. Манит на сон, но я понимаю во сне, что во сне я вообще пропаду. Хотя спал уже. Хуже не стало.

И входит она. То есть Полина Казанская, но уже в макияже:

— А вот вы! И что? Так и будете прятаться?

— Я? — сел на лежанке. — А что?

— А ничего. Вы что обещали у алтаря? В болезни и в страсти? Это, конечно, не ссылка, но чем это хуже?

— Ничем, — я сглотнул. Борщ был с чесноком. Сильно воняет.

— Садитесь, — подвинулся.

— Сяду. Мы всё-таки муж и жена.

Вот как? Здорово. Сон приобретает окраску. Или не сплю?

— А ущипните меня.

— Сударь!

— А что? Мы же муж и жена?

Ущипнула.

В яме хихикнули, и голос того ямщика всем приказал: «Ну-ка брысь! Баре милуются!»

***

Вот что бывает, если согласен со сном. Моя дорогая жена показала мне небо в алмазах, а после сказала: «Подлец!» И пощёчину.

— Это за что?

— Кто так с женщиной?!

— Я…

— Говорила мне маменька: «Муж — это кара».

— Но вам же понравилось?

Я не решался, на «вы» ли, на «ты», но так это неважно, когда восхищение скоро раздавит лежанку. Лампада коптит и стесняется. Я, кажется, счастлив. Только бы сон не кончался.

— Мне? Я не знаю! Я вам не скажу! — и зарделась. Вот в девятнадцатом веке был секс. И я вам скажу, это лучше, чем всё в двадцать первом.

Провели в разговорах всю ночь. Поля сказала, что замуж ей нравится, только зачем надо было писать против власти. Я говорил, что писатель, и мысль не задушишь законом, а Поля вздыхала: «Муж писатель — горе в семье», и щипала меня, чтобы не зазнавался. Кто бы когда мне сказал таким голосом — муж писатель?

***

Поутру сапоги по скрипучему полу. Голос начальственный:

— Где он?

— С женой.

— Это мы знаем.

— Сударь, оденьтесь и выйдите.

Вышел из-за занавески.

Стоят два жандарма. Один:

— Что же вы, сударь? Вам под честное слово, а вы?

— Я задержался, — я всё им совру, лишь бы делись отсюда.

— Супружество, мы понимаем. У вас молодая жена, но по условиям ссылки…

— Это я виновата, — из-за занавески.

— Сударыня, дайте мужчинам решить, — жандарм посмотрел на меня напряжённо: — Я же не очень переборщил? Вы извините, но служба…

— Я извиняю.

— Тогда подорожная, конь во дворе, десять минут перекус — и в дорогу. Вы отклонились от графика…

***

Еду довольный. Во-первых, умею в седле, как оказалось. Во-вторых, будет ждать в Петербурге моя дорогая жена. Даже мысли приятные. Я на коне, и у меня молодая жена. Поля. Полина. Полиночка… Эх, вот так сон…

Ну Камчатка, подумаешь. Помню, отец напевал: «О-о, это странное слово — Камчатка». Вот и посмотрим, какая она…

***

Две недели ползу по лесам. Природа нетронута и смотрит вполне плотоядно на одинокого всадника. Ямы встречаются реже. В подорожной всё чётко, меня принимают как лучшего гостя, но выставляют по времени. Я не похож на себя. Я всё меньше лежу, всё больше гляжу на природу и понимаю — какая большая Земля. До Камчатки полжизни, до Петербурга обратно полжизни. Целая жизнь на Фонтанке, 12, в доме почти без условий, но с Полиною.

Некогда думать о смысле. Надо скакать до пределов Евразии и обратно. Как прекрасна Земля, не покоренная человеком! Как проснусь, напишу! Нет, не проснусь!

***

И вот уже год я в дороге. Я написал в Петербург, что я скоро приеду. Я вру. Но Полина простит. Из Казани догнало письмо: «Как ты, друг? Мы вольнодумцы в подполье. Денщика наказали. Он сказал, что в сарае лежит дезертир. Только одно непонятно: что ты делал в Казани, в сарае, босой? Или в Петербургах так принято в ссылке — пропивать до последнего? А? Напиши про самолёты свои, очень здорово. Да, буде книжку издашь, про нас напиши. Присылай, если что». Дали адрес: Казанская площадь, Казань, в офицерском собрании Польке. Она занимается почтой.

***

Поездом проще, ей-богу! Раньше думал — лететь на Камчатку, мерзкий джетлаг и дыра в Петропавловске. Что там: пески, океан, пара сопок. А сейчас бы был готов на плацкартном полмесяца! Но только конь. Их уже было полсотни. Меняются. Им от ямы до ямы. А мне с каждым новым знакомиться.

— Как ты, коняшка?

Фырчит, смотрит косо. Вот он какой, девятнадцатый век, никому не положено между сословий. Я анархист. До сих пор не узнал, что такого крамольного я напечатал. Да и хрен с ним. Спросил как-то раз о портрете царя: — Это кто?

Так посмотрели и водки подали: — Запей, благородие, враз полегчает.

Запил и напился, и ехал до следующей ямы больной. То были степи байкальские. Вроде Алтай на дворе. Жарит и жарит немилосердно. Ночью гроза, днём невыносимо.

Ямы больше, с трактиром. Люди живут на отшибе и стараются обустроить отшиб.

Я сочиняю послание Поле. Что сказать человеку, которого знаю полночи и очень люблю? А люблю ли? Или выдумал? Эх, как бы честно писать?

Догорела свеча. Пиво невыносимо воняет.

— Хозяйка, а есть что покрепче?

— Сейчас! — заметалась: — Сейчас!.. — уронила на кухне, звенела стаканами, громко шептала: — Ну эту не сдюжит, а это простое… Налью ему эту…

Внесла со свечой. Грянул гром, перекрестив помещение молнией. В белом свете хозяйка казалась зловещей.

— Вот, отец, не обессудь, что нашла.

— И на этом спасибо.

— Не благодари не попробовав.

«Поля», — написано. Всё. Всё письмо. Сколько страдал над бумагой, писатель на Х. Что они в двадцать первом нашли в моём г… Сумасшедшие люди…

— Ты пей, а то нагреется.

— Ладно, — хлебнул. И упала свеча.

***

— Через час приземляемся. Вы извините, погода такая, полосу не выдавали.

Сижу на полу. Бизнес-класс позволяет. Стюардесса невозмутимым лицом выражает презрение типам вроде меня. На подносе бокал.

— Виски с колой. От авиакомпании.

— Ладно, — поднялся.

Это мне снится. Это я принял какое-то зелье в яме в алтайской глуши. Надо выпить бокальчик и, как Алиса, вернуться в своё зазеркалье.

Тряхнуло.

— Вы пристегнитесь. И у них турбулентность.

— У них, у кого?

— У ирландцев.

Похожа на Польку. Только губы накрашены, только ресницы наклеены, только косынка на шее скрывает следы от подтяжки. Куда мы летим?

***

— Конференция завтра. Вы перепутали рейс?

Да мне пофиг. Ресепшен встревожен. Все съезжают, поскольку погода грядёт, и Ирландия непривлекательна в этот сезон. Я один дурачок с чемоданом, с похмельем от колы стою в ожидании номера.

— Бронь у вас завтра. Но мы все решим.

Пусть решают. Они получают за суету и тревогу. На улице дождь. Громы. Молнии. Во вспышке мелькнуло лицо хозяйки трактира. Она поманила. На свет. Как в конце всего мира.

— Куда вы? Номер же?

— К чёрту…

За дождь, за раскаты и вспышки, на Камчатку. К Полине, куда-нибудь, лишь бы пожить ещё, а не это вот всё.