В чёрной кружке «сингл-молт-скотч-виски» чаёк. Жиденький, жиденький. Прошли времена, когда он был известен и кружка стояла возле бутылки того самого молта. А сейчас на столе корка хлеба, чеснок, горка соли и чай. Вот и вся биография. Жил, что-то делал, а нынче пора пожинать урожай… Так себе. На ободранных стенах следы фотографий, за пыльным окном Донегол, как он есть, то есть мокрый, угрюмый, ветер до двадцати метров в секунду и так до весны. 

Он доживёт до весны? Этот вопрос задавался врачу, такому же старому скуфу, священнику в церкви, соседке, которая из сердобольности ходит и ходит, и носит обед, состоящий из ЗОЖ компонентов, как она говорит, а он не переносит ЗОЖ компоненты. Закрылся единственный паб, и вроде с одной стороны — он там задолжал немыслимо, а с другой стороны — что теперь? Не идти же к соседке с бутылкой? А может пойти?

***

В магазине спросили: — А сколько вам лет?

Он всё понял. До 18 и после определённого возраста опасно пить виски.

— Давайте вон тот. — показал сингл-молт позади продавщицы.

— Его не берут, — предупредила.

— Конечно.

Он стоит как целый посёлок, в котором есть ветер до двадцати метров в секунду, церковь и брошенный паб. 

— Столько денег…

— Ага.

С сожалением дала. Виски стоял как символ богатого, жизни, где лучше, наверно. Он сегодня проверит, а завтра умрёт. И закончит на этом. Пора ставить точку.

***

Соседка открыла в халате, в помаде, на каблуках:

— Извините, я тут развлекалась…

Стоит на пороге. И непонятно, то ли у ней кавалер, то ли просто пыталась перед зеркалом в фен-микрофон портить U-2.

— Я зайду?

— Заходите…

Она безотказная. И её берегут. В заповеднике скуфов она как идея, что есть где-то жизнь. Что была и не веришь. Болячки и грустные мысли. Какая тут жизнь…

— Очень чисто у вас.

— Я стараюсь, — она запахнула потуже халат, — Вы садитесь.

За стол. Он с бутылкой, а значит за стол.

— Вот, принёс. Это виски.

Она покраснела, но ничего не сказала. На кухню ушла, звенела стеклом, принесла два бокала. Для виски. Как надо. Толстые стенки.

— Вам лёд?

Посмеялись над шуткой. В Ирландии принято пить раздельно. Воду — так воду и виски — так виски.

Даже шотландское странное.

— Ну, по одной?

Это повод напиться. Сказал «по одной», зашёл за черту и не вернёшься до завтра.

— Давайте.

Налил и себе.

Чокнулись. Молча, потому что такой дорогой надо молча. Не расплескать ощущения.

— Гадость!

— Ага. 

Вытер губы. Давно не касался шотландского.

— Вам закусить?

— Я голодный.

Он честный. За жизнь, что прошла стороной, он научился не врать о желаниях. Глупо. Живёшь-то фигню, и зачем притворяться хорошим? Хочешь — так хочешь.

— Давайте, я вам положу. 

Загремела на кухне. Упало тяжёлое. «Бля» прозвучало.

Вошла. Две тарелки.

— Я знаю, что вы ненавидите ЗОЖ.

— Да я не ненавижу…

— Так вот вам сосиски. И мне…

То «бля» прозвучало не зря.

***

Сосиски и виски, две крайности вместе, вошли как благословение. Дождь за окном успокоился. Ветер стал 10 метров в секунду. Зонтик священника медленно полз по дороге. Священник брёл сзади, как за собакой, которая хочет посрать, но не знает пока, где ей выбрать.

— Давайте ещё по одной?

Раскраснелась. Пошла голова по другим направлениям. Хули страдать, что всё кончилось, если пока не закончилось?

— Я был писателем.

— Да? Почитаете?

— Нет.

— А я была замужем…

Тоже подвиг. Не каждый решится пожить с человеком официально. Даже неофициально.

— А вы были хорошим писателем?

— А хрен его знает.

Он помнит дыхание в паузах слов, как человек погружается в мир, где не был, не знает, что будет, и очень боится. И только надежда, что читающий сжалится и будет хороший конец.

— Неплохо читал. Но своё.

— Понимаю…

Она раскраснелась, ей жарко. Туфли мешают. Сняла.

— Может музыку?

Радио прошлого времени делало мир в его голове комфортным, чтобы писать. А теперь непонятно. То ли за деньги кричат, то ли просто бездарные.

— Ну поставьте.

Достала пластинку, включила вертушку. Они как рояль появились в кустах, то есть в комнате. А он не заметил сначала.

— Ого.

— Да, остались от мужа. Сюрприз?

— Да, пусть будет сюрприз.

Зазвучало хорошее. Очень давно он бы плакал от этого. Но сухие глаза. Разменял свои слёзы на тексты.

— Танцуете? — встал, пригласил.

Посмотрела так странно. Как будто увидела парня, его голубые глаза, а не остов человека.

— Давайте.

И встала. Халат распахнулся, упал. А под ним в облегающем платье рыбка по имени Ванда, соседка за ЗОЖ, повела по привычке. 

— Вы извините. Я раньше с сестрой. Бывший не очень любил…

— Ничего, вы ведите.

Она очень близко. У парня в глазах вожделение и восхищение, а у него непонятно. Он стар для любого дерьма, но разве дерьмом назовёшь вожделение? И восхищение?

***

Музыка длилась двадцать две с половиной минуты. Столько пластинка с одной стороны. А потом зашипела. Они танцевали под шип. Каблуки чуть царапали пол. Его сапоги старались не топать. На улице замерли дождь, ветер десять метров в секунду, священник с зонтом, перемазанным в глине. Весь Донегол понимал, что происходит, и не верил. В таких чудесах надо быть, а наблюдать — бесполезно.

— Ну вот… — он неловко вернул даму на место, сел напротив, бокал отодвинул, чтобы рука не дрожала и не уронила бокал.

— Большое спасибо, — она перестала краснеть, успокоилась.

— Я вот, знаете, как-то живу, по инерции, — она запиналась, поскольку слова чистой правды выходят непросто:

— Всё что-то надо, всё что-то приходится. Жизнь же проста.

— Очень проста. 

Он согласен. Впервые за тысячу лет существования, он осознал, что всё, что он делал, он делал отлично, но просто забыл, для чего. Всё пытался успеть в ногу со временем, всех хотел впечатлить, жить большими глотками, а надо всего-то вот так.

— Переверните пластинку, — она попросила, как будто доверила самое ценное.

Перевернул. На другой стороне зашуршало, и голос сквозь шорох сказал:

— Отлично. Жизнь началась.

***

Через двадцать минут его тело нашли за столом возле кружки, что врёт: сингл-молт-виски-скотч. Священник зашёл говорить по душам. А душа улетела. Стоял, капал зонтиком, видя в прошлом сильное тело, пытаясь понять, что случилось.

***

Были поминки, где скуфы бубнят, как оно раньше, а нынче не то, где священник молчит из Иоанна, стих первый, восьмая строфа, потому что и так всё понятно. 

И соседка зашла в облегающем платье, на каблуках, с тяжёлой вертушкой в руках:

— А чего вы без музыки? Брайану нравится эта. Только переверните пластинку.