В самолёте трещала весёлая музыка. Боинг болтало. Она пролистала буклет ещё раз.

— Остров у острова? Ты серьёзно?

Он очень серьёзен. Он специально постригся, как модно в Ирландии. У него есть носки зелёного цвета и лепрекон на ключах.

— Дорогая, мы только посмотрим…

— Ага… — у неё из окна видно кофейню и парк. Утром пробежка, потом отдышаться в кафе. Гантер варит замечательный кофе. Есть круг друзей, есть кружок литературного чтения, есть целый Манхэттен, — а остров у острова!..

— Там отели-то есть?

— Там наш дом!

Он ирландец. То есть родился в Нью-Йорке, в семье полицейского, и женился на девушке высшего общества. У Централ-парка других не бывает. Был на пробежке, увидел красивую задницу, на кофе позвал, а Гантер смешно пошутил: «Вот тебе, Рейчел, жених». И так горько вздохнул. У него нету шансов, как и у парня из парка, которому нравятся задницы, и разбежаться бы им, как на Манхэттене принято, но он пригласил её в паб, и так напоил, и так заболтал, что потеряла невинность на каком-то матраце где-то в Квинсе, и ехала поездом, — долго, из Квинса домой, а люди болтали, поезд болтало, а ей улыбалось. Прямо рот до ушей. Тётка в тюрбане спросила: «Влюбилась?»

И вроде бы да. И вроде бы страшно, он сумасшедший и рыжий, и бредит Ирландией, и невероятно болтает. Живут на Манхэттене. Жили. Куда понесло?..

— Там замечательно!

— Ты там не был…

— Папа слышал от бабушки!..

Вот и весь сказ. Самолёт приземляется в Дублине. Чёрный таксист, как последний осколок Нью-Йорка, вёз до города молча, а хотелось услышать:

«Эй, мэм, как там Селтикс? Сыграли?»

Как будто нет радио. Радио есть, но это же важно услышать от человека, как там Селтикс…

***

— Ну вот, это О’Коннелл, это главный Почтамт, там гостиница…

— Знаю. 

Она прочитала заранее, что ждёт её в Дублине. Надо быть подготовленной. В диких местах надо знать, что опасно.

— Ну, в паб? Чемоданы оставим…

Он, кажется, счастлив. Так и не скажешь, он всегда возбуждён чем-то новым: то прибежит — «Аппалачи, ты слышала?! Горы такие! Погнали?! Я и машину купил!», или бредит Гренландией, или увидел по телевизору Индию, как бедные люди живут, и хочет как бедные.

Легко на Манхэттене жить как бедные люди. Просекко купил, гамбургер, чипсы, и представляешь себя где-то в Квинсе, в съёмной квартире. Но нет, ему мало! И вот она в Дублине. Что может быть хуже? А, остров у острова…

***

— Да… Всё закрыто.

Они, Темпл-Бар, половина десятого, утро туманное, велосипеды ленивые, Лиффи шумит за спиной, едет машина с железными баками.

— Гиннесс? — просто рыжий подросток с Манхэттена. Вот кто он.

А парень с машины даже не смотрит.

Ещё один день, ещё много туристов до вечера, Гиннесс никак не кончается, пьют, пьют и пьют, а он возит…

Погуляли по югу, по северу. Центр поделён несправедливо, на юге живут, приближаясь к Манхэттену, а на севере Дублин хранит старину и приближается к Индии, а между ними река — стальная змея, как небо стальное. Казалось бы, город — чего ты хотела, миссис Дженни О’Кавана, но воздух другой. Что это такое…

Она замерла и принюхалась:

— Парк? Где-то есть парк?

— Дорогая, Ирландия — парк!

Не наврал. Они пережили три дня в самой лучшей гостинице, пьяную Темпл поздно ночью, похмелье и сели на катер. Он обещал отвезти их на запад, где остров:

— Всё равно там корабль искать. А тут сразу…

Дан-Лири хранит непроницаемый вид. Это дурная затея, Дан-Лири видал и не такие посудины, что тонули от местной погоды, но два американца платят за это солидной валютой, а потом, если расстанутся с жизнью, всё будет как раньше. Без американцев.

Они обогнули какие-то Уэксфорды, Корки и вышли на Керри. Их капитан смотрел на туман и повторял: «Мы вышли на Керри, ну слава Богу…»

Они развлекали себя разговорами, «помнишь, а помнишь» — такая игра, вспоминали Манхэттен, туманы, которыми славится осень, кофейню, друзей, кофе Гантера, жёлтые кебы, уютные виды, цветные деревья, разных людей, что им дарила судьба, и Нью-Йорк, хохотали. Как будто не к Керри идут, а вышли на воздух курить из кофейни.

— Туман раздувает, — сказал капитан, и язык проглотил. Впереди за туманом, в свете заката чернела огромная туча и тоже заметила их.

— Пронесёт? Сэр капитан, пронесёт?

Сэр капитан, он же матрос, он же кок, он же всё, молча кивнул.

***

А потом их мотало и било, и было так страшно, что морская болезнь отступала. Потом сдох мотор, потом потекло где-то в трюме, потом батарейки у рации всё, и сигнал, что «мы sos»— «всё», и сигнал, что «мы SOS», был какое-то время назад. А в текущее время волна за волной прибегают смотреть, что за дурни забрались на катер, чтоб обойти Ирландию с юга. Не обойти её. Необходима…

Она волновалась, что вещи испортятся. Всё-таки Ральф. Из пробной коллекции. Это не купишь нигде. И если морская вода это испортит — у воды будут проблемы. Поверьте!..

***

Вода успокоилась. Вещи не пострадали. Её дорогой сумасшедший ирландец блевал на корме. Страх ушёл, вернулась морская болезнь. Капитан посмотрел на неё:

— Много ходили?

— Я бегала.

Вот бы вышла за Гантера и сидела бы в парке…

А муж проблевался и спросил

слабым голосом: слабым голосом:

— Сколько до острова?

— Знаете?! — вспыхнул их капитан, — Я не знаю!

Так бывает, когда не уверен в своей правоте и злишься от этого. Он обещал. Он потерялся.

***

Они вышли на Керри случайно. Дизель завёлся всего час назад, но было не легче от этого: так как дизеля — только чихнуть, а они черти где в мировом океане, без запаса воды, но с коллекцией Ральфа.

Шли наугад, потому что у компаса стрелка знает, где север, но катер не знает, откуда считать этот север.

— Там земля! — закричал капитан… Очень рад. Покраснел. Ему сорок, и, как оказалось, потом, он ни фига небывалый, просто папа оставил посудину, и это его первый маршрут. Папа катал туристов от Дан-Лири до Хоута, а этот попёрся.

Но что уж теперь.

Они в Галувее заправились дизелем, и впереди тот загадочный остров, ради которого всё.

И капитан вдруг:

— А знаете, поездом лучше.

— В смысле, поездом? Остров же?

— Поездом я. Вы как хотите. 

И смылся.

И оставил свой катер на произвол.

А произвол двух с Манхэттена страшен. Она всё подсмотрела: как заводить, как рулить, как отвечать в чёртову рацию, на специальном ирландском, в котором понятно лишь «фак» и «фак оф». Вот и вся коммуникация.

Просто.

А дорогой сумасшедший супруг, проблевавшись и выдохнув, снова готов вдохновлять на великие подвиги.

— Ну дорогая, погнали?! Ты же не трусишь?

Хотелось сказать, просто для записи, что дорогая решает вопросики, рулит, а он вдохновляет.

Но и так очевидно.

— Погнали…

Вздохнула, сказала волшебное слово «фак оф» в эту чёртову рацию, дёрнула там, нажала вот тут, — катер завёлся, и они оторвали канат, потому что причал предназначен причаливать, а не парковаться.

— Ой, бля! — пискнул муж.

— По хер, едем, — сказала она и натянула фуражку поглубже. Забыл капитан так сказать.

***

Как сказать, когда в море без ориентиров, по памяти мужа, которому папа рассказывал, со слов своей мамы, как надо: «Сначала на мыс, а потом всё на запад, на запад, и как буруну заиграют, влево бери, там опасная банка, и так влево, влево, увидишь дымок. Это остров. И то не дымок, а туман…»

— Да я поняла!

Она влево давно, и пока совпадает маршрут с описанием. Мыс, буруны, но дымка не видать.

Дизелю, кажется, что-то не так. И у него перебои. Он старый, стенокардия, пролапс митрального клапана, ржавчина в трубах, склероз управления — чего только нет у посудины с именем Рейчел, как у неё. За это и выбрали. Муж-романтик — горе в семье.

— Вон дымок!

«Молодец, разглядел. Хотя какая-то польза», — захотелось сказать, но сдержалась.

***

— А как?..

Катер на траверзе острова, и между ним и прибоем торчат валуны и подводные камни. Скоропостижно темнеет. Свежеет стремительно. «Это Атлантика, детка», — рокочет прибой. Когда пролетали над ней, было не так. Был апельсиновый сок, водка-тоник, ирландская музыка, проспект Aer Lingus: «Влюбитесь в Ирландию». Ирландская музыка. Это такая традиция, что ли, заранее всех доканать, чтобы потом не пугались Ирландии?

— Рейчел, а как мы?

Мужчины. Вот почему её девственность так долго держалась. Может, стоило дольше оставаться в таком положении?

— Может, вплавь?

— С чемоданами?

— Ну мы высушим.

— Ральфа Лорена? Ты идиот?!

Это первое грубое слово в их отношениях. Но nobles oblige. Она капитан в капитанской фуражке. А он идиот. И она тут решает!

— Да к чёрту! 

Дала полный ход и прошла между пенными рифами, как в псалме, с Божьей помощью.

Веришь, — не веришь, а в Атлантике нет атеистов.

Катер упал на песок, как усталый тюлень, завалился на бок, и дизель скончался. Стенокардия его доконала.

— Ну всё, нам пиздец, — брякнул муж. Назови идиотом мужчину, и он сразу такой.

— Ничего не пиздец, где твой дом?

А это тот остров, или они промахнулись? Обошли по периметру. Виды прекрасные, пляжи отличные. Домика нет. Хорошо хоть ручей с питьевой, это в Атлантике редкость.

— Тут есть грибы! Ягоды! О, я совёнка нашёл!

— Его хоть не жри!

— Я что, идиот?

— Кто тебя знает.

— Надо рыбу ловить!

— Так лови.

— Я не умею…

— Мужчины…

Пошла прореветься в кустах. Есть такая потребность у женщины. Наткнулась на дом. Кто молодец? Рейчел, в девичестве Грин!

***

И пошли времена обитания на необитаемом острове.

Первые дни, приборка, ремонт по возможности, вещи Лорена (есть шкаф в этом домике!) развешаны в шкаф, запасы консервов разведаны, макароны и крупы оказались на катере, в достойном количестве. Муж научился ловить, или рыба из жалости клюнула, но они не голодают вообще. Даже печка. Даже вид из окна восхитительный, закат и восход на одном горизонте, этого нет на Манхэттене!

— Нравится?

— Нет. Мы же зачем-то припёрлись сюда? А зачем?

Этот вопрос обсуждался в кофейне. Гантер сказал, что его вот не тянет в Австралию, прочие — местные, только Патрик О’Кавана сбрендил и хочет в Ирландию.

— Это истоки, вы не понимаете!

Все живут у истоков. Эти истоки воняют бензином, бывают туманы, бывает, снимают кино, бывает уютно, бывает паршиво, но что тут такого, жить у истоков?

— Вы не поймёте!

Да и теперь непонятно.

Истоки раскинулись с севера к югу на милю, с востока на запад на две, песчаные пляжи, на одном из которых лежит их усталый катер с миокардом инфаркта, есть сопка-гора, есть лес и ручей, есть даже совёнок и дом, но зачем? Что здесь делает Патрик?

— Может, есть сундук, там сокровища?

— Что?

— Ну фотографии, память… Письма нам из мрачного прошлого…

— Нам?

— Ну тебе.

— Я искал. Нет ничего.

Он же, каждое утро:

«Носки, где носки, дорогая?!»

Искал он…

Нашла.

Пахло прошлым. Сундук провалялся на чердаке хрен знает сколько времени, но застёжки блестящие, петли молчат при открытии, а внутри такое. Забвение спит на бумагах и в промасленных свёртках и намекает: не трогай меня. Но любопытство же. Патрик где-то ходил, наслаждался наследством и не знал, что она делает. Она тоже не знала. Свеча обещала ей час, да она и не собиралась на дольше, но первый же свёрток её потревожил. Там пистолет. Или наган. Или какая-то штука, которую еле двумя, а чтобы стрелять — даже страшно подумать.

— Какая тяжёлая… 

Штука угрюмо блеснула.

Подняла и прицелилась. Сумрак вздохнул. Это же было уже. Неужели не надоело?

Под ним фотографии. Рейчел долго не верила, что человек с пистолетом из свёртка, такой молодой, такой в кепке, в плаще, — такой молодой, такой в кепке, в плаще — это Патрик.

— Очень похож… да. Нет, это он!..

Патрик пришёл перемазанный в глине.

— Я там пещеру нашёл!

Как ребёнок. Как тот, на фотографии. Только этот пещеру нашёл, а тот — с пистолетом. И трупы в ногах, много трупов.

— Когда никогда, даже один мёртвый труп — это много.

Она стояла у катера, пляж, скурила всю пачку, что забыл капитан в рубке, и болтала под нос. Нос болел. Сильно натёрла. Когда ты ревёшь и сопли текут, — поневоле натрёшь.

— Это дедушка? Или прадедушка?

Ветер с воды делал вид, что он не в курсе. Но он был всегда. Он точно знает того человека.

— Что он сделал? Скажи?

Без ответа. Возможно, природе давно опостылел род человеческий. Она просто ждёт, когда это кончится. Были же всякие ящеры, и где они? Какие они, археологи посткайнозоя, что будут смотреть с удивлением на ископаемый род человеческий? Как назовут род человеческий? Дино гомо эректус? Сапиенс как-то совсем не подходит…

Вернулась домой, убеждая себя: «Я Рейчел, я Грин, я просто девчонка с Манхэттена, яхта у папы, у мамы развод, Гантер кофе нальёт, он никогда не стрелял в человека. А Патрик?»

Смещение в сознании.

— Патрик, давай расскажи о себе?

— Рейч, ты чего?

— Ну кто твои предки?

— Ирландцы…

— Подробнее…

— Ладно.

Свеча, темнота, крепкий чай в старых кружках, на улице зябко, у очага замечательно, — так почему бы и нет. Пур клопа… Аллягер, блять…

— Отец переехал в Америку в шестидесятых. Увлекался рок-музыкой, а в Ирландии — жопа с рок-музыкой… Англия рядом, но там англичане…

— А я?

— А ты Рейчел. Короче, женился на маме, у них была группа. Потом развелись, папа запил, мама нашла себе негра, я болтался как в проруби между чёрным и белым…

— Это понятно. А папа отца?

— Ничего ты отъехала! Знаешь, как стрёмно метаться между Квинсом и Покипси?!

— Да ладно, прости. Я понимаю. Но что про папу отца?

— Да я смутно… Убили его.

— На войне?

— Да по пьяни. Отец ещё мелкий, что он запомнил? Выпил в пабе, задрался, прыгнули.

— И всё?

— А чего? Это Ирландия, детка…

— Хоть что-нибудь?!

— Рейчел!

Он вспомнил, как батя рассказывал, что деда пришли хоронить люди в чёрном. Что гроб был под флагом. Что на кладбище в чёрном достали оружие и дали салют.

И один подарил папе Патрика гильзу от выстрела.

— Зажигалка от бати, видала? — достал из кармана. Видела тысячу раз, и только сейчас поняла, из чего она сделана. Все нормальные с газом, а эта латунная, и бензин, и воняет, и плохо горит, но Патрик всё время совал прикурить, и потом сигарета воняла бензином.

— И ты не рассказывал?!

— Это Ирландия, детка. Тут всё такое…

Ну вот. Ну пора успокоится. Просто какой-то бандит — дедушка Патрика. Это бывает. У Гантера дед был гангстером. Так он сказал. Ещё он сказал, что играет на флейте, и Рейчел красивая. Только последнее — правда.

Стояла в воде по колено. Сегодня прибой успокоился, зеркало моря, в нём отражённые чайки, два облака, Рейчел в воде по колено и тот человек, с пистолетом.

Нет, померещилось.

Если брести наугад, этот гад наугад заведёт обязательно.

Это пещера, которую Патрик нашёл. Ну а какая ещё? Остров — крошечный, вряд ли ещё есть пещеры. Зашла. Сухо, приятно. Следы. Это Патрика. Потоптался и вышел, и успел перемазаться. Дальше — темно. Дальше Рейчел сказала себе:

— Ну а что тут такого? — и полезла в темно.

И упала.

***

Очнулась в траве. Хор кузнечиков. В правой руке пистолет, в левой кепка. Всё не её. Очень жарко.

Голоса:

— Сколько вас здесь?

— Я один.

— Сука, врёшь!

— Сука ты, Гантер Фергюссон!

— Ты никогда мне не нравился!

— Это взаимно.

Она поднялась. Кепка и пистолет так тянули к земле, но она поднялась.

Чуть поодаль, в высокой траве, пять человек. Один из них Патрик. Она сразу узнала. Также в глине, молодцеватый, с дурацкой усмешкой, какая бывает, когда ему страшно, но он выбирает идти напролом, не считаясь с потерями. Последней потерей был сломанный нос, кошелёк и ночка в полиции. Грабителей так не поймали. Патрик хвастался, что им навалял. Весь платок был в крови. Рейчел видела этот платок, и когда Патрик пил где-то в пабе. Он — дурак.

Он в высокой траве. Он без кепки, в плаще, руки за спину. Четверо в ряд перед ним. Они в форме, без знаков различия. То ли фри стейт, то ли ещё англичане. Однако она это знает. И почему ей не страшно?

— Кончайте, давайте.

— Не хочешь сказать что-нибудь напоследок?

— Ты что, в романе? Стреляйте, давайте!

Рейчел выскочила, прицелилась, и пистолет застучал. И четверо падали медленно, медленно. Тук, один, тук, один, тук…

Патрик стоял среди смерти и улыбался.

 Патрик стоял среди смерти и улыбался.

Как Патрик из Квинса. Как в тот первый раз, когда целовались, и он всё не мог оторваться, а когда оторвался — смотрел на неё точно так же: «Моя…» С любовью и гордостью…

— Рейчел, ты как? Ты не ранена?

— Патрик, кто они?

— Всё же задело… Развяжи меня. Я осмотрю…

Развязала. Он осмотрел очень нежно. Так очень давно Патрик О’Кавана её не осматривал.

— Патрик…

— Да не, всё в порядке. Давай их обыщем.

У трупов в карманах нашлись сигареты и спички. Они закурили. Сидели в траве, чуть поодаль от бойни, смотрели чуть поодаль от бойни, смотрели, как солнце склоняется к западу.

— Воздух такой… Страшно хочется жить.

Рейчел, а может — Рейчел, а может, поженимся?

— Патрик, так мы…

Но заткнулась. Не он. Не муж Патрик. Слишком живой. Слишком здесь и сейчас.

— Я согласна.

У фри стейт оказалась машина, а в ней всякого, в том числе лейка.

— Смотри, что нашёл! Сделаем фото? Ты умеешь?

— Она изучала когда-то устройство старых фотоаппаратов.

Он встал среди трупов. Она не смотрела в глазок. Просто кнопку нажала.

***

Очнулась в пещере. Закат. Слышно Патрика:

— Рейчел, ты где?!

Отблески факела.

Отзывалась.

Он ворвался:

— Смотри, что я сделал! Смотри, как горит!

Это Патрик-ребёнок. Он её муж. А ещё есть один, он лежит на кровати в деревне с непроизносимым названием, громко храпит, потому что венчание, свадьба, первая брачная ночь так утомляют. В тот день было многое. Их загоняли фри стейт, как на охоте на зайцев. И Патрик толкнул её вниз по склону: «Беги! Я один разберусь! Пистолет!

 Я скажу, что просто за торфом иду!»

«Кепку-то?!»

«Это на память тебе».

Побежала, упала, ударилась. Во фри стейт оказались знакомые. Вместе учились. На гражданской войне не бывает знакомых-приятелей. Ты либо с одной стороны, либо нет. Оба были ИРА, оба чёрт знает что не поделили, но у войны есть суровая логика. Ты или он.

И вот он. И три товарища. Вроде из Дублина. По акцентам похоже.

И вот все мертвы. И вот она смотрит на факел, довольного Патрика. Катер лежит на боку. Их судьба предначертана. Рейчел Грин из Манхэттена оказалась на острове, чтобы узнать себя. «Рейчел» — прогулочный катер — оказалась на острове, чтобы остаться навечно, пока ржавчина не разлучит его с миром. Патрик Кавана — просто балбес, очарованный выдумкой маркетологов и турагентств.

Чёртов остров!

***

За ними пришли, как говорят моряки. Капитан-дезертир получил по башке от отца и вернулся за катером. Вместе с отцом. Морда в слезах, подзатыльники сыплются:

— Ты идиот! Дизель угробил!

— Ну папа! Они же…

— Они идиоты с Манхеттена, а ты местный! Ты виноват! Идиот! — подзатыльник.

Команда тактично молчала. Сундук не взяла. Про него не сказала. Ещё раз зашла на чердак и на обороте прочла: «Патрик, прощай». Женским почерком. «Рейчел».

Куда она делась в том времени?

 Бабушка Патрика была просто женщиной из Галувея, терпеливо сносила, когда он был пьяный, когда бил папу Патрика. Он же ИРА, он герой. А зарезал его Гантер Фергюссон-младший. Сын того Гантера. Месть за отца.

Кстати. У Гантера, что в Манхэттене, фамилия Фергюссон. Но лучше не думать об этом.

— Скажи, было здорово?!

— Да… 

«Пошёл ты», — хотелось сказать Рейчел Грин, дочке нейрохирурга, у которой есть домик для кукол в три этажа, три собаки и пони, и яхта отца, и кредитные карточки, и мрачная тайна, в которой она так желала мужчину, за которого она стреляла в людей.

Патетично? Трагично? Для книги — сентиментальная хрень. Но пока до сих пор пистолет, как ребёнок, толкается в правой руке, прошлое будет реальностью.

***

Гантер сказал, что будут хранить календарик с Ирландией возле сердца, в нагрудном кармане.

— Дурак. 

Улыбнулась. Кофейня пропитана запахом. Здесь на Манхэттене столько всего, столько всего несерьёзного. Люди живут, наслаждаются этим. Очень хочется так же.

— Гантер, скажи. Вот ты Фергюссон, а почему?

— Мы из Ирландии тоже. Деда убили на гражданской войне, и мы переехали. Так что, Рейчел, спасибо за календарик. Можешь его подписать?

— Гантер, Гантер…