— Да я хрен его знает, — развернулся неторопливо и пошёл по гравийной дорожке. Сзади него лязгали, видимо, заедавшим затвором.

Кладбище гладил туман. То есть пальцы тумана нежно касались крестов, и мурашки бежали по заросшим холмам, под которыми точно лежат. Он, может быть, тоже. Скоро.

Вдалеке за дорогой, праздничный город брызгал салютами, люди шли в кабаки, всполохи, волны на Лиффи, кораблики гордые, несут транспаранты: «Конец».

Ёмкое слово, за ним столько много всего, что иногда лучше не знать, после чего оно. Лучше бы сразу — конец.

***

— А потом будет снова весна, а потом будет лето, и мы проведём это лето на острове, голые, будем сидеть у костра, жарить рыбу, что днём наловили, смотреть на закат и не помнить об этом.

 Она говорила, а он всё курил и думал об этом. Никак не отпустит.

Война как чума. Если ты заразился, либо ты в форме, и выживешь, либо не выживешь, и тебя найдут в перепаханном поле, чтобы отдать тебе почести.

— Это для генералов, — говорила она, — А мы кто?

«А мы люди», — он думал крамолу, и это шипело на мысли, и било когтистою лапой за них. Он презрительно щурился. Что это сделает? Он уже на войне. Дальше некуда.

Дальше бежали ноябрьские ливни, за ними зима, а за зимой распутица. Франция тонет в грязи, что зимой подмерзает, весной раскисает, летом сохнет, но никуда не девается.

— Я схожу за обедом… 

Она очень странная. Чёрт её дёрнул поехать за ним в это месиво, стать медицинской сестрой, разделить с ним окоп и ходить за обедом.

Пайка не хватает на раз, но она умудряется выкроить суп, что-то второе, напиток, назвать его гордо «обед», сервировать импровизированный стол из ящиков, в которых когда-то жили снаряды, но они все мертвы.

Ими стрельнули: Бух.

Он назвал свою пушечку Бух, потому что она только так и умела. Расчёт состоял из неё и пяти человек, но поскольку война очень жадная, пять человек сократились до двух. Медсестра не считается в принципе. Но в их ситуации каждый считается. Пушка Бух, медсестра и ефрейтор.

Он ефрейтор, так странно, ведь он был рождён просто мальчиком, рыжим, косым до семи, после без косоглазия, после дрался за школой, после курил втихаря от отца, а когда отец умер, курил на поминках, и мама смотрела с упрёком: «Куда ты торопишься, сын?». А он жил. Есть такая катушка, на ней всё намотано: жизнь, приключения, смерть где-то там, ближе к центру, может что-то ещё, после смерти. Не думал об этом. Зачем? Жизнь — чтобы жить, смерть — чтобы смерть, всё в своё время.

И вот его Бух, медсестра и окоп.

Очень давно не стреляют. Война где-то там, роет землю снарядами в поисках новых покойников. Он в отношениях медового месяца. Странно жениться в окопе, но если подруга со школы ещё, поехала чёрт-те куда за тобой, чтобы однажды сказать после обстрела:

«Патрик, будь моим мужем», то как не жениться?

Мимо бежал капеллан, живот прихватило, и уделил им минуту. Всё-таки свадьба.

— Властью, данной мне… Всё, побежал, не могу…

Два кольца от гранаты, всё точно нашёл по карманам, глоток неприкосновенного виски из фляжки и пушечкой Бух наугад. Как салют на закате.

С той стороны поддержали, даже бризантными, взрывы — цветы, облака — это гости, и солнце склоняется к мысли, что хватит светить, надо день погасить, чтобы эти сошлись наконец, стали ближе друг другу.

Стали. Пушка смотрела стволом куда-то в нейтральную сторону. Не её это дело.

***

— Понять и простить, мы уничтожаем железки, а они же невинные, — моет ствол тряпкой с мылом. Зелёный блестит, пушка стесняется, всё-таки новой хозяйке окопа надо бы объяснить, что они на войне, а война — это грязная штука.

Но может и шепчет:

— Ну вот ты и чистая. Если и делать хорошее — будет хорошее.

Он так не считает. Он знает, что Бог разберётся, но пока Он не начал, люди спешат натворить.

Он был в рукопашной, он убивал, его пушка наверняка что-то смогла разорвать на сто тысяч кусков, но не в этом проблема. Война поселилась в башке, назвала себя «Это», и как хозяйка распоряжается:

«Это сюда. Это неважно, а это что? Фу! Мы же где? Здесь не место!»

И детство, и счастье, что было когда-то, куда-то девались. Осталась она, пушка, окоп, который его медсестра украшает, как может цветами, цветными осколками техники… Если снаряд упадёт, будет месиво, в котором найдут их тела, и цветы, и цветные осколки, и кто-нибудь из похоронной команды вздохнёт: «Цветы-то за что?..»

Он романтик и толстый в очках. Таких не берут убивать, но берут хоронить.

А Бог разберётся. Когда-нибудь…

***

— Эх, суп остыл.

Суп, две гнутые ложки и бухло в тёплой кружке. Сентябрь распоясался, жарко, и солнце слепит, даже жирные мухи, что оборзели на гнили, лениво жужжат где-то там за окопом и не падают в суп.

— Зато виски нагрелся.

— Ага.

— Будем?

— Будем.

Они уже чокнулись определённо. Весь мир поделился, и все ненавидят друг друга. А эти сидят на лафете, пьют тёплый виски и смотрят на суп из того, что послал интендант, при раскладке урвав часть себе, часть командиру полка, часть приятным знакомым.

Война просит жертв. Раньше думал, что требует, но прояснилось: она ничего без людей. Она просит: «Пожалуйста, жертвуйте. Вы же люди, вы же хотите, чтоб месть, чтобы правда, чтоб справедливое всё, что ещё вам может понравиться и повести на убийство? Ага, завелись? Возбудились? Давайте. Пожалуйста, жертвуйте!»

И понесли свои мощи. Алтарь переполнен, земля на три метра из трупов. Нейтральная так нашпигована, что по ней просто страшно ходить. Если Бог существует, и в последний момент этого времени все воскреснут, эта нейтральная будет кипеть от восставших. Что они скажут друг другу? Видимо, Бог только такое может снести. Он же с ни с кем не воюет.

Потом будет мир, передышка в войне, и какие-то люди придумают песни и книги про то, как герои спасли от врагов, и если случится ничья, то герои с одной стороны станут врагами в другой, и чтобы не путать, их припишут к стране. Будут давать на границе путеводитель, в котором написано: «Так. Этот список — герои, это враги, не перепутайте».

И так будет временно, а потом повторится.

Война, как искусство, имеет сюжет. По нему, если плохо — потом хорошо, если вдруг хорошо — это временно, и потом станет хуже.

Их медовому месяцу нету конца, их квадратные мили спят в перемирии, где-то стреляют, и кажется — это театр, пусть военных, но действий, которых по правилам — три, и у них есть конец, с аплодисментами. Он бы зааплодировал и прекратил эту пьесу, но кажется… Нет, он не хочет. Привычно всё плохо, всё как обычно, и если закончится, что он будет делать? Поедет домой с молодой? Скажет маме: «Женился»? Будет работать в полях, вспоминать эти дни, пить на поминках и понимать, что люди дожили до старости и вышли в тираж лотереи, где выигрыш — рай, а проигрыш — просто земля… Понимать, что мог бы стать пеплом, мог глиной во Франции, но не стал. Упустил opportunity, как говорит лейтенант их расчётов. Он дальше, чем Бог, он по телефону, который стоит в блиндаже интенданта, и к нему допускают за такие заслуги, что медалей не хватит на них, и по нему говорят с лейтенантом, который скучает в тылу и философствует:

«Вы, молодой человек, не учились в Сорбонне. А я учился. Французы — прекрасные люди, немцы — прекрасные люди, мы прекрасные люди, но всё бесполезно…»

Он лейтенант. Патрик простой, от сохи, Донегол и пять классов образования, видимо, да. Быть зарытым во Франции — это судьба.

А она? Что с ней сделать такого, чтобы она ни при чём, в старости, с кучей детей, в серой шали стоит у ограды и смотрит, как солнце готовится клюнуть Америку красным восходом.

Как её сбагрить? Пока случайный снаряд не прилетел в их расчёт и не устроил здесь месиво?

***

Не получилось. Он уболтал лейтенанта, что медсестра без образования, и не имеет здесь права, и вышел приказ поехать на курсы или к чёртовой матери Дженни, жене Патрика Кавана, ефрейтор от артиллерии, а расчёту придать пополнение, чтобы пушка стреляла, а Патрик служил, а не это вот всё!

«Устроили месяц медовый! Охренели совсем!» — кричал телефон, и интендант изменялся в лице. Патрик довольный, сработало, Дженни поедет с войны.

***

В Донегол не доехала. Не написала. Мама писала, что родители Дженни тоже не знают. Война забрала или Дженни решила, что на хер такая семья — непонятно, но Патрик доволен. Теперь он один, он тет-а-тет с этой войной, и может предаться такому разврату, что всем станет страшно, особенно ей! Он её трахнет жестоко! Он будет трахать её, пока та не загнётся! Он или сдохнет, или затрахает эту войну!

Было не очень. Война не сказала, что ей не понравилось, быстренько кончилась где-то в Компьене, их полк расформировали, сняли с довольствия, он долго ехал перекладными домой, но застрял на окраине Дублина.

Страшно напился, словил озарение, что теперь он ответственен, чтобы война повторилась. У них отношения, и они не закончили. 

— Важно начать, а повод найдётся потом, — говорил собутыльнику.

Тот был за мир и предлагал выйти и разобраться.

— Ты не убьёшь меня, ты же за мир.

— Это посмотрим ещё! — кипятился за мир.

— Да чего тут смотреть. Я с войны только слёз, я-то знаю…

Но вышли из паба.

И оказалось, что пацифист не один, и он из ИРА, и у них есть оружие, и они очень решительны по поводу мира.

— Серьёзно? Убьёте за мир? — он спросил, понимая, насколько смешны пацифисты. Война продолжается спорами, и споры везде.

— И убьём!

— А убейте. Вы знаете, ладно, так лучше. Минус один.

Он не знает, есть ли кто ещё, кто с войной переспал, и ей не хватило, а значит, вернётся за продолжением похотливая сука. А значит, убить его — способ хоть как-то её тормознуть.

Они вышли на кладбище. Он впереди, трое сзади. У них пистолеты. Им кажется, что они взяли жизнь под контроль. Очень наивные… Дети. Пусть его кровь будет последней на этой планете.

— Давайте вот здесь.

— Погоди. Ты как будто бессмертный…

— А хрен его знает. Может — бессмертный…

P.S.

Дженни жива, вышла замуж по новой и, кажется, счастлива. Муж знает о Патрике. Дженни верит, что Патрик во Франции, сидит на лафете и смотрит на суп. Копит на Францию.

P.P.S.

А на небе, в архивах истории, том «Мировая война», дополнен пометками:

 Зачёркнуто: «Гитлер», вписано: «Кавана». 

И пока без войны.