Два человека славно потрахались, и я появился. Вот и вся информация.

Мне так сказал бомж. Мой товарищ. Я тоже бомж. Мы живем в Петербурге. Это красиво, когда ты нормально одет, сыт и выпил. Мы выживаем тут от рождения и никогда не были сыты, одеты, и нам не красиво. Нам нормально. Чердак с видом в центре. Подвал с видом в центре, от Фонтанки до Грибоедова — наша земля. А остальные живут от зп до зп или владеют имуществом, которое их поглощает в своих пыльных недрах. Недвижимость, деньги, отношения, должность, семья… Человек предполагает, а Петербург располагает и играет в таро, где карты: недвижимость, деньги, карьера, семья. Хлоп — и выпал туз пик. Хлоп — и бомж. Мы видали таких. Растеряны, бродят по улицам в поисках двери обратно, а двери закрыты. Ты выпал. В колоду уже не возьмут. Мне не жалко. Мне не с чем сравнить. Я всегда был такой. И я буду такой.

 Небеса уготованы чайкам и облакам. Их там много. А мы на земле. И в землю отыдеши, как сказал один поп, подавая нам мелочь.

— Потом всех утешат, не переживайте. Всему есть конец.

Он живет ради этого. Странно. Как в фильмах на титры прийти и наслаждаться: «Смотрите! И этот играл! И эта!»

Я свою жизнь проживаю сейчас. Что будет завтра — мне не важно. И надеяться, что никому не важно. А то вдруг этот кто-то заранее сделает гадость, чтобы мне было плохо. Или товарищу. Или той бедолаге, что обманули и бросили, и она теперь с пузом спит на лавочке в парке. И ей говорят:

— Женщина. Парк закрывается. Идите домой.

А ей некуда. И она умоляет оставить ее на скамейке.

Иногда разрешают. Иногда предлагают ей отработать право спать на скамейке.

Я бы убил их за это?

Да нет. Тоже люди. Только пока при оружии, власти, а когда-нибудь… Но кто я такой, чтобы придумывать завтра.

Мой товарищ когда-то был плотником, и жена, и семья, но все разом пропало. Жена умерла, дети пошли на рыболовецкое судно, там деньги, и, видимо, деньги их взяли в заложники, так как ни весточки, а он в Питере, как и мечтал в доисторическом времени, когда уезжал сюда из родного чего-то ничтожного из глубинки.

Сошел на Московском вокзале и заорал:

— Детка, я в Питере!

Проводница сказала:

— Дурак, не ори, шесть утра. 

А какая девушка улыбнулась и стала женой ему. И вот умерла.

«Мы бродяги», — он представлялся гордо полиции, пьяным богатым придуркам, которым вдруг интересно, а как так живут, девицам, что говорят: «Есть зажигалка?», а сами ревут, потому что их бросили, и для них это драма. А драмы-то нет. Есть просто жизнь без ожиданий.

Жизнь на улице праздник. А в Петербурге — праздник вдвойне. 

— Есть сигаретка?

— Тебе уже нельзя. Ты беременна.

— Пусть. Все равно уже…

Бросил, бросили, бросила. Люди как мячики. Лишь бы в чьих руках, даже если в ногах, но все равно чья-то, чей-то — там пусть пинают, бросают. Потом подберут. Обязательно.

Меня не бросали. Сразу родили — и пока, до свидания, и на помойку. Реветь. Кто-то дал выжить. Потом он избавился — спасибо, умеющим ползать. Потом серия приютов, дом ребенка. Что за сарказм. Потому что там для ребенка — только название, и вот улица. Здравствуйте. Я всегда был на улице. А приюты — как перерывы. Детский лагерь на лето. Да, спасибо, кормили. Это было так прекрасно.

И вот она, брошенка. Начинает курить. Глупо и дорого.

— Не, я не дам.

— Ладно. Спасибо.

— За что?

Села рядом и рассказала.

.

Жила-была девочка без папы и мамы, но с квартирой в предместии Купчино, и горя не знала, поскольку пособие. Крыша над головой и приятели. Один даже понравился. Ей почти восемнадцать, еще девять месяцев — и в загсе распишут. За ручку ходили, ни-ни до регистрации, даже не целовались. Она прописала в квартиру — будущий муж, что такого? Он все оформлял. Дооформлялся.

— Задержка, пошла. Но я не спала!

— С ним?

— Ни с кем! Я ни разу! 

Краснеет. Сидит на картонке с видом на Герцена и краснеет. Огромный живот. Мы на чужой территории, но раз такая история, еще посидим.

— Я к гинекологу. Он подтвердил.

Бывший узнал и разорался: «Ты мне изменяла!» И выгнал на улицу.

— Но хата твоя.

— По бумагам — его уже.

Верткий.

Живешь тридцать лет и понимаешь, что все начинается с этого. Это мое. Ты моя, ты тоже мой… и поехало. Мир поделили на части, и кому не достался хороший кусок, отнимает у слабого, тот отнимает в ответ у кого послабее, и все замыкается. Мир — неделим. Мы идиоты. Два факта, с которыми жить.

— Почему ты на улице? Пошла бы в полицию?

— Да все законно у них. Он сам из полиции. 

Здорово. Совесть ценою в квартиру в предместии Купчино.

— Ну покури. Хотя нет, а ребенок?

— Родится и будет страдать… как я. Ему это надо?

— Так спроси у него.

— Смешно пошутили. Я представил: рождаешься, а тебе в рожу камеру: «Здрасьте. Вы такой-то такой-то, у вас есть страна. Происхождение. Вот вам анкетаа, там чекбоксы, отметьте религию, все опции вредных привычек, не более пяти, иначе страховки не будет. Итак. Как вам нравится жизнь? Какими вы себя представляете лет через тридцать?» А ты: «Ну вас нахер, полезу обратно!»

«А уже не получится. Мама рожала, старалась, ей хватит всего этого». Ты такой: «Жизнь… Хм… А надо мне?» И умираешь… Все равно же в конце.

Товарищ пришел. Где-то шлялся, что-то украл, и вот сделал:

— Лошадка, держи… – дает той беременной.

— Это мне?

— Ты уже старая. Животу твоему. Будет мальчик. Поскачет.

— Откуда ты знаешь, что мальчик?

Мы все на «ты». Мы бомжи. Мы уникальные. Вы — для толпы.

— Да сказал тут один. Я иду по Сенной. Ножик спер, ищу подходящие доски.

— Да, там же ремонт.

— Не сбивай. И, короче, мужик-кришнаит или кто он. Такой, в простыне.

— В желтой?

— Да погоди ты!

— Если в желтой, буддист.

— Да мне пофиг. Тычет на ножик: «Сделай коня. Будет мальчик».

Все боятся меня, когда я с ножом. А этот не ссыт, тычет в ножик.

— Какой еще мальчик? – я говорю.

— Девица родит,. будет мальчик. И он будет крутым.

— Бизнесменом?

— Круче.

— Президентом?

— Не смеши меня, Ося… Круче всех президентов. А я Ося, прикинь, он заранее знал! И я поверил ему. И сделал коня.

На.

— Спасибо… — прижала к груди, сигарету не просит. — Ну хоть это.

Как говорят у бомжей: Ося взял под крыло. Разница в возрасте, никаких отношений, к тому же беременна, но заботится. В церковь пошли, попросили ребенку там всякого. Там, конечно, послали на промысел Божий и еще обозвали: «Семейство святое. Плодят нищету!» 

Мы попали на кладбище. На Васильевском. Тихо. На протестантском особенно. Склепы старинные. Хочешь — любой выбирай. Выбрали самый сухой и подальше от всяких экскурсий любителей готики. Ночью костер, днем на промысел — есть что надо. В церкви сказали: «На Божий». А мы на Сенной, там многолюдно, узбеки не жадные, грузины понтуются перед своими блондинками, мажоры нальют и дадут самокрутку, туристы же из жалости деньги суют — их Питер еще не испортил. Короче, живем несколько месяцев.

И тут ей рожать. Все нормально же было! И как? Склеп для покойников. А в приемном покое ближайшей больницы — Покровская, что ли — сказали: «Во-первых, у нас не рожают, а во-вторых, где прописка?»

— Ну, женщина! Вы же женщина!

— И? Наши бабки рожали. Все бабы рожают. Справится. Вон, молодая какая!

Вернулись на кладбище. А что делать. Еще принесло полицейских с облавой. Ищут закладчиков, а тут нет никого, кроме нас в старом склепе, на котором написано: «От благодарных жителей города».

— Как хоть зовут человека? — спросила она перед первою схваткою.

— Лазарь, что-то там.

И она закричала:

— Лазарь, Лазарь, вставай!

— Ты чего?

— Так не поймут, что рожаю. Подумают — пьяный упал, и его поднимают товарищи…

Очень умно.

Родила. Как предсказано — мальчик. Товарищ стоял на коленях с пуповиной в руках, и не знал, что с ней делать.

— Режь! — попросила, теряя сознание.

Так он и сделал.

Спала, спал ребенок. Светило созвездие полицейских фонариков. Один из них вышел на нас полицейским чутьем.

Заглянул внутрь склепа:

— Бомжуете?

— Да.

— Наркоманов не видели?

— Некогда. У нас тут рожали.

— Ого. Чей ребенок?

— Ничей.— Бедолага.

Фонарик пропал. Голоса:

— Ребята, поможем роженице?

Шепчут снаружи:

— Ну зачем ей часы?

— У меня только карточка!

— У меня бутерброд…

Снова фонарик:

— Короче. Немного пока, но на первое время. Держите.

Часы из дешевых, рандоль, проездной на метро, деньги монетами и бутерброд.

— Благодарю, мужики.

— Хули, волхвы, — посмеялись и двинули дальше искать наркоманов-закладчиков. В щелку склепа светила звезда. Пусть человек, что родился, станет крутым. Самым крутым. Человеком.