– Ничего-ничего… Договоримся…

В стенку стукнули:

– Да не договоришься ты с ней!

Это соседка. Недавно заехали. Соседка и кошка соседки. У нас коммуналка, все надоели друг другу, а эта с порога:

– Привет, дорогие соседи!

И кошка ее: мур-мур-мур…

Кто-то угрюмо прошел в туалет, кто-то прикрыл плотнее дверь в комнату, слепая старуха из комнаты у туалета скрипнула:

– Кто там? Опять затопили?

И всё.

Я сидел в своей комнате. Утро, еле проснулся, и пока никого. Хорошо. За окном моросит. Автомобили ползут по делам. В них водители спят. Автомобили их отвезут  по работам и встанут болтать на стоянке о водителях: А мой вчерашний вчера учудил. И не говорите, коллега.

Пока я один, что-нибудь сделаю. Посуду помою. Гора накопилась на подоконнике. Вид закрывает.

Вышел с горой и тут входит. Чуть не рассыпал. Она подхватила кастрюлю и сковородку и улыбнулась:

– Сосед? Симпатичный.

Да ну. Я в эти игры уже не играю. Наигрался.

Смылся я на кухню, вымыл кастрюлю и сковородку. И тут заскрежетали ключом. У нас три замка. Один общий. Один установили недавно, и не договорились еще, кто сдаст на ключи, и один исторический. Коммуналка когда-то была огромной квартирой, в ней жил инженер, до сих пор на табличке написано: «В. И. Н., Инженер» и многоточие, так как табличка сломалась, и поэтому неоднократно закрашено в три исторических слоя или в пять, или в десять. Не колупал. Просто страшно представить, что можно отколупать.

Город нелегкой судьбы на болоте. Я бы сжег такой город. Но когда заносило сюда, я представлял по-другому. Я представлял, что здесь буду творить и удачно женюсь, и буду счастлив. Все было. Было. И потому так скрежещет ключом в третьем замке.

Бросил посуду, кара соседей мне не страшней, чем ее. Моей. Кто она мне? Но точно моей, пока смерть не разлучит.

Успел еле-еле. Шмыгнул в комнату. Сел на кровати. Руки сложил на колени. Ну все. Я готов.

Входит. Ставит на стол сумку с покупками.

– Ну, распаковка?

– Давай.

Мы на ты. Это она так решила. Я ничего не решаю. Я смотрю распаковку.

– Итак, молоко. Молоко — это полезно. Это конфеты, но по одной.

Я киваю.

– Это тебе сигареты. Если захочешь курить. Я взяла наименее вредные. Но ты же не хочешь?

Киваю.

– Это мое. Это  тоже мое, а, мыло, веревка, в антикварном купила тебе…

Пауза длинная, слишком длинная, чтобы быть шуткой.

– Я пошутила. Шторы хочу постирать. Запустил ты жилище.

У нас в коммунальной квартире есть ванная комната. Там три стиральных машины, можно стирать сколько хочешь, и порошки всех мастей и гель для стирки, и всё. И моя не улыбается. Смотрит прямо в глаза и говорит, пошутила. Я не моргну.

– Ну как хочешь. Молоко убери в холодильник. Ну как ты?

Села напротив. На табуретку. Комната три на четыре, вдоль длинной кровать, в торце видно улицу. В середине лампа свисает, под ней табуретка. На тарелке она.

– Нормально, я выспался.

– Надо же. И без кошмаров?

– И без кошмаров.

Я вру. В детстве учили, всем имеющим власть ври, в глаза не смотри, чтоб не выдать себя, и не показывай деньги. Я пытаюсь так делать с ней.

Потому что мне снилось, что я почему-то свободен и не знаю что делать. Выживать не получится, потому что не надо, выяснять отношения тоже, потому что их нет, ехать куда-то нет смысла, потому что где я — уже всё имеется, и я не знаю что делать. Кажется, это уже говорил. Я не знаю, что делать. Самое страшное.

– Ладно. Ты молодец. Спишь без кошмаров. Ложись. И подвинься, я тоже хочу…

И когда потемнело на улице, и машины включили фонарики, чтобы везти маленьких слабых водителей в их кроватки в квартиры, а потом говорить во дворе проезжающей технике: Тише вы! Люди же спят! — я остался один. Она всё  же уходит. У меня есть кусочек личного времени. Я пытаюсь тянуть его сколько могу. Я пытаюсь впихнуть в него жизнь. Не всегда получается.

В дверь постучали. У нас в коммуналке обычно с ноги, все же свои, все же друг друга не любят и чего церемониться.

– Да?..

– Чаю хотите?

За дверью она, новоприбывшая.

– Да… — неуверенно.

Это же жизнь? Ее живут как-то так?

– Ну тогда приходите…

– Когда? 

В Петербурге не принято всё. Прийти просто так, прийти без звонка, сказать что-то личное, трогать людей, если ты не в отношениях с ними, да и в отношениях тоже трогать нельзя, если ты не готов или другой не готов. А никто не готов никогда. Тут так принято. Господи, я бы сжег этот город! Но время упущено…

– Здрасте, — стою на пороге. Горит лава-лампа, кошка лежит на полу в позе хоппа, хозяйка сидит на диване, в руках у неё чашка и бутерброд.

– Заходите, садитесь!

– Куда?

– Можете к кошке. Можете рядом ко мне.

На диван. Определенно. Я не могу, когда кошки делают хоппа. В этом что-то интимное, и я стесняюсь.

– Держите, — дала бутерброд.

– Он надкусанный.

– И?

Откусил. 

– Очень вкусно.

– Вы врете?

– Ага.

– А напрасно. Это вредно…

И я просидел там до сна. Мы смеялись над кошкой. Кошка корчила морды, чтобы смешить нас. В ней ни тени зазнайства. Не петербургская кошка…

Уснул и проснулся. Проспал. На табуретке сидит уже. Строгая. Сжатые губы, руки в карманах, глядит осуждающе:

– Ну, как спалось?

Я в растерянной позе, в трусах, одеяло упало и голые ноги покрыты мурашками. Я захвачен врасплох. Я кусочек белка во Вселенной, не приспособленной для таких кусочков белка. Я случайная слизь на теле истории, зверя, что несется от первого взрыва в конец мироздания, разнося энтропию-чуму каждому атому. Мне. Петербургу.

– Хорошо.

– Хорошо, хорошо. Так-так-так…

 Встала, ходит по комнате. Мне с кровати видно неба кусок, в нем ворона преодолевает пространство от тучи до тучи. Как будто переплывает лужу синего.

– Ну, так и будешь лежать? Вставай, одевайся. На кухне поди за тебя посуду помыли…

Я вышел на кухню, просто чтоб выйти. Посуда помыта. Слепая старуха трет последнюю чашку.

– Простите. Забыл… — какой же я жалкий.

Никто в коммуналке не оставляет посуду на кухне. Вдруг ее проклянут, и ты перейдешь в отдельную.

– Да чего. Видно такая я судьба. Так уже мне предназначено.

– Бабушка, пить! — в приоткрытую дверь в старухину комнату видно кресло-каталку, на ней человек в неестественным позе с детским голосом. Никто никогда в коммуналке не видел его. Я вижу впервые.

– А кто там у вас?

– У меня все приписаны. Не придерётесь!

– Да я просто…

– Всё у них просто! Внучка, сейчас!..

Не прояснилось. Но волновало. Вернулся с посудой, пока расставлял, думал о девочке в кресле-каталке. И только когда дверь захлопнулась, я понял, что все это время не обращала на нее никакого внимания. И она просто ушла. Так не бывало. Сел на кровати. В дверь постучали. Вернулась?

– Сосед, помоги нам…

Она, новоприбывшая.

– Да? — высунул нос. Вчера мы смеялись над кошкой вдвоем. Но мы не в таких отношениях, чтобы дверь нараспашку.

– Дашеньке плохо. Марья Ивановна она не справляется. А без тебя я боюсь…

Слепая старуха держит ножки ребенка. Я навалился на грудь. Соседка пытается капать капли от судорог. Капает мимо ложечки. Я еле справляюсь с ребенком. Ей восемь лет и она понимает, что не управляет собой, но даже не может сказать, только зубами скрипит, только плачут глаза, голубые как небо, что в Петербурге бывает раз в десять лет, то есть сейчас. Я задыхаюсь от жалости.

– Все, получилось! — капли попали в ребенка. Он успокоился. Сели. В поту, запыхались. Старуха сидит на полу и стучит себя в грудь.

– У вас плохо с сердцем? — спросила соседка.

– Да если бы! Вот бы я умерла! Вот бы я умерла… — вой такой, будто дохнет собака, которую сбили. Только собака скоро умрет, а старуха никак.

Родители бросили Дашу, потому что такая, бабушка есть, а совести нет. Бабушка еле справляется. Коммуналка  безмолвствует. Каждый себя бережет. Для чего?

Ночь свалилась на голову и не заметил. Погиб до утра.

Щекотно. Проснулся. Стоит надо мной. Держит веревку. Кончик веревки щекочет лицо.

– Я тебе говорила, что пошутила?

– Так я пошутила, что пошутила.

Зачем она мне? Откуда взялась? Я настолько привык, что она есть, что забыл про такие вопросы.

Ушла, разобидевшись. Сложила алтарь из веревки и мыла на табуретке и хлопнула дверью.

Я лежал на кровати, чесался. Похоже, что у меня аллергия на кончик веревки.

Надо что-то решать. Во-первых, с ребенком. Во-вторых, со старухой. В-третьих, с соседкой. В-четвертых, шторы пора стирать. И окно помыть, и сходить куда-нибудь, съесть неполезное. Выбросить к черту наименее вредное. Что-то еще?.. Что-то… Она!

Про нее я забыл!

Потому что старуха и внучка. И самое главное — потому что соседка. Мне надо расстаться с моей. Не такие у нас отношения, чтобы беречь. Только как?

***

Я скажу, что влюбился в другую… Но какая ей разница? Она же не любит меня. Тогда я скажу, что она надоела, и мы…

В стенку стукнули:

– Да не договоришься ты с ней! Просто гони!

– Ты все слышала?

– Да. Стенки тонкие.

Да. Раньше наша квартира, где жил инженер, состояла из зало, как тогда говорили, прихожей, трёх комнат детей, будуара, комнат прислуги и кухни. Когда-то моя и соседкины комнаты были зало. По лепнине понятно.

– Извини, мы тебя потревожили…

– Погоди, я сейчас. 

За стеной завозились, ударили, образовалась дыра. В ней виден глаз. Он кричал:

– Нет никаких ваших «мы»! Нет никаких отношений у вас! Ты хоть помнишь, как все начиналось?!

– Я не помню.

Я помню. Я однажды купил все, что думал, что надо, потом, что хотел, потом просто так, потому что могу. Потом все попробовал, думая — это предел моего личного счастья, и он оказался пределом. Моего. Личного. Счастья.

Такого ничтожного, в капле белка на безжалостном теле истории, что несется к концу мироздания, разнося энтропию-чуму каждому атому. Мне.

Я тогда осознал. Я пожалел, что я осознал. Я испугался. Свернулся калачиком. Спрятал себя от реальности, и появилась она. Села рядом. Погладила слабое плечико:

– Спишь? А, не спишь. Ты не бойся. Я не брошу тебя.

И не бросила. В начале медового месяца я упивался сентиментальностью, грустью, поэзией осени. Я наслаждался своей осведомленностью в чувствах. Я думал, что я понимаю суть бытия. Оказалось — все просто. Она — просто доит меня. Пока я живой — она упивается. И видимо кто-то другой появился, потому что все чаще она намекает: Пора. Заверши свое тело.

Я на распорядитель своих похорон. Они затянулись. Яма готова, вот я – готовый покойник. Вот я – распорядитель, вот я – вдова с хитрыми глазками, что уже приглядела другого кандидата в покойники, ведь ее кредо – вдова. Вот я священник, отпел себя, уговорил себя жить в будущем веке, а в этом все ждут, когда все закончится, чтобы пойти выпить пива на перекрестке Большого с Девятой, в пивнухе, где пьют, чтобы подраться и поцеловаться потом. Круговорот отношений. Редкое в Питере. Только в пивнушках.

И я не готов. Оказалось — живу и мне нравится. Надо же…

***

Завтра у бабушки Марьи Ивановны день рождения. Даша и я нарисовали подарок. Я — контуры, Даша — цвета. Мы с Наташей сломали стену между нашими комнатами. Теперь это зало. Соседи боятся сказать что-то против. Вдруг им тоже понравится жить. Это заразно. Кстати, я инженер… Как на табличке. Вадим и Наташа. Без многоточия.