Он любил это черное золото. Что бы ни было, в любой ситуации, где не хватает свободы от обстоятельств, если есть чай – надо пить. Крепкий. Черный такой, что над склоняешься – а оттуда мороз. Хотя кипяток.

Белесая пленка, кружка горячая, эх. Щас бы выпить…

Вода прибывала четыре недели. Среди лета решила: потоп так потоп, и полило. Ручей возле дома соседей превратился в серьезную реку. Соседей нет дома, а дом с подозрением косится на бывший ручей, который в опасном сближении с углом, и ну как подмоет.

Налево гора, направо гора, мы в лощине, путь из которой ведет прямо к Ирландскому морю, минуя курорты, красивые виды, пабы, туристов.

Пройти под железнодорожным мостом и вот оно — море. Но ему не пройти.

***

Как в детстве сказали, что нет ножек, нет и варенья, так он и жил. Школу закончил с грехом пополам, из приюта отправили по достижении, и шестнадцатилетний подросток оказался на улице. Дублин шестидесятых не сахар: кому автомобили, витрины, кому — на скрипучей тележке ползти от социальной ночлежки до Графтон, где тебе неохотно, но подают. Обычно туристы. Свои не считают безногость проблемой. Все с недостатками. Что ж, это Ирландия, детка.

А детка глядит на девиц, которые только познали дух шестидесятых и такие — в косынках, плащах, на каблуках, что ты, волнуется плоть, а что толку?

***

Когда-то давно у него была мама, которая строго ему говорила: не лазить по станции в поисках папы. Он на работе.

Он на работе с рождения Патрика. Денег не шлет, все работает. Хорошо, что квартира служебная, возле станции Хьюстон, и окна на поезда. Поезда. Все детство мечтал: вырасти, выучить, как заводить эти штуки, и поехать путями, по которым папа водит свои поезда. Повстречать на встречных. Крикнуть: «Смотри! Я машинист, как и ты!» Стать как он. Стать как папа.

Он лазил на станцию в дырку в заборе. Знал, как устроены стрелки, что означают зеленый и синий, и как обходить товарный состав, что нельзя наступать на рельсы, но не знал, что есть горка, с которой спускают бесшумные сцепки вагонов. Споткнулся, упал, и бесшумная сцепка ему по ногам.

***

— Ниже колен. Можно сделать протезы.

Лежит. Яркий свет. Укололи, и очень спокойно. Мама плачет. Ноги совсем не болят. Да и чему, говорят же, что ниже колен нет ничего. А были носки и сандалии, новые. Мама купила на осень. В школу же.

***

Оказалось — дешевле тележка. Оказалось, что интернат — это здорово. На тележке пока доползешь до станции Хьюстон, а тут сразу всё: и постель, и еда, и бесплатно.

Мама приходит по воскресеньям. Чаще пьяная.

— Знаешь, сынок, мне так легче…

Пусть что угодно, лишь бы ей было легче. Ей же и так — ждать отца, столько лет медсестрой, у которой зарплата — кот больше наплачет, и спирт потихоньку из ординаторской — вполне утешение.

***

А потом не пришла. Одно воскресение, второе. А потом говорят:

— Трагический случай. Несовместимые с жизнью.

И стал выживать в интернате. Который закрыли и быстро открыли обратно, но уже как приют. Школа хуже, потому что нормальные дети не хотят, а ненормальные всякие… Патрик еще ничего, просто без ног, а есть сумасшедшие, что отстают от нормальных детей в части развития, а по части вредных привычек и хулиганства — опережают.

Били Патрика, били, и вырос такой человек, что не боится ударов. Что сильнее судьбы может ударить? Подумаешь — в морду. Она зарастет. Вот бы ноги так выросли…

Эти мечты довели до побега. Не чтобы там за стеной ноги вырастут, просто увидеть нормальных людей. Как они ходят по улице. Как говорят: «Здрасьте», «Спасибо» и «До свидания», а не: «Куда?! А ну-ка живо на место! Стоять, я сказала!»

Жестокие люди, сумасшедшие люди, инвалидные люди собраны вместе, чтобы мучить друг друга. Несправедливо. Такова устроила жизнь. Несправедливая.

А в побеге прекрасно. Первый прохожий сунул мороженку:

— На-ка, парень, поешь. Где тебя так угораздило?

Ел, удивлялся, как он так жил и не знал о мороженом?

Быстро поймали, быстро заперли в карцер, быстро прошли две недели отсидки, потому что во рту был вкус свободы. С мороженым. Каждой молекулой этого вкуса надо успеть насладиться. Запомнить, как это было. Память нельзя отобрать. Даже в карцере.

***

После шестнадцати жизнь поменялась. Можешь позволить себе и сигарету, и шарик любого мороженого, и даже пиво, но женщины лучше. Как он не знал до того, что женщины лучше?

Может, тогда по-другому относился бы к их воспитателям? Двум чокнутым бабам, огромным и страшным, что ловко лупили их за любые проступки. И все их боялись.

А тут. Вон идут, нимфы на каблуках. Улыбаются, что-то щебечут друг другу. Одна:

— Мистер…

Это она мне говорит? Она меня видит?

— Мистер, скажите, а Битлз еще не приехали? Вы давно тут сидите?

С утра. Как занял точку у театра «Олимпия» так и сидит. Подали три шиллинга, одну сигарету, которую он приберег на потом, чтобы вечером…

— А кто это, Битлз?

Рассмеялись:

— Значит, еще не приехали. Вы сразу узнаете…

Ушли. Ощущение осталось такое приятное. Мистер. Узнаете. Эх, кто эти Битлз?

И подъезжает кортеж. Выходят серьезные люди в костюмах, девчонки визжат. Патрик в ногах происшествия, и его не замечают. Он же сидит у столба. Не отличим от городской инфраструктуры.

И вот выходят они. Он сразу понял — Они. Улыбаются, будто вышли не в Дублине, а в каком раю.

— Битлз! Битлз! — девчонки визжат: — Посмотрите на нас!

Их четыре, они улыбаются всем, и девчонки от этого скоро осатанеют. Люди в серьезном едва сопротивляются этой волне. Патрик в центре. Он часть столба. 

И один этот Битлз, достает из кармана пачку, сминает:

— Ну вот, покурили…

Другой:

— Я говорил в Ливерпуле купить.

— Так вы расстреляли!

— Джон, не канючь, тут где-нибудь купим. Мистер, скажите, а где тут купить сигарет?

Это он Патрику. То есть части столба.

— Дак это, на Графтон…

— А где эта Графтон?

— Дак там, — на толпу.

— Уже не успеем. А вы курите, мистер?

— Пожалуйста, — он протянул сигарету, последнюю, достал из-за уха: — Спичек вот нет.

— Ничего, у меня зажигалка.

— Пол, он отдал последнюю…

— Ах, да. Извините, тогда не возьму…

— Да берите, берите… Мне еще подадут.

— Ну, спасибо! А вы заходите к нам на концерт. Мы неплохо играем. Как говорят.

— Хорошо…

***

Он соврал. Толпа смела ограждение, он покатился с тележкой в течении, но у самых дверей в театр «Олимпия» его завернули:

— Куда в таком виде?!

— В каком?

— На тележке! Давай, не задерживай!

Потом он узнал, что билет и доходы за год его жизни почти что равны. Потом послушал их музыку из магазина пластинок в открытую дверь, и понял, что люди хорошие, играют нормально, и жаль, в театр не попал. Было и было, чего уж.

***

Вода прибывала решительно. Угол дома подмыло. То-то соседи огорчатся сюрпризу.

Его-то жилище непотопляемо. Лодка. Под лодкой он спал с восемнадцати лет. Как из ночлежки нагнали, потому что расформировали, снесли и построили дом для серьезных людей в строгих костюмах, которые делают деньги. 

Вот бы костюм завести, чтобы он делал деньги. Куда там. В пунктах, где раздают одежду и обувь, бери, что получится. У него преимущество — обувь не надо, а значит в комплект входит что-то другое. Футболки четыре. Всё «Битлз», хорошие парни, чего бы не носить? штаны пара пар, так же их называют? Свитер аранский, военная курточка, кепка. Еще есть пальто для зимы. Не пригодилось ни разу. Зимы теплые стали. Раньше бывало мороз, и коньки и кататься на пруд, а теперь — обезножил, какие коньки. И пруда-то нет. Разрастается станция Хьюстон. Кварталы служебных бараков снесли, чтобы расширить пути. Пруд засыпали, где-то под рельсами. Интересно, где ноги ниже колен? В новых сандалиях. Похоронили их?

***

Маму проведал в свой первый побег. «Благородная миссия», — сказали в приюте после поимки. Побили несильно, закрыли всего на две недели, а он вспоминал помимо того мороженого эту странную пустошь, что называется кладбище. Круг обнесенный забором. Крестики, холмики, будто кто играл. Собирается ряд из покойников от края до края, и ты выиграл. И какая награда?

В воротах  стоял, не решался войти… Видел надпись на крестике: «Мэри Макги». Год рождения, год его жизни в приюте. 

Там и схватили. Спросили еще: «Что ты делал на кладбище? Ты извращенец?»

Он не сказал, что он к маме приехал. Он признался в приюте. Своим полицейским. Чужие не били, но были чужими. Били свои, но были свои.

***

А как вышел совсем, ездил по воскресеньям. Трамвай провели, как ползешь от вагона к воротам — цветы и цветочницы:

— Молодой человек, цветочки купите? У вас там жена или девушка?

Почему-то никто не предполагает, что мама. Вид что ли такой?

И одна приколола цветок на плечо.

— Лацкана нет, а то так бы…

Красивая. Красные щеки, ноябрьский ветер набил по щекам, мокро под носом, чулки шерстяные, прожженные. Но все равно, очень красивая.

— Это, спасибо.

— Пожалуйста. Вы к родителям?

— Да. 

Наконец-то одна догадалась. Наконец цветок на могиле у мамы.

И выходя из ворот, он увидел ее еще раз, и она улыбнулась ему, и он зачастил на трамвае. В спешке: мама, привет, и к воротам.

Она улыбается, он улыбается. бабы, торговки цветами хрипят:

— Давайте, чего вы? Чих-пых! Бетси, упустишь свой шанс! Как хоть зовут, кавалер? Ты хоть представился, Бетси?

И случай представился. Бетси все продала и пошла. Он за ней. Просто так, на трамвай. Что тут такого. Трамвая все нет. Злые цветочницы поодаль.

— Привет, — улыбается Бетси.

— Привет, — улыбается Патрик.

— Вон наш трамвай.

Это «наш» полоснуло по сердцу, и оно заболело той щемящей тоской, которой хотят заразиться, когда вырастают.

— Да, наш, — он решился.

— Я тебе помогу? Там подножка высокая.

Прикосновение руки, близко лицо, белый локон у носа. Ради этого стоит родиться и жить каким!

Они ехали долго, проехали Хьюстон, он показал, где он жил. «Вон те рельсы…» 

Она пригласила на чай, на окраине Дублина, и там он остаться.

Была любовь? Кто её знает. Это же до титров, до эпилога, в котором подводят итоги и говорят: «Вот так жили Патрик и Бетси. Это — любовь, мы теперь знаем».

***

Бетси забрали родители.

Из деревни, такие же красные щеки:

— Бетси, всё. Собирайся! Наторговалась уже. Это кто?

— Патрик…

— Точно наторговалась! А вы, молодой человек, постыдились бы! Она инвалид!

Он сидел на тележке, скромный, смиренный. Все-таки встреча родителей — это не шутки, он хотел попросить разрешения, чтобы жить на окраине Дублина долго и счастливо, с Бетси.

Но казалось, что Бетси отстала в развитии, домик в аренде, а в родительском доме работы полно для инвалидов.

— А я?

— А ты, лоб стоеросовый, найдешь себе Бетси другую.

Прощались неловко. Бетси сказала, что не умеет писать, а папа и мама не будут писать за нее.

Он не ответил, что ему некуда больше писать. Детство под рельсами, из приюта погнали, а на окраине Дублина дом оказался в аренде.

— Спасибо, что был у меня, — сказала и поцеловала.

Их ждали на улице. Все-таки есть в деревенских какая-то вежливость.

***

Выполз на улицу — Бетси уже увезли. Вот такое прощание. Посмотришь налево — отличные горы. Посмотришь направо — там Дублин лежит в ногах этих гор.

И пополз на вершину. Кусты не пускали, и камни катились вниз наклонной, удивляясь, чтобы он так цепляется к этим кустам. «Это тебе гравитация! Падай, дурак!»

А он не сдавался, забрался  и тележку свою на веревке с собой затащил.

С высоты положения Дублин похож на помойку, в которой живут копошаться, воспроизводя этот мусор и потребляя его.

Потянуло в леса. Понимал, что не выживет на тележке своей. Просто пополз наугад вдоль побережья. И вот он в лощине.

***

Соседи сказали: «Вон лодка ничья. Хочешь — живи. Но чтоб без костров! Мы — огнеопасные!»

«Мы» — это дом и они. Дом сложен из шпал и прекрасно сложён. Есть балкон в мезонине, есть окна, глядящие в сумрак кустов, есть крыльцо над ручьем, что огибает строение и струится в Ирландском море.

Лодка уже на другом берегу. Там полянка, валун, лодка и Патрик. И ворох его барахло под полиэтиленом. Как идет дождь — он под лодкой. Когда сухо, он в лодке.

Соседи недолго побыли соседями, в какой-то прекрасный момент засобирались с серьезными лицами, через ручей сообщили: Надолго, насколько — не знаем. Может, увидимся. И столько надежды вложили в их может, что помолился потом, чтобы вернулись.

***

Вообще с Богом сложно. Наверняка с Ним — всё просто, но пока с Ним не встретишься — всё очень сложно. Мама дома держала икону. В кладовке. Иногда заходила туда, говорила:

— Ну чё? Когда он приедет?

В кладовке молчали. Настолько, что когда Патрика туда запирали за всякое, он тоже молчал.

Так и сидел в темноте, видел на полочке Бога, на Него падал свет из щели.

Потом расходились. Бог оставался в кладовке, а Патрик винился перед матерью и был за это свободен.

Когда ему ноги отрезало, первое что он подумал: мать за это запрёт на неделю. Даже почти помолился: «Скажи ей, чтобы не запирала, пожалуйста».

То ли мама в кладовку зашла перед больницей, то ли Он ей сказал, только она не закрыла в кладовке. Куда Он девался, когда забирали квартиру? На небо?

Из интереса ходил к главным железнодорожникам. Пустили, ведь он инвалид, и они виноваты отчасти.

— Где мой отец? — сразу с порога.

— Не понимаем вас?

Рассказал. Мама работала в этой системе, оттого и квартира.

— А отец ваш не числится.

— Как? Он машинист!

— Сами смотрите.

Есть Ива Макги, секретарша, есть Мэри Макги, чьё имя зачеркнуто, крестик— она умерла, это мама, есть Колин Макги, вон этот толстый начальник сидит за столом, бати нету. Нету Майкла Макги.

Только потом догадался, что может быть мама оставила девичью, и у отца другая фамилия. Но какая? Кто его знает? 

Скрипел по депо, среди машинистов, дергал за полы:

— Дяденька, дяденька, вы не знали некоего Майкла? Он был в отношениях с Мэри Макги?

Один пожилой пошутил:

— Эта Мэри с кем только не была в отношениях!

Кидался в него чем попало, тот хохотал и уклонялся. Говорят, что под поезд попал, так и надо.

Хотя Бог из  кладовки наверняка рассудил по-другому. Но он же в кладовке. Был.

***

Вода забралась на крыльцо. Угол дома скосился — а я говорил, и поплыл по течению. Дом подмывало отчаянно, смыться с берега и унестись в Ирландское море. Но он не пролезет под мост, на котором есть знак: «Не выше 15 футов». Так странно, ручей и знак габаритов. Как будто дорога.

Раньше тропинка была вдоль ручья. Ползал по ней вдоль по берегу до самого моря, рыбу ловить, докатится до Брея-курорта,  где подают у кофейни туристы, купить что-нибудь. Так-то много не надо, лес дарит грибы,  ягоды, что-то соседи давали, они же варили, когда он приносил грибы, ягоды, рыбу. Хорошие люди. Жалко, уехали. Он-то с лодкой, а где-то они прозябают, а дом их уносит. Крыльцо оторвало. Дверь отворилась. В нежилой пустоте опустевшего дома стоят: стол,  ножки поджал, кресло, укрылось клетчатым пледом, лежат пара стульев, огорченные позой, висит на стене та икона. Серьёзно, та самая. Бог расстегнул несколько пуговиц, а под рубахою сердце. Краски поблекли, но всё равно сердце светится. Вот как. Вот куда Он попал. То в кладовке, то в доме в лесу. Что ж, может позволит Себе. Бог же.

— Привет! — помахал через реку-ручей. Не поговорили в кладовке, так хоть сейчас.

— Тебя унесёт, Ты смотри!

Бог улыбается, смотрит. Он в церкви бывал, там Бог грустный. Висит на кресте, или смотрит с иконы, нарядный, со скипетром. А всё равно очень грустный. А тут улыбается.

— Бог, а куда они делись? Соседи?

Бог  улыбается, видит ручей, что забирается в дом. Стулья поплыли. Стол в ужасе. Кресло под пледом, его не касается.

— Бог, Ты глухой?

Так и на всякий спросил. Мама просила чего-то, в церкви просят чего-то, и вряд ли плохого, а происходит плохое. Одно получилось пока — мать не закрыла в кладовке после того как ноги отрезало.

— Бог… А ладно, — чего говорить, когда вот унесёт дом и Бога. 

Лодка отчалила бодро, он специально тащил вверх по течению, чтобы успеть до двери переплыть эту реку, но лодка резва и пошла по другой стороне. Дом развалился. Шпалы  поплыли, круша мебель. Стол, кресло, стулья, обломки в водоворотах воды. Лодка неслась в авангарде крушения, шпалы её догоняли, видимо жаждали с ней сотворить, то что с мебелью. Бог всплыл у борта.

— Привет! — он так рад. Хоть что-то из прошлого. Взял на борт. Пошли по воде. Приближается мост. Под мостом образовалась запруда. В воду смыло что-то еще и распирало опоры. Вода как во время потопа ликует, крошит всё, что можно.

— Было вот так? Бог, так было во время потопа?

Глядит улыбается. 

Лодку перевернуло. Он выплыл. Тележку и лодку прибило к плотине, видимо. Бог зацепился в кустах, и теперь они с Патриком.

***

Чтобы забраться на насыпь, надо измазаться в глине, скользить, ползти и цепляться за всё, что не смыло водой. Еле-еле, с Богом за пазухой, вылез на рельсы.

Идёт паровоз. Помахал. Паровоз погудел. Длинный один — вон с дороги.

— Но знаете, — всё делал неправильно, родился не там и не у тех, ползал где не положено на железной дороге, жил где ни попадя, не уберёг дом соседей, и вот сидит между рельс, что неправильно, и говорит паровозу: — Но знаете, пофиг. Так, значит так.

Паровоз приближается. Снова гудок: — Уходи!

— Как? Нет ножек — и от судьбы не уйдёшь. Так говорят?

Может быть… Бог за пазухой, паровоз приближается, дождь всё сильнее, и под мостом прорвало плотину. Трупы мебели, шпалы и прочее бывшее несутся в Ирландское море. Они не выбирают, куда им нестись. А Патрик?

***

Тем паровозом управлял Майкл Догерти, который когда-то знал некую Мэри, которая не сообщила фамилию, просто переспала с симпатичным парнишкой, чтобы себе доказать, что она уже взрослая.

Майкл Догерти сам из деревни, в которой всё сложно с невестами. Поэтому он холостой. Женщины есть, но все либо замужем, либо такие…

— Как например наша Бэтси. На вид ничего, но задержка в развитии. Говорят, торговала цветами в этом чертовом Дублине, мужика завела. Осуждают. Не я. Я за то, чтобы у всех был кто-нибудь. Даже Патрик?

Они едут. Товарный везёт из города всякое в недра Ирландии. В конце Галувей, там  кончается. Майкл его пригласил в гости в деревню, где он живет бобылем-то. А девки в округе не очень, но Бэтси бы вроде ничё.

— Я уже старый чтобы судить, а ты можешь понравиться Бэтси.

Патрик в кабине, за пазухой Бог, Майкл везёт его к Бэтси. 

***

Это счастливый конец? Выбирайте.

Подлец, что напишет в угоду вашему выбору — тот еще психопат и ему всё равно, сдохнет ли Патрик в реке, утонув у моста, спасется на поезде, или всё это снится бедному Патрику, что ночует под лодкой где-то в Докленде, а потом он проснётся и выползет в город и будет просить хлеб насущный на день, и так до конца своей жизни. Которая неотличима от вашей. Разве только в деталях.