Думаешь — твердо скажу: никаких воспоминаний, говорящих зверей, Бога, ангелов, горящих кустов, предсмертных фантазий, полетов во времени, похорон, самоубийств, биографий каких-то людей, которые вдруг появились, пустых объяснений, выводов, душеподъемной херни. И не придумывать то, что не нравится. Сразу бросать. Я не обязан!

А заходишь — и начинается:

— Ну? Что ты принес?

— Хлеб и рыбу? Хотите?

— Не надо нам этого! Давай, сочиняй!..

***

А я вышел из дома без зонтика, посмотрел на погоду на улице — она улыбнулась, полнеба сверкнуло и полило. Я побежал. Мне нравится дождь. И бегать мне нравится.

***

Рыба с картошкой открывается в десять. Время — без четверти. Дождь ожесточается. Ему надо бежать. У двери человек под газетой.

— Здрасте.

— Здрасте.

С газеты течет. Как она держится?

— Вы тоже?

— Я не…

Через четверть часа изнутри загремели замком.

— Заходите…

Хозяин ушел в глубину. Там пахло картошкой и рыбой. В десять утра это самое вкусное зрелище? Нюхаще? Пахнуще?..

— Проходите, погреетесь?

— Я не… — человек и газета промокли, газета раскисла от этого, а человек смотрит в дождь и что-то считает.

— Мокро же…

— Четыреста два миллиарда, четыреста два миллиарда один…

— Ну, как хотите.

Вошел. Запах гуще.

— Рыбу с картошкой…

— С собой?

Я посмотрел на окно. Потоки воды не пропускают пейзаж. Размокнет газета, всё превратится в кашу рыбы с картошкой.

— С собой. Я за пазуху…

Жар рыбы с картошкой греет за пазухой. Я стою на пороге и решаюсь нырнуть в бунт воды.

Человек под газетой считает:

— Шесть миллиардов четыреста два…

— Что вы считаете?

— Просто же глупо стоять с рыбой за пазухой…

— Капли.

— Ого… Рыбы с картошкой хотите?

Я не спешу. Это мой день, я как хочу, так и буду.

— Спасибо.

Преломили треску. Масло капало. Корочка пахла, и капли дождя норовили попасть на нее и попробовать.

— Берите картошку.

— Спасибо…

Вышел хозяин:

— Так вы бы зашли?..

— Да ладно, мы тут.

— Мы… Ну, публика… Я дверку прикрою? Нальет. Подвиньтесь, пожалуйста…

Я подвинулся. Дверь закрылась.

Мы на крыльце под газетой. Как она держится? Скоро картошке конец. Рыбы полно.

— Хлеба хотите? Подержите газету.

Человек под газетой достал из кармана кусок. Засохший и замусоленный.

— Нет. В смысле, спасибо, я так.

— Зря. Хороший…

— Давайте…

Он преломил, я побрезговал есть, сунул в карман:

— Я потом… Ну, я пошел…

— До свидания…

Бежал через лужи, грея за пазухой рыбу, не думал о человеке под раскисшей газетой. Было и было.

***

А в пабе веселье. Даже в десять утра здесь собираются, пьют, ждут меня. Я люблю, когда меня ждут. Я завишу от этого.

Паб пахнет потом и табаком. Мятая музыка, сонные лампы — как будто они не ложились вообще.

— Там на улице дождь! — я положил рыбу на стойку. Остыла. Все ждут историй.

— Может, пива? К рыбке?

— Не знаю.

Я должен быть в форме. Я себе обещал — никаких (и по списку), а пиво — зараза.

— Я знаю, — бармен налил.

Отхлебнул эту пену, вытер усы, глянул на рыбу:

— Ну вот…

Все столпились. Всем интересно, что я расскажу в этот раз.

— Там на улице дождь…

— Уже говорил!

— И огромные рыбы-как тучи плывут над домами. По крышам гремит молотком нервный гром, трусят кораблики в Лиффи, хищные молнии ищут предлога врезать громоотводу, сквозняк-мародер хлопает ставнями, лезет в комнаты, срывает со стен фотографии, вазы летят на пол, биться в истерике вдребезги, порт озаряется вспышками, там корабли обрывают канаты и провода и уходят подальше от проклятого места, что называется Дублин.

— Вот это название…

В сумерках не разобрать, кто сказал. Желтые зубы улыбок, перегар весь во внимании, огоньки сигарет млеют в задних рядах: только бы не пропустить ни словечка.

А я вру. Хотя обещал себе.

***

То ли меня уронили, то ли подбросили, но я вырос чужим. Все дети как дети, в меру любят родителей, а я этой меры не знаю. Об этом не знал и был счастлив с собой, а потом как узнал. Кого только я не выдумывал, чтобы любить. Воображаемый друг, сонм воображаемых женщин, говорящих зверей, говорящие камни с отчетливым гулом, чтобы заменить этих родителей. Но других не дано. Да и эти не вечные.

Вырос, скончались, оставили дом, в нем живу. Одиночество — сука. Рядом с тобой, как родное. Но с ним тяжело. Но другого-то нет. Ищешь, ищешь, цепляешься к каждому, каждой — побудь со мной, помести меня в центр своего мироздания! Кому это надо? Там либо пусто, либо они тоже ищут.

— Не знаю — нарцисс, психопат, шизоидный тип, выбирайте… — психолог давала понюхать бумажки, я не понимал этих слов и не выбрал. Не помогла она. Дома прочел про всех этих. Не я… Эти испортились в детстве. А я либо родился такой, либо меня уронили, либо подбросили. Чей я?

***

А паб я нашел от отчаяния. Мое одиночество вынуло душу, разложило на подоконнике, сушит.

— Смотри, — говорит, — чтобы мухи не налетели. Повялим, съедим.

— Мою душу?

— Она и моя. Я же твое одиночество…

Вырвал из лап. Сунул в карман свою душу, вскочил и побежал. Люди глазели, в другое бы время я им помахал бы, представился, завязал разговор, познакомился, в общем, в очередной раз вообразил себе друга, подругу, а тут не до этого. Страшно.

И в переулке еле заметная дверка в полуподвал. Я не заметил ступеньки, запнулся, упал, дверь оказалась незапертой, и я внутри.

— Оп-па! Здрасте… — бармен протирает стаканы, люди столпились у стойки, все глядят на меня, я лежу на полу.

— Здрасте, — поднялся: — А вы наливаете пиво?

— Мы все наливаем. Расскажите историю, и мы вам нальем…

Рассказал, как мое одиночество душу сушило на подоконнике. Слушали не прерывая. В сумраке было не видно, какая реакция. А как закончил — молчание. Кто-то вздохнул:

— Неужели бывает такое?

— А ты сомневаешься?!

И окружили меня, жали руки, обнимали, совали свои сигареты, стаканчики, снедь, говорили: — Ну ты дал! Ну и жизнь там!

А я ощущал полноту.

Столько лет ты с дырой, а тут нету. Приходишь домой. Ложишься в кровать, засыпаешь с улыбкой. Нигде не болит. Ничего мне не надо. Я полон.

***

Одиночество съехало. Забрало фотографию, где я у стены, в рамке — моя фотография. Эта же. Такая рекурсия.

Просыпаюсь — и в паб. Я не пьяница. Я упиваюсь другим. Там меня ждут. Там я наполняюсь.

***

— …А когда прекращается ливень, улицы долго лежат без движения, их взяли силой, и это приятно и стыдно. Потом из домов появляются люди.

— Нету дождя?

— Нету дождя.

Кто с надеждой, кто с сожалением, кто по ошибке попал в эту бурю и протирает глаза: надо же, столько красивого! Где я жил до сих пор?..

Люди слушают. Они же слепые. У них в головах рождается чудо на лжи, которую я им несу.

А потом подсыхает асфальт, и первые смелые выходят гулять. В вымытом городе все по-другому. И хочется жить по-другому…  И они будут жить по-другому…

***

Я выдыхаюсь. Мое выступление окончено. Пиво допью — и домой.

— А скажите, а это все правда?

— Конечно… — как не соврать худому подростку, у которого жизнь в кабаке. У которого все в кабаке, даже смерть.

— Вот бы мне самому посмотреть…

— Так пошли…

Но я знаю, что он не пойдет. Не уличат меня.

— Я не могу…

— Ну, до завтра…

***

Закат золотил крыши домов. Если прищуриться — мир замечателен.

Если щуриться — то упадешь. Надо под ноги смотреть. Растянулся, лежу. Прохожие смотрят брезгливо — мало ли пьяных валяется. Пятница. Лето пахнет помоями, Гиннессом, дизельным выхлопом, дешевым парфюмом и мной. Я пахну полуподвалом, бледными лицами и табаком. Я провел там весь день, и теперь я такой же.

— Вставайте… — хозяин рыбы с картошкой.

Встал.

— Идите.

Иду.

— И будьте как все! — мне вдогонку.

Буду как все. Душ приму, съем что-то полезное, лягу в постель, где белье пахнет отдушкой «Проктер энд Гэмбл», почитаю на сон, заговорю его — и очнусь только завтра.

***

До завтра я спал на полу. С душем не вышло, с ужином тоже, едва дохромал до двери, лег полежать на полу и забылся от боли. Коленку разбил. Не зря растянулся.

Льет. Шесть утра. Еле светится порт. Там большие железки без устали трудятся не для себя. Там собираются люди, чтобы была экономика, которую хрен знает кто, хрен знает как… Как же больно.

Еле поднялся, еле поел и вышел из дома. Может, расходится боль.

***

Не расходится. Я дохромал до рыбы с картошкой и сел на порог. Скоро аптеки откроются. Что-нибудь съем от коленки. Без четверти восемь. В порту краны машут. Первый трамвай ползет от конечной. Пустой. Вагоновожатый не понимает, зачем он ползет в утро субботы. Все равно же все спят. Ветер тащит газету по тротуару. За газетой идет человек. Она как собачка играет — то остановится, то полетит. Человек – тот, вчерашний.

— Здрасте.

— Вы? Что-то вы рано.

— Не спится.

— Коленка болит?

— Как вы узнали?

— Штанина в крови.

— Я упал.

Я вижу, как камень, из-за которого я растянулся, спрятался глубже в асфальт.

Человек улыбался:

— Он не специально. Тут мостовая была, булыжник закрыли асфальтом, а он вылез узнать, как дела.

— У кого?

— У Дублина. Вы тут давно?

— От рождения.

— Вот и он.

Я представил, что камень помнит Дублин такусеньким, скромной деревней в излучине рек Поддл и Лиффи. Расскажу это в пабе. Вот только коленка болит.

— Ешьте хлеб, все пройдет, — человек подает мне кусок. Как и вчера, черствый, замызганный.

— Спасибо. Потом.

Прошлый кусок я оставил на стойке, и, кажется, вместе с пустыми стаканами его унесли и, наверное, бросили в мусор. Кому он там нужен?

— Схожу до аптеки…

— Счастливо…

***

В аптеке таблетки, в трамвае сидел у окна, в пабе было открыто. Естественно.

Но я застал тишину. Все сидят по углам. Каждый глядит в свой стакан, музыки нет, все молчат. Бармен спит за стойкой.

— Привет!

— Наконец-то!

И сразу из радио марш, бармен летает в кухню из кухни: Сейчас будет завтрак!

— Представляете, камень? Он был на горе, где-то в Норвегии, и потом ледники снесли его гору, держали во льду тысячи лет, потом он оттаял на берегу симпатичной речушки и только успел познакомиться с ней, как появились какие-то люди и взяли его в мостовую. Лили помои и кровь. Топали, давили колесами, засыпали соломой, навозом. Жгли пожарами. Он мечтал о речушке. Он не знал, что она называется Лиффи. Она тоже не знала. Кто даст имя воде? Что за наглая тварь?

— Человек? — робко вставил подросток.

— Ты угадал!

— А какие они, эти люди?

«Такие, как вы», — хотелось ответить.

Мне страшно. Вот это — правда. Такие же. Считают себя живыми, довольными, а на деле живут — от одной до другой волшебной истории.

Все у них в головах. А внутри и снаружи не пересекаются. На границе миров у них в головах непреодолимый барьер. Кто его создал? Сам человек?

— Так, я пошел. Срочное дело…

— А завтрак же!

Кухня чадит, там сгорает яичница, пудинг, бекон и другие к ирландскому завтраку. Табачный и кухонный дым, тусклые лампы, уют, жалкий быт этих несчастных. Я не такой. Я сломаю барьер.

— Я поел, я потом!..

***

У рыбы с картошкой сидел человек. Газета лежала у ног, как собака, иногда поднимая верхний листок на сквозняке.

— Все же решили поесть? А хозяина нет.

— Да я просто мимо.

— Садитесь. Вдруг откроет.

— Да ладно, я завтра…

— Вы строите планы? — человек рассмеялся.

— А что тут такого?

— Там же нет ничего.

— Где?

— Завтра. Смотрите, — человек отворил дверь в рыбу с картошкой. А за ней пустота. Пыльный квадрат десять на десять, пачка бумаги, лопата и мячик.

— А говорили, что заперто…

— Это завтра. Видите, пусто.

— Там какие-то вещи…

— А, кто-то забыл. Ваше завтра — чье-то вчера.

— Кто вы?

— Создатель миров. Как и вы.

— Да как же нет завтра?

— Вы же создатель миров, ну подумайте…

Я посижу на пороге рыбы с картошкой, пока человек читает газету. Я подумаю.

Дверь за спиною захлопнулась. Кто-то в неё постучался:

— Эй, кто-нибудь! Я заперся!..

***

Мы выбили дверь. Оказалось, хозяин рыбы с картошкой ключи потерял и был заперт внутри.

— Ну спасибо, ребята. Хотите бесплатно рыбы с картошкой? Я щас!..

Брызгает масло. Румянится кляр. Пахнет умопомрачительно.

А я вижу лопату, бумаги и мячик.

— Ну как, догадались? Подсказка: вчера тоже нет.

— Но как же? Я помню…

— А это другое. Это снова придумывать мир. Вы же создатель миров…

***

Я не стал дожидаться рыбы с картошкой. Я добежал до трамвая, я торопил его, выскочил, в паб:

— Слушайте! Слушайте! Я вам наврал! Мир снаружи! Он совершенно другой!

Никого. Пыль на стойке. Стулья стоят на столах. Табличка to let истлела от времени. Паб не работает очень давно.

***

Я не хочу объяснений. Кто был в пабе, кто тот с газетой, и почему коленка прошла без таблеток.

Я создатель миров, и я обещал: никаких… (дальше по списку).

Сложно одно: как теперь сочинять, если нету барьера между тем, что внутри, и тем, что снаружи. Теперь не соврать.