— Я в раю буду спать до обеда…

— Да кто тебя в рай-то возьмет?

— Петр, наверное…

— Ну, жди, дожидайся…

На паперти холодно. Март задержался, февраль, пока ждет, распоясался. Ветер лезет в карманы, а там  — нифига. Нищему не подают в феврале. Перед постом благочестивые люди готовятся, меняют на мелкие деньги лишние деньги, чтобы потом подавать сорок дней. Крупная сумма выходит, и до поста надо тратиться на заговенье[1]. Масло к блинам, постных продуктов в запас, рыбы покушать, пока еще можно, в гости поездить, в церковь пожертвовать. Все за грехи, все за грехи, а они дорогие.

Священник и тот экономит. Пожертвовал пенни, а назиданий на фунт. Вот на Пасху начнется веселье. Напьются, начнут продавать не считая. Вот тогда разговеюсь…

— Эй, нищий, а ну! Брысь с дороги!

Несут что-то черное. Облачения, видимо. Это же надо и аналои[2], и ризы[3]. Работы, работы пред постом…

***

— Жалко его? Не жалей.

Мы сидели на облаке и смотрели как снег неуверенно сыпет на окраины Дублина. Март задержался, и снег не уверен – идти, или дождем.

— Беспорядок…

— А что ты хотел, перед постом.

Мы глядим на фигурку на паперти. Сгорбленный, нищий, толкают его.

— Ну прямо — мытарь[4]…

Мы — ангелы. У нас выходной, и мы не знаем, что делать. Сели на облако, и обсуждаем, кто фарисей[5], а кто мытарь.

— Он-то мытарь? Да он промотал все что было, со всеми поссорился, пропил здоровье. А теперь побирается! Тоже мне мытарь!

— Ну жалко же!..

— Эх ты, ангел!

— А что?

— Работа какая у нас? Послали — пошел, полетел. А жалеть, не жалеть, это к людям.

***

Ну да, существовать – это сложно. То тут заболит, то там заболит. Жизнь пролетела. Раньше-то, как: проспишь до обеда, а потом собираешься с кем-нибудь, где-нибудь. Пили ведь как: дураки, все стесняются, и без стакана не разговоришься, не разговоришь. А напьешься — братаешься. Эх, где это было…

— Эй, нищий, чего на проходе! Помог бы!

— А чаю дадите?

— Какой ты корыстный!

— Согреться.

— Пошли!

Носили иконы, которые светлые в ризницу. Там их не видно, которые мрачные к людям. Пусть вразумляются, как им будет потом за грехи.

— Не урони. Дорогая.

Носил и пыхтел. Нога-то совсем. Раньше просто хромал, а теперь невозможно ступить. Людям-то ставят протезы в бедро. Но это дорого. Да каких бы денег не стоило, все равно за душой только кошка, которая ждет в их коморке, и чего она ждет, все равно не дадут ни хрена до начала поста.

— Все, последняя. Ты молодец, с Богом!

— А это, а чай?

— Надо смиряться. Давай, с Богом, с Богом.

***

Пошел, хули делать. Это же церковь, она православная, она тут одна в католическом Дублине, и в ней ну хоть кто-то еще подают, а в других без английского — без вариантов. Сбежала бы кошка, стало бы легче. Когда помираешь — один, все же легче. Лег на бок, зажмурился, ждешь, что первым отключится.

***

— Эх, чтобы кошке пожрать…

На помойке за пабом лежали брикеты мороженой рыбы.

— Не трожь. Антисанитария.

— Чего?

У охранника вид алкоголика, и сам он с похмелья, но вот поставили мусор стеречь, и сразу: не трожь!

— Я немножечко.

— Много вас ходит немножечко. Разносят заразу…

***

Украл. Догоняли квартал, но потом надоело. Нога расходилась. Как раньше. Проснешься чуть свет от того, что болит и ходишь по комнате. Ходил бы на улице. Нет ведь – лениво. Доходился по комнате. Вон он, подвал…

***

В подвале темно, но кошка все видит.

— Привет. Я рыбы принес.

— Угу, — кошка старая. Ей повезло, у нее век короткий, ей осталось-то лето до осени, а если сильней повезет, то прямо весной и помрет.

Если бы всё, если бы все, кто нам дорог, одновременно, чтобы оптом за раз пострадать, проводить, а потом и самому. Может, не с ними. Кто его пустит с нормальными. Просто исчезнет, всё. И так уж пожил в свое удовольствие.

Рыбу — по-честному, кошка поела, а остальное сварил. Хороший подвал, света нет, зато электричество. Плитка с помойки отлично работает. Вещи стали выбрасывать. Раньше думал, индукционная[6]  — вещь, но то денег жалко, то нафига, и такая нормально, а тут на помойке, в коробке. Работает. Чудо!

У кошки от сытости — сон. Ей везет. Как нога заболела очень давно, так просыпаешься свет не заря и до вечера. Ждешь его, манны небесной, спать хорошо, потому что не больно, не помнишь, как жил, и думаешь, что ты достоин чего-то хорошего, а проснешься — сначала: живой, виноватый, надеешься на несуществование после, потому что существование плохо и здесь, и там будет не лучше. Не за что лучше.

***

— Серьезно? Вот так все просто? Все рассказать – и наладится?

— Бог же прощает грехи. А безгрешному рай.

У священника нервное. Время обеда, после службы поесть самое то, и на боковую, до вечера, а этот стоит и стоит, талдычит свое: мне тут сказали, что может поможет.

— Бог — не таблетка. Давай я поем, а потом ты придешь на крещение?

— Я крещеный.

— А это, помазанный?

— Чем?

— Ну елеем. Или раскольник?

— Помазанный.

— Ну и на исповедь. После обеда? Ага?

Спросить-то забыл: обед до скольки. Из церкви погнали, уборка у них перед вечерней, на паперти глупо торчать, все равно никого, и никто не придет, кого понесет в Дублине вечером в пятницу? В пабах же все.

***

— Ну давай, — у священника масло на бороде.

— А у вас тут…

— А это. Сейчас.  — вытер салфеткой. Салфетку в карман.

— Супруга так делала…

— Кто?

— Да моя… Не моя… В общем, не важно.

— Ты давай про грехи.

Рассказал. Мол, женился, развелся, и так много раз. Мол, работал, работал, и не накопил. Мол, занесло в этот Дублин под старую жопу, в надежде, что тут будет рай, а тут ты кому будешь нужен без языка и профессии в прекрасной Ирландии.

— Пил?

— Ну, конечно.

— Блудил?

— Раньше. Когда получалось.

— А сейчас?

— Не получается.

— Где живешь?

— Я в подвале…

— Понятно.

— Я с кошкой.

— Эти подробности мне не нужны.

— Ну как же…

***

А кошку она отдала. Он прощался со зла, когда делаешь гадость – злишься на жертву, супруга ревела в углу: не уезжай, а он повторял сотый раз: там такие возможности, но берут одного, я вернусь за тобой.

— Я не поеду. И ты не уезжай.

— Ты эгоистка!

— Я… — и ревет.

Отвратительно. Никогда не любил женского крика и слез. Детская травма. Удобно – валить что попало на детскую травму, она безответная.

— Я точно вернусь!

Он же верил себе. Это последнее дело верить себе, если ты уже несколько раз обещал быть вместе до гроба.

Еще полон сил, еще выглядит молодо, гроб не предвидится в прекрасном оптимистическом будущем. А предвидится счастье и брак с долгожданной Ирландией.

— Кошку возьми!

— Что?  — у кошки большие глаза. Она и о ноги потерлась, считай, проводила: «вали, мол, самый худший хозяин, мы-то одни заживем наконец-то», а тут поворот.

— Кошку возьми. Самое ценное…

***

Он сейчас понимает, как это было со стороны. Самое ценное, все что осталось, она отдала.

В самолете на кошку косились. Обычные кошки либо в багажном, либо сидят на коленях, боятся всего, а эта в окно, трогает лапкой стекло и такая тоска невыразимая.

Мыкались – съемные комнаты, в приличных квартирах не принимают с животными, слал первое время видосы, но слезы на той стороне так пугали, что перестал. Нет и нету. Как будто и не было. А потом закружило, работа, работа, одна, и другая, и хуже и хуже с деньгами, запил, и забыл эту радость, ради которой приехал в Ирландию…

Очнулся бродягой. На улице с кошкой уже никуда.

— Ты иди. Пропадёшь ты со мной, — самое честное, что может быть за все время, что прожил во лжи. А кошка пошла, отыскала подвал, за собой позвала.

***

— Так и живем. Даже кошка?

Молчит. Значит спит. Молодец. Безгрешные кошки будут в раю… А ему по милосердию будет несуществование. Вот бы скорей. Но не раньше, чем кошка. Надоело сбегать от людей, от животных, от любящих. Сам-то никак. Да и не пытался. Зачем? Любят же. Этого хватит.

***

Не хватит, видимо. Утром сегодня подбросило, как очнулся в четыре, до пробуждения кошки ушел и слонялся по самым красивым местам, за которые платят туристы, чтоб доехать, чтобы пожить с сумасшедшими ценами в самых обычных гостиницах, чтобы поесть в Темпл-Бар и отметится в лентах своих новостей: «я сумел! я состоятельный!»

А ему всё бесплатно в четыре утра. Засмотрись. Залюбуйся. Поешь на помойках, что недоедено за сумасшедшие деньги туристами. Свежее, даже нетронуто. Пиво питательно, не до закусок им.

Раньше-то пиво любил. То самое. Черное, с запахом горных ручьев, с привкусом солода, свежести, радости. Где эта радость? Похмелье украло. Теперь ни похмелья, ни пива. Это закрытый гештальт[7]. Это прожито.

***

Церковь стоит на Harold’s Cross, сильно на юге. Кругом двухэтажные, очень уютные, их топят торфом, что дорого, очень престижно, и машины стоят припарковано тоже престижные. Жить здесь с приставкою “очень” сильно не всем по карману.

Но вот православная церковь позволила быть себе на Харольд-кросс[8]. Протестанты отдали за так, из-за налогов, а эти видимо могут позволить себе.

Эти. Они земляки, или почти, но есть грань между ними и им, потому что они благочестивые, честные, строят карьеру, уверенно смотрят на мир, вовремя ходят на службу, собираются вместе, у них там община, а у него кошка в подвале, и так ему надо за всё. Только жалко животное. Ее-то за что?

***

Познакомился с храмом случайно. Бродил меж крестов, рядом кладбище, и услышал на русском:

— Так позови вон бомжа. Он и перетаскает.

— Так батюшка, бомж же!

— Ну и что? Он — человек!

Я заслушался. Я — человек!

Так познакомились. Оказалось потом, что пока ты таскаешь — ты человек, а потом досадная функция при православии: нищий. Ему подают, исполняя свой долг пред Богом. Мне хорошо и вроде бы Богу.

***

Сегодня бродил, перебродил, и нога заболела. На паперть пошел.

— Скрючило, черт.

— Не чертыхайся на паперти!

— Так это, болит.

— На том свете пройдет.

— Кто знает, что там.

Священник перекрестился:

— Там рай. Для спасенных.

— А я? Я спасен?

— Ну ты исповедал грехи, ты крещеный. Возможно. Но Бог все решает.

«В рай попаду — буду спать до обеда…» — мечтал до обеда.

А пока — литургия[9], поют, потом пообедают в трапезной[10], по запаху слышно, что борщ вегетарианский, хороший, наверное, столько лет не едал нормальных борщей, да вообще никаких… Размечтался.

И тут снова священник:

— Ты бы это, подвинулся.

— Так я и так не заслоняю.

— Епископ приедет, епископа ждем. Нехорошо, ты воняешь.

— Так где ж помыться? Вот будет весна, так я в Лиффи[11].

— Я понимаю, ты бедный, бездомный, и все такое… Я тебя накормлю, но потом. Епископ уже через час. Ты это, давай, а? Пожалуйста.

— Ладно…

— Спаси тебя Бог! Удружил!

— Так уже спас, вы сказали. В рай попаду, буду спать до обеда…

— Да кто тебя взял? В рай-то?

Подумал: «ну вы же». Но подумал: «ну да, как может обычный священник».

Поэтому:

— Петр… Может быть…

— Ну, конечно. Давай, не загораживай.

— Ладно…

Еще поносили все черное, а потом я пошел.

***

Кто такой Петр, на кого мне рассчитывать? Храм Петропавловский[12], напоминает о городе, где я когда-то предал. Хорошо еще, кошка не знает о Петропавловском храме. Она же скучает, наверно. У нее в Петербурге[13]… Да, что там!

***

А кошка лежала уютно, сложила под голову серые лапы. Худая, седая. Все мы худые, седые. Кто от старости, кто поделом. Я вообще-то еще молодой, мне бы жить, только незачем.

— Кошка?

Молчит. Крепко спит.

— Кошка?

Потрогал. Холодная.

***

Все, что запомнил от подвала до храма — на тротуаре веселые льдинки сильно играют лучами разные радуги. Спектр меняется, солнце довольно, что март наконец-то собрался приехать. Уже написал в телеграмме: «у полуночи ждите». Двадцать восьмое. Прощайте зима, годы в Дублине, жизнь от рождения до холодного тельца в руках.

***

— Это кошка.

— Чего? Совсем уже?!

— Кошка преставилась[14]. В рай я принес.

— Идиот? Это церковь!

— Ну вот, тут же в рай?

— Убери эту падаль!

Толкнули. Упал и затылком. Веселые льдинки попались под ноги. Ступеньки гранитные, крепкие. Всё, несуществование…

***

— Здравствуй, — старик с бородой, играет ключами.

— Ты Петр?

— Я Василий, дежурный. А ты?

— Я тут умер.

— Ну, значит, ко мне.

— Я тут с кошкой.

— Отлично! Кошек мы любим!

— А им можно в рай? Эта хорошая…

— Можно, конечно.

— Тогда вот возьми. Осторожнее, спит.

— Ничего, я тихонечко. Стой! Ты куда?

— Не существовать.

— Так ты тоже, может быть, хочешь?

— Нельзя. Был бы Петр, поговорили. Но ты же Василий.

— Ну как хочешь…

***

И на остановке автобуса из рая в несуществование встретил парня. Веселый, довольный:

— Привет!

— Давно нет автобуса?

— Насколько я знаю – ни разу не проходил. А куда тебе?

— В несуществование.

— Зря, там же нет ничего.

— Так мне это и надо.

— А ты… Погоди, — называет фамилию, имя, номер паспорта, адрес последней прописки и год рождения.

— Да… А ты полицейский?

— С чего ты решил?

— Ну всё про меня, так только полицейские могут.

— Не только. Еще Я могу. Бог, очень приятно, дорогой мой, фамилия, имя, номер паспорта, адрес последней прописки. Хочешь со мной? Там, говорят, новая кошка?

— Мне в рай не получится. Я…

И перечислил, как прожил, и от этого гаже и гаже.

— И что? Там же кошка! Пошли! Будем гладить?

***

Супруга сказала, что кошки умеют прощать. Я себя не прощаю пока. Но я научусь. Времени много и кошка научит.

---

[1] последний день перед постом, когда разрешается употреблять скоромную (мясную, молочную) пищу.

[2] высокие столики-подставки для икон или богослужебных книг.

[3] верхнее облачение священника для совершения богослужения.

[4] сборщик налогов в древности; в библейском контексте — грешник, искренне раскаявшийся в своих делах.

[5] в библейском контексте человек, подчеркнуто соблюдающий внешние обряды, но лишенный истинного милосердия.

[6] индукционная плита — кухонная плита, разогревающая металлическую посуду индуцированными вихревыми токами.

[7] целостный образ; в психологии «закрытый гештальт» означает завершенную ситуацию, которая больше не вызывает эмоционального напряжения.

[8] район в южной части Дублина, известный своим историческим кладбищем и парком.

[9] главное христианское богослужение, во время которого совершается таинство причащения.

[10] помещение для совместного приема пищи в монастыре или при храме.

[11] главная река, протекающая через центр Дублина.

[12] православный храм в Дублине, освященный в честь апостолов Петра и Павла.

[13] Санкт-Петербург, северная столица России.

[14] церковнославянское выражение, означающее «умерла», переход в мир иной.