— Где ты сейчас?

Пальцы скользят по одеялу, как по воде. Пахнет хлоркой.

— С кем ты говоришь?

Улыбается. Губы едва шевелятся. Дыхание трудное.

— Ты слышишь меня?

Конечно же, слышит. Иначе бы Бог не создавал это сложное, умное, вдохновленное…

***

— И умирают потом.

Я случайно подслушал. Я сидел в коридоре, ковырял на коленке коросту и косился на бабку напротив, которая злобно шипела: «Не ковыряй…»

Мое тело, что захочу, то и буду. Дверь в кабинет отворилась от сквозняка, и я услышал вопрос: «А потом поправляются?»

— А потом умирают.

— Это был доктор.

— А почему он сказал — а потом умирают?

— Ты что, подслушал?

— А он про кого?

Я и мама. Отец на работе, мы с мамой на рынок, потом в ателье, а потом в поликлинику.

Я никогда не бывал в поликлинике, и для меня это что-то такое, с больши́м коридором, где много скамеек и бабки сидят и шипят: не ковыряй.

— А он про кого? Мам?

Мама подходит к прилавку, покупает платок и вытирает глаза. Мы опять в магазине.

— Ни про кого. Просто так.

Я не верю. Так просто не плачут. И кстати, платок мне не нравится. Он с дурацким рисунком.

***

Отец подарил автомобиль! Он с педалями! Он вернулся с работы с коробкой! Раскопал, и мы собрали автомобиль!

Мама шептала:

— Зачем? Это же дорого…

А отец улыбался:

— Один раз живем…

— Это уж точно…

***

Отца положили в больницу. Это не поликлиника, это противней. Пахнет хлоркой. Я только узнал, что это хлорка. И не люблю ее.

— Папа вон там. Помашите ему.

Я вижу в окне профиль отца. Он с кем-то курит, он весел, и машет рукой: подождите, сейчас докурю с этим кем-то и к вам.

***

— Не пустили. У них карантин.

Я снова случайно подслушал. Я пошел в ванную мыться. Мама сказала, пока не вымоешься как следует, никаких автомобилей.

А чего там как следует. Почти что не пахну. В левой руке книжка с картинками, в правой мочалка, мама на кухне с соседкой, и та говорит:

— Ну и как он?

— Да как, сама понимаешь. Нас не пустили. У них карантин.

У отца карантин? Интересно. Видимо, это не страшно. Веселый и курит.

— Книжку испортил! Вылазь! Всё остыло уже!

Мне нормально. Я мечтаю, чтобы приделать мотор к автомобилю. Отец точно сможет. Он мастер. У них на заводе не такие моторы умеют. А самолеты!

— Вода подозрительно чистая. Ты хоть мылся?

— Ага.

— Горе мое…

***

Я не горе. Умер отец. Вот настоящее горе. Сказали — уснул и не проснулся.

— Зато не потратились на операцию.

— Что вы несете?

— Я же как лучше…

Ушла из поликлиники, хлопнула дверью. Меня в коридоре забыла. Я колупаю коленку. Бабка смотрит сурово.

Выскочил доктор: «Справку?! Мальчик, ты чей?»

— Мамин и папин.

— Справку отдай своей маме.

Написано: «тромб». Я же умею читать.

Мне объясняли, что было в ноге, потом в голове, а я всё не верил. Такое короткое слово — и нету отца. А как же мотор?

***

Завод самолетов нам заплатил. Мне купили колючую форму, в которой «зато с пансионом», иду в католический класс. Это специальная школа для таких, из неполных семей. Там нас кормят обедом, книжки дают, но только учебники или религиозное.

Скучное. Бог то да сё, и какой-то он странный. Сперва сотворил, потом передумал, прогнал, утопил, угрожал много раз, если кому-то другому, а не ему жертву сожгут. И зачем ему жертва? Он же не ест. Или ест? Столько всего сотворил, а поесть ему дай. Тоже мне, бог… И подумал: а если тот бог не такой. То какой тогда должен? И должен ли? И есть ли вообще?

— Эй, Макгиллам, зеваешь.

— Чего?

Мой сосед Эдди Мерфи, вообще без семьи. Он тут живет. Говорит — от рождения. На резонный вопрос: не монахи же родили тебя? Отвечает туманно: была одна женщина…

— Так, Мерфи, Макгиллам, подъем. Встали оба.

Мы встали.

— К доске.

Я взял тряпку и мел, а Эдди штаны расстегнул.

— Ты чего?

— Ты чего? Нас же будут пороть. Зачем тебе тряпка и мел?

— Разговорчики!

Розгой не больно, линейкой больнее. Она же железная.

После послали убирать территорию. И без обеда. И надо переписать бытие десять раз. В общем, скучно. И хочется есть.

***

— А Мерфи такой говорит: А пошли к отцу кастеляну? У него есть ключи от всего. Стырим булочек?

— Стырили?

— Нет, — я болтаю ногами и ем. Мама слушает. Как-то замялось, про то, что пороли за разговоры во время урока.

— Мы ключи не нашли от столовой. Только журналы какие-то.

— Какие журналы? — мама нахмурилась. Когда разбирала вещи отца, тоже журналы нашли, и мама их в печке сожгла. Даже мне не дала.

— Да там всякое. Кто откуда, какие родители.

— А что про меня?

— До тебя не дошли. Зато Мерфи нашли. Он подброшен в корзине! А он говорит — родился в приюте! Что была одна женщина.

— Женщина точно была. Так все устроено.

— Как всё устроено, мама?

— Подрастешь и поймешь.

***

Я подрос. У меня есть усы. Если приблизить — то видно. Хочется сбрить, как отец. Даже бритва отцовская есть. Но стесняюсь пока. Надо стать окончательно взрослым, чтобы такое позволить себе.

— Чтобы стать взрослым — надо раз поцеловаться.

— С тобой?

— Ты дурак? С девчонкой. Два — покурить, три — напиться.

— И как мы?

Эдди не знает. Но верит, что это возможно. Он вообще много верит. Что мама красивая, что отец кастелян все придумал в журнале, чтобы специально, что у него есть бутылка, и мы ее стащим.

Последнее вышло.

— Удача!

Шкафчик открыли, а там бутылка и сигареты…

— Это вера. Читал: веры без дел не бывает?

— Читал…

Эдди стал скучный. Сыплет цитатами. Раньше ругался задиристо, а теперь всё из книжек.

— Выпьем?

— Ну не здесь же.

Стащили бутылку и сигареты, сели на землю за железной дорогой и выпили.

— Ну?

— Очень жжет.

— Это виски. Такое оно.

— Может он?

— Да какая нам разница. Давай еще по одной!

Напились. Закурили. Сидя шатает. Тошнит. Идут поезда, мы качаемся, проходят прохожие, мы делаем вид, что просто глядим на природу, а природа — кусты за забором.

— Я пойду, отолью… — мне сильно нехорошо.

— Делай как хочешь, — Эдди свернулся калачиком и пытается спать.

Как я хочу? Я уперся в забор головой и решаю — тошнить или писать?

Из-за забора сопят.

— Кто там сопит? Вы мне мешаете!

В щель забора просунулась веточка. Машет.

— Веточка, кыш!

Веточка машет.

— Да веточка!..

Дернул, из-за забора сказали: — Ы-ы, — и отдернули веточку.

В щель видно девушку. Ей, как мне, лет четырнадцать. Мне улыбаться. Или щели в заборе.

— Привет, — помахал.

Ей не видно, что я помахал. Подтянулся и влез на забор:

— Привет, говорю.

Улыбается. Мне намного легче.

— А ты тут живешь?

Улыбается. Легче и легче.

— А ты…

Я упал за забор. Видимо, виски не отпустило. Ударился. Но теперь я рядом с этой девушкой.

***

Эльза. Очень красивое имя. Жалко, что Эльза не говорит. Только мычит…

— Немая? И чё?

— Да ничего. Дали конфет, сказали захаживать.

— Родители ейные?

 — Эх ты, деревня. Еёные… Тьфу, то есть Эльзы!

***

Родители Эльзы ждали меня в понедельник. Но кастелян как-то узнал, что мы сперли и выпили, и взял под арест. Эдди привычно, он тут живет, а я в первый раз. Спим в одной комнате. Утром в четыре подъем, и прибирать территорию. После — завтрак смирения из сухарей и воды, и чистить подвал.

— План хороший. Поживешь у меня, поучишься жизни, у Эдди замашки хозяина. Ему кажется — что я в гости пришел. А я скучаю по Эльзе. Хотя мы всего-то поулыбались друг другу, но это уже кое-что. Может, сбрею усы. Пил и курил, и вот Эльза.

— Короче, ложись у окна, а я у двери.

— Там дует.

— Какой. А ты будешь на стрёме всю ночь?

— На чём буду?

— Эх ты, одомашненный…

***

В среду — амнистия. Вечером к Эльзе. Рубашку погладил. Мама сказала:

— Поменьше болтай, больше слушай. Девушкам нравится.

— Откуда ты знаешь?

— А я что, не девушка?

— Ты же мама!

— Эх ты…

А у Эльзы нарядные люди усадили за стол, засыпают вопросами. Кто я, какие отметки, кто папа и мама. Есть ли друзья, что буду делать в каникулы. Как же поменьше болтай. Эльза слушает. Поэтому — ей говорю.

— Папа работал механиком на авиазаводе. Он умер. Мама — швея. Друга Мерфи зовут…

— А имя-то есть?

— У кого?

Я повернулся к родителям Эльзы.

— У друга?

— Да, Эдди. Эльза, он знаешь какой? Он в пансионе живет…

— Ты к ней повернись. Она так не слышит.

— Да как же? Я вижу…

— Она по губам. Глухонемая…

***

— Люблю. Все, женюсь. — всё рассказал, кто родители, адрес, цвет обоев в гостиной. Все, кроме главного.

— Как говоришь ее имя?

— Эльза Фитцпатрик.

— И они у железной дороги?

— Ага.

— А, та семья…

— Мама, и что? Что глухонемая?

— Да это причём. Они же хорошие, а ты мой балбес. Тебе рано.

— Я молодой?

— Ты балбес. Подрастешь и посмотрим.

***

Не посмотрит. Утром я в школу пошел, мама пошла на работу через дорогу, машина внезапно, и всё. Монастырский приют, наш пансион в траурно-черном, я стою в стороне, я «тот самый мальчик», у которого мама. С амвона вещает отец кастелян:

— Можно подумать, что Бог — просто плохой романист. Проснулся с утра, вспомнил: надо писать чью-то жизнь, почитал предыдущее — скучно, ну как убью… Интересно же, а? Интересно?

Молчим. Никогда не видали такого отца кастеляна.

— Я вам скажу — неинтересно! Пусть атеистов пугает тема смерти! Мы верим в Бога живого! Смерти не существует! А это — часть жизни. Вечной!..

В коробке лежит часть вечной жизни. На нее возлагают цветы. Говорят мне — держись. Я не плачу. Я разучился.

***

— Старею.

— Чего?

Мы в пансионе. Эдди лежит на кровати, я у зеркала.

— Морщинки у глаз.

— Чё ты как баба! Морщинки у глаз… — Эдди дымит в потолок. Мы вчера погуляли на славу. На чью?

— Вообще, иди уже!..

Эдди ревнует. Раньше мы были — Эдди и я, два пансионных, две сорвиголовы, два сироты, а теперь «мы» — другое. Я и Эльза.

— Привет передай.

— Передам.

***

Нам всем по шестнадцать. Мы прекрасные птицы. Нас подстрелила судьба, и мы пытаемся как-то ползти по траве навстречу друг другу.

Эльза молчит. Внимательно смотрит на губы. Мы уже целовались, и ей эти губы знакомы. Родители Эльзы очень надеются, что я не такой, как обычные парни в шестнадцать. Я не знаю. Какой я. Я точно не Эдди. У меня есть мечта. Она смотрит на губы. А у Эдди нет завтра. Есть только сейчас. И ему хорошо. А мне хорошо?

— Выходи за меня.

Головой потрясла.

— Не хочешь?

Ловкими пальцами то, что я умею читать: «Не так предложи».

Встал на колено, достал из кармана колечко от пробки из пластика, на выпивке вчера была пробка с кольцом, протянул:

— Выходи за меня.

«Я согласна».

***

Родители Эльзы настояли на церкви. Это как в выходной на работу пойти. Я собираюсь по-честному. Я же сказал, что люблю и буду рядом всегда. Зачем мне свидетели? Я не собираюсь обманывать. Но родители Эльзы просили святого Антония, и вот мы в Антонии, в церкви монастыря, и стоят пансионские в разном, потому что для смерти есть цвет, а для радости их миллион. Я в коричневом.

Эдди сказал:

— Ты как говно.

— Да мы будем дружить!

— Да, конечно…

Вот тебе здесь и сейчас… Ничего, перебесится. Вон он стоит. Шафер. Или, как он называет себя — хули, шафер. Невесту ведут к алтарю. Я же выдержу это?

— Согласен ли ты, Патрик Макгиллам, взять в жены Эльзу Фитцпатрик?

— Согласен.

— Согласна ты, Эльза…

Отец кастелян настоял, чтобы он нас венчал.

— Вам по шестнадцать еще. Или я, или не будете.

— А по закону?

— Мы по божьим законам.

— Ага…

Но пришлось согласиться. Да какая мне разница. Это обряд, это галочка на биографии. Как день рождения. Как смерть. «А когда ты родился?» — А галочка вот. «А женился?» А галочка. А умер? Не будем об этом. Кольцо. Где кольцо? Я волнуюсь…

— У вас есть кольцо, молодой человек?

Я потерялся.

— Баран, на кольцо, — тычет Эдди.

— Спасибо вам, Эдди Мёрфи. Вы спасли ситуацию. Надеюсь, и для невесты найдется?

— Найдется…

— Итак, кольца есть. Обменяетесь?

Мы обменялись. Мы целовались при всех, и всем это нравилось. А люди стесняются при других целоваться. Целовались бы в церкви, там можно.

***

У Эдди четвертая ходка. Он рецидивист. Пошел по наклонной дорожке после того, как умер отец кастелян. Подрался на похоронах с офицером полиции, который сказал: «Минус один педофил». Дали три года за сломанный нос офицера.

Потом ограбление паба. Грозил кочергой: «Если мне не нальют пинту Гиннеса, я кому-то башку проломлю!» За три года замучила жажда, и штуку не поняли. Срок.

После вынесли из церкви икону «Исцеление слепого». Хотел подарить моей Эльзе. «Тут хоть слепой, но, может, поможет тебе». Икону вернули. Покаялись. Но новый отец кастелян не оценил покаяния. Эдди дали за святотатство.

И вот мы в суде. Эдди — убийца. Пьяный дурак бегал с ножом за женой по двору. Эдди шел мимо, вторгся в чужое владение, избил человека. В процессе борьбы ударил его об ограду, и тот скончался, не приходя в свое пьяное я. Может быть, к лучшему. Но потерпевший — член городского совета, а Эдди — рецидивист. И по совокупности всяких статей ему корячится кончить в тюрьме.

Мы за барьером. Мы все за барьером. Все пансионные. Есть ли для горя цвета? Мы все в пансионном, во взрослом. А перед барьером стоит просто Эдди, которого только что приговорили. А он человек. Он такой…

— Отпустите его! — я кричу. Эльза машет руками. Могла кричать, тогда бы кричала. Все пансионные молча встают и аплодируют Эдди. Он улыбается. Жизнь продолжается.

***

Эдди сбежал. Хер вам, пожизненным! Новость летала сорокой от пансионного к пансионному. Я услышал последним, от Эльзы, которой сказали. И пальцы ее так взволнованы, но я понимаю. Эдди сбежал. Это здорово. Жизнь продолжается.

***

— Я…

Короткий ответ на короткий вопрос в полночь на заднем дворе. За забором стоит человек. В темноте только профиль. Поезд проходит в щелку забора, и в щелке забора появляется Эдди.

— Перелезай! Только тихо!

— Эльзу разбудим?

— Дурак? Соседи услышат!

— Какие?

Стоим, говорим. Между нами забор. На насыпи поезд. За поездом есть пансион, монастырь, церковь святого Антония, а перед поездом только наш дом. Никто не живет железной дорогой.

***

Эльза летает. Что у нее в голове? В мыслях нечто прекрасное. Даже когда хоронили родителей Эльзы, она улыбалась. У нее в голове очень простое, такое, что даже на пальцах не объяснить. Слишком простое для сложного Эдди и для меня.

Мы сидим за столом. Все улыбаемся. Каждый по-своему.

Я — потому что мне снова четырнадцать и мы напились у железной дороги, Эдди нравится всё на свободе, а Эльза — не знаю. Загадка.

***

Эдди нравится всё на свободе. Особенно Эльза. Он часто касается, он говорит низким голосом, он смотрит в глаза. Эльза не виновата. Она тоже смотрит в глаза, видимо, ищет там смыслы этих касаний. Мне плохо. Эдди мой друг, Эльза мне всё, и эти касания меня убивают.

— Просто уйди.

— Куда я? Мне некуда.

— Просто уйди. Я прошу. А не то…

— Что, заложишь меня?

— До такого не опущусь. Один заложил и повесился. А я не хочу расставаться с моим всем.

***

Эльза решила сама. Написала обоим письмо. Вслух читали, в два голоса, чтобы если один заревет, то и второй заревет.

«Дорогие мои. Я вас люблю. Патрика — мужа и Эдди как друга. Я давно собиралась в Париж. Никогда не была. Но каждый год собиралась и подумала: хватит мечтать, надо поехать. Вернусь ли — не знаю. Но знаю: пока вы такие, мне с вами нельзя. До свидания, надеюсь».

Эдди сразу ушел. Я остался сидеть под забором. За забором гремят поезда.

***

Человек предполагает, располагает, мешает случиться тому, чего он не предполагает. Но потом устает, и тогда всё случается.

— Эдди? Ты чё?

— Не ори. Документы и деньги где у тебя?

— Это что, ограбление?

— Это поджог. Собирайся короче.

Он купался в реке. Он увидел утопшего, он его вытащил, нашел документы и деньги, притащил ко мне в дом, положил в коридоре, поджег занавески, и теперь дом горит!

Мы на насыпи. Сверху видно, как дом полыхает.

— Зачем?!

— Я теперь некто О’Галлахер.

— А дом-то зачем?

— Там типа я. Пьяный забрался, поджег. А ты где-то ходил, горевал по уехавшей Эльзе.

— Я и так горевал.

— Ну так вот. Труп обнаружат — подумают я.

— Он на тебя непохож.

— После пожара будет похож. Я там вещи оставил. Мамину брошку, кольцо.

— Да кто знает, что они мамы твоей?

— Эти знают. Три раза в тюрьме в опись попали. Хорошо, перед четвертой посадкой зарыл под забором.

— Каким?

— Этим.

Стоим. Дом горит.

— Скоро приедут. Поехали. Поезд идет.

***

Мы запрыгнули. На товарняке докатили до порта. Там подрядились матросами. Эдди О’Галлахер и Патрик Макгиллам. Едем во Францию. То есть, идем. Мы же матросы.

В Марселе сказали:

— Про вас говорили по радио. Мол, один по ошибке убил не того из-за ревности, и дом подпалил, чтобы следы замести. А другой помогал. Только одно непонятно — кто кого ревновал? Кто из вас Эдди?

— Неважно.

Сошли. Сели в поезд и ехали Францией. Так-то красиво, но чем ближе к Парижу, тем не до красот. Какие Парижи, нам Эльзу найти бы и услышать простое на пальцах: «Прощаю».

А в Париже весна. Все зеленое. Вышли с вокзала — попали в парад. Все веселые. Пьяные. Мы выделяемся.

Кто-то спросил, знает по-нашему:

— А чего вы угрюмые? Праздник же!

— Это какой?

— Патрик!

— Какой еще Патрик?

— Он из Ирландии! Не слыхали об этой стране?

— Не слыхали…

Вышли из шествия, свернули в глухой переулок, сели на корточки. Мимо шел человек, Эдди сказал:

— Эй, человек, дай закурить?

Тот не понял:

— Ки се?

— Сигарету давай?

Испугался, достал из карманов всю мелочь, пачку Жетана и спички.

— Спасибо. Иди.

Убежал.

Закурили.

— А жизнь как вода.

— Течет через пальцы?

— Ага.

— Протекает?

— Ага.

— Вот как-то вот так. И кто виноват? И что делать?

Тот человек вернулся с полицией:

— Вот! Вот они!

Знает, гад, наш язык.

Полицейский:

— Ну, что тут делаем?

— Курим.

— А чего так сидите?

— Как мы сидим?

Встали с корточек. Я в спортивном, в чем из дома ушел, Эдди в кожаной куртке, в спортивных штанах, кепка блином.

— А, ирландцы. Так вы с парада?

— С парада, а чё?

— А ни чё. Сигареты верните.

— Пожалуйста…

И разошлись.

***

— Пронесло, — говорю.

— Да чего пронесло? Им на нас пофиг! — Эдди мрачный. Пока у него был хоть какой-то, да план, он ему следовал. А теперь ни хрена.

— Дом сгорел, мы в Париже. Есть несколько су того человека, и сегодня парад. Замечательно.

— Чего замечательно? Ну? Тебя бросили! И тебе нравится? Да?

— Из-за тебя!

— Из-за меня?!

Нас влез разнять человек в униформе. Сцепились. Валились в фойе какой-то гостиницы. Лезут портье со своими советами:

— Давай ему, дай!

Девушки делают ставки, все на униформу. Похоже, что этот швейцар здесь популярен. А я ощущаю покой. Пока я дерусь с лучшим другом, я чем-то занят. Нет ничего кроме драки. Не существует.

И появляется Эльза. При ней два хлыща, оба в черных костюмах, проводки из ушей.

Один говорит: — Миссис Эльза, убрать их с дороги?

Мы на полу. Эдди на мне, сбоку швейцар, бьет обоих по мордам. Я вижу, как Эльза читает по губам бугая. Не по моим.

Пальцы Эльзы: «Не надо».

Деремся. Эдди тоже заметил свидетелей. И теперь мы в балете, каждый ведет свою партию и желает блистать перед Эльзой. Два бугая переживают за драку. Им хочется влезть, они тоже умеют, но их госпожа не велит.

***

И по очкам победителем вышел швейцар. Он навесил обоим. Стоим. Кровь из носа, дыхание сбитое. Пофиг на все. И на внимание девушек, и на аплодисменты фойе.

Эльза смотрит на нас. Мы перед ней. Что сказать?

— Эльза, мы…

«Всё, достаточно», — палец к губам: «Мы — достаточно».

***

Мы примирились. И Эльза простила. Мы в ирландском посольстве в Париже. Никто и не знал, да кто бы спросил. У Эльзы два языка. Французский, ирландский, помимо английского. Она переводит на пальцах. Зачем? Для секретной дипломатической миссии… два человека, один переводчик, два языка, двадцать пальцев, никто не подслушает, а если увидит, то не поймет. О чем говорят — нам не скажут. А если и скажут — мы не поймем. Два бугая пьют с нами кофе. Их работа — у двери сидеть, сторожить переговоры. И похоже, что нас.

— Я в туалет.

— Подождите, я вас провожу.

— Член подержишь? — Эдди рискует. Он всегда был такой. Он мой друг.

— Провожу. Подержите сами.

Сижу. За дверью молчание. Там решают на пальцах судьбы многих людей. Своим поведением я довел до политики Эльзу. Мне очень стыдно.

Появляется Эдди:

— Ну че, не закончили?

— Ты ширинку забыл застегнуть.

— А, да пофиг.

Появляется Эльза. Делает знак бугаям. Те остаются сидеть. Делает знак нам, мы встали-пошли.

***

А в весеннем Париже хочется жить, и не помнить вины. Эдди доволен:

— А чё. Ничего тут.

Идем. Тут красиво и там. Пахнет булками.

— Может, зайдем? Очень хочется есть. Только у нас нету денег.

Зашли. Официант пытается обратить на себя внимание Эльзы: «Мадемуазель, то-то-то, ко-ко-ко».

— Как петух перед ней.

— Да не по зубам ему Эльза.

— Да никому не по зубам.

Как мы стали такими? Мы же были мужчинами, вольными, сильными. Или не были? Эльза нас кормит из ложечки. Это попробуйте, это… И это…

Мы грязные дети голодной Ирландии. На нас с отвращением смотрят.

Официант возмущается: «Я не понимаю! Да кто они ей?!» Весь его кис кисе отлетел.

Эдди цыкает зубом. Стреляет у официанта курить и, развалившись на стуле, бурчит:

— Да. Хорошо тут у них… Но знаешь, где лучше?

— Дома?

***

— А дом-то сгорел, — нам сообщила соседка.

— А внутри никого не нашли?

— Да что там найдешь, все сгорело, — соседка живет за железной дорогой и мало что видела. Может, не знает подробностей.

— Там же погиб человек?

— Какой человек? Был один малохольный, так он убежал.

— Какой малохольный?

— Да забрался в ваш дом и уснул. Может, он и поджег. Говорят, что поймали его. Говорят, что купался, уснул, а потом обокрали, и в доме очнулся.

— Конечно же, врет!

— Да, конечно. И как вы без дома?

Стоим на пороге соседки. Эдди скрывает лицо под кепкой блином. Эльза читает соседкины губы.

 Я говорю: — Я не знаю…

Мамин дом я продал. Невыносимо там было. Он так долго стоял без меня. Стал наследником. Зашел, посмотрел, вышел, к риелтору. И за бесценок. На деньги устроили свадьбу.

— Вообще ничего? У меня поживете пока.

***

Соседка довольна. Она без детей. Эдди ей нравится.

— Он интересный такой. Глянет: и чё? И сразу мурашки. Соседка хочет болтать с Эльзой, но не учит язык. Хочется с женщиной женское. Подруги-то нет.

Я случайно подслушал. Ну подглядел. Я волнуюсь. Эдди мой друг.

— Чё? Давай? Или ссышь!

— Да ни чё я не ссу!

Ошибаясь в словах, пропуская слова, соседка сказала на пальцах Эльзе страшную тайну: «Но никому! Это грех мой девичий! До мужика моего был парень один. Я от него понесла. Живот утянула, и никто не заметил. Я же полная. А родила — и куда? В корзинку пихнула и в монастырь под порог. Ночью всё было. Под дверь им поставила».

— И когда это было?

— Двадцать пять лет уже…

— Ну и чё?

— Да ни чё! Ты же в мае родился?

— Ну да.

— Короче, соседка.

***

Не знаю, на самом ли деле всё так и было, ведь соседка жила у монастыря, и ни разу не дрогнуло, как там подкидыш, но теперь она мама для Эдди. Эдди не знает, куда себя деть, тут прикрутит, там отремонтирует…

— Ну, мам, может вскопать огород?

— Сынок, отдохни!

— Мама, что вы!

— Что ты на вы?! Я же мама!

Не знает, что делать. Не знает, как с мамой. Даже с той, что я выдумал. 

Я попытался однажды:

— Знаешь, не очень выходит. Ту рядом жила всё это время, могла бы хоть раз.

— Не говори про нее! Слышь?!

— Ударишь?

— Ударю!

— Ударь.

Было бы легче. Не стало.

***

Мы сняли дом. Теперь между нами и Эдди железка. Иногда поезда тормозят, и, мне кажется, Эдди садится в товарный и кричит мне: «Старик! Погнали в Париж!»

Мы редко ходим друг к другу. У меня теперь двое. Мальчик и девочка. Эльза сияет. Она же не верила, что глухие рожают. Кто-то ей вбил в детскую голову. Эскулап, идиот. Мол, гены испорчены, нечего их умножать.

Девчонки болтливые. «В маму», — сказала соседка. Она сильно сдает. Годы, гады, ее не щадят. Эдди тоже стареет, но отстает от нее. Он же сын. Я так придумал. Он так поверил.

Однажды пришел пьяный в сопли. Ревет: — Все, теперь сирота…

Побежали за насыпь. Товарный перегородил. Так торопились, что хотели под поезд. Эдди зассал. Он стал старше, он стал нерешительней. Видно, любовь умерила черта внутри.

В доме Марты, так звали соседку. Лежит на полу и не дышит. Эльза реанимацию, я к телефону. Эдди ревет. Совсем потерялся.

— Мужик. Соберись! Мы ее вытащим! — сам не верю и вру. Что я такое? Но друг же! Я же как лучше!

***

Похоронили. Эдди так не женился. Ходили и много, всё-таки видный мужчина, дом у железной дороги, и происхождение. Марта сказала в полиции, что потерялся без памяти, а потом вдруг нашелся: «Он мой сын! Мой единственный!»

Кто бы стал возражать сестре мэра Дублина? Брат и не помнит о ней, но всё-таки власть, хоть польза какая-то.

Эдди разводит гусей, продает их на Мур. Тем и живет. Сядет в кепке блином на крылечке и спорит с гусями:

— Хули «га»? Кто вчера ощипал маргаритки?

— Га-га!

— Вот продам тебя!..

***

Годы летят. Дочки выросли. Одна улетела в Америку, там у ней замуж. Другая — пилот. Может быть, первый в Ирландии. Может быть, тот самолет, что на котором летит моя дочь, поведет моя дочь. Столько разных возможностей. Я всегда в стороне. Я был на броне. Я был с Эдди. Он же броня. Он же мой друг.

— Как он, кстати? Пойдем, навестим?

Эльза смотрит кино. У нас телевизор, там говорящие головы, и по губам у все понятно. Да и так всё понятно. Эльза считает, что там одни глупости.

— А что ты хотела? Там же неправда.

«А где она, правда?»

***

Она не пошла. Я пошел. Товарные тащатся, тащатся. Я успел отдышаться на насыпи, придумать, что я скажу, я же не был давно, и надо как в пансионе, с порога: «Ну чё? Пойдем к кастеляну за выпивкой?»

Эдди лежал, как мама его, ногами к двери. Кепка в кухне. Видно, когда собирался, и подкосило. Пульс нитевидный.

Звонок. «Алло?»

— Это скорая? Срочно…

***

В палате реанимации. Шторы отдернуты. Там же весна. Там же красиво, Эдди смотри.

Называется кома. Глажу одеяло. Пальцы привыкли болтать, и если слова не находятся, пальцы помогут. Улыбается.

Где ты теперь? С кем ты теперь говоришь?

На мониторе зеленое, нервное. Бип. Это жизнь. Бип, пока еще жизнь. Бип, бип, бип, это что — пробуждение? Бог, ты же создал такое великолепное. Неужели вот так всё кончится?

«Веришь, не веришь», — тикают часики над дверью палаты. Эдди лежит ногами к дверям. Подготовили. Часики ждут, когда будет пора отправляться.

Я — верю. Никто мне не смог доказать существование Бога. Кроме Эдди. Он смог.