В почтовом ящике счет за апрель, три квитанции штрафов, и реклама соседней конторы.

«Похороним как надо». Весенние скидки.

Вздохнула, помяла и бросила в печку. За топором надо лезть на чердак, а где лестница?

Дом построен до электричества. Отопление газом, но газ отключили, и счет за апрель на растопку лежит. Печь осталась с хороших времен, когда мама живая, а Лиззи — девчонка на выданье, и в печке пылает огонь, и тепло.

Корпорация сделала газ, корпорация и отключила. Долги не кончаются, от кредита к кредиту плодятся.

Ныть бесполезно.

Вон и лестница. Вон там топор, чуть не упала, дрова во дворе, на которых трава и сарайчик. Без дров. Он дрова.

С мамой в прятки играли.

Мама стоит на крыльце, закрывает глаза: «Где Лиззи? Тю-тю?»

А Лиззи в сарайчике давится смехом.

Сарай — это крепость, сарай — это дом, если жаркое лето, это мечты на соломе, это комета, которую видела в щелку, и представляла, что она космонавт, и летит в безвоздушном пространстве. Летал же Гагарин[1]. Чем она хуже?

А всем. Высокого роста. Таких не берут в космонавты, вечно шмыгающий нос, сутулые плечи, жидкие волосы. Не доучилась, не поднялась, не по зубам карьерная лестница…

Сзади упало. Чёртова лестница. Надо рубить.

На дрова постепенно ушли полки, столик, что с мамой устроили, чтобы в жару, в тени в карты играть, лавки, ящик. В общем, сарай опустел, и остались четыре стены, крыша.

Скрипучая дверь с надеждой открылась:

— Ведь ты не меня? Я же тебя защищала?

Ещё бы. Самая лучшая дверь в этом мире! Мама ругает — в сарай, на щеколду, парни дразнятся — какая уродина, тоже в сарай, мамы не стало — в сарай, и надёжная дверь защищала от суетливых соседок: «Ну Лиззи. Ну выходи, надо с мамой проститься!» Сарай — это крепость.

А май как январь. Говорят, что погода испортилась. Нет, она ожесточилась. У Лиззи топор, у сарая доверие. Вот, посмотри, я иду на заклание…

В печку пошли стружки, щепки, нашла за сараем. Позеленели от времени. Тот, кто строил сарай, просто бросил их и пригодились. Горели счета, горела реклама, бумага пыталась прожечь зелень времени. Лиззи тепло смотреть на огонь, если уснуть у печурки, то может присниться тепло. Так и сделала.

Дым какой-то табачный, очнулась. Печка потухла. Зелень не сдалась. Стружки и щепки лежат в ложе золы. Кто-то курит.

— Вы кто?

— Из корпорации. Вы не оплатили задолженность.

— Да? Я не знала.

— Конечно, вон у вас в печке.

Какой-то усатый, с помятым лицом, голос глухой:

— Срок до завтра.

— А то что?

— А то выселят.

— Как?

Оказалось, что мама не покупала недвижимость. Кто-то когда-то сказал: «Поживите пока», а потом поменялись в конторе. Потом потеряли бумаги, потом отыскались, но недвижимость — дрянь, между кладбищем и похоронной конторой, которой не надо, сама еле дышит… В доме нет электричества, газ провели, слава Богу. По общенациональной программе, и пока потребитель платил, было нормально. А он не платит.

— Остановку трамвайную сделают.

— Так вон там остановка.

— Маршрут продлевают до кладбища.

Мужик оказался вполне ничего. Куда-то сходил, палок принёс, наломал, растопил, сел у печки.

— Я покурю?

— Покурите.

Давно, когда мама была молодая, к ним приходили. Курили у печки, говорили, что мама красивая. Мама смущалась. Ничем не кончалось. Мама просила Лиззи в сарае пока посидеть. Лиззи и сидела. Не помогало.

— Пойду. Вы заплатите. Попрут же.

— А так не попрут?

— Так хоть попозже.

Ну всё. Силы кончились. Надо пойти умереть. Так уже делала и помогало.

На кладбище ветер, сирень, потерянный дождик бродит между крестов, что-то ищет. Вон мама. Соседки поставили крест. Соседки уехали и напоследок сказали: «ты хоть смотри за могилой, раз ты такая».

Какая? Какая я? Зеркала нет, но есть бочка с водой. В неё заглянёшь и видишь небо, себя, головастиков. У головастика спросишь: «Какая?» Не знают. Они станут лягушками. Лиззи не станет никем.

— Мама, я выросла сильно.

Мама лежит, Лиззи стоит, и крест ей по пояс. Сильно выросла.

Девчонка высокая, значит — красивая. Ей говорили. Ещё говорили, что доброе сердце всё заменяет. Где это всё? Сколько всего стоит Лизино сердце? Что оно заменило?

Присела на лавочку. Сама смастерила. Ни у кого нет такой. Все же придут на могилку. Чуть-чуть постоят, положат цветочки, конфетки. И вон. Им на кладбище страшно. А у Лиззи родня. И по соседству. И кладбище — часть этой жизни. Не худшая часть. На скамейке кто-то оставил конфетку. Красная. Кислая. Сунула в рот, бумажку сложила в карман. На растопку.

— Вот, мам, погонят меня. Я за газ не платила.

Зиму топила, чем Бог посылал. Машина проехала и уронила четыре доски. Хоть с гвоздями, а жарко горят. То в похоронной конторе остались гробы, и им не надо. Хотели продать, но потом передумали. Рождество же. Подарки. Топила гробами. Вообще, горят хорошо. Говорят, для крематория делают. Чтобы газ экономить.

И всё этот газ. Когда провели — столько радости. Мама горелку зажгла, чайник поставила: «Лиззи, смотри, как всё быстро! И синий огонь!» Месяц варили и жарили, а через месяц — квитанция. Ничего себе. Поэкономнее стали.

Не помогла экономия. Лиззи подняли зарплату. Экономический бум, мы на подъёме, — начальник сказал и добавил три шиллинга. Лиззи купила конфет, влетела домой. Вон будет пир у уборщицы. А там счет за газ. В дверь сунули. Раньше хоть в ящик почтовый. А тут сразу — на, повышение тарифа. Откуда узнали, что Лиззи подняли зарплату?

— И да. Мам, я спалила наш стол. Ну а чё, в карты не с кем играть. Да и холодно в нашем сарайчике.

Холодно всем. Бедной сирени, бродячему ветру, тому мужику с красным носом, и трамваю, что не доезжает до кладбища, остерегается, вдруг его там закопают, и закопают же. Вот рельсы проложат, Лиззи домик снесут для остановки, а Лиззи куда? За трамваем на кладбище?

Мысль неплохая, по сути. Тут и мама, и сирень хороша. Самая лучшая в Дублине[2], и на работу не надо, и печку не надо, и ничего тут не надо, лежи под крестом, жди посетителей. К Лиззи никто не придёт, но ну и что, раньше не приходили. Контора поможет с гробом. Не поможет — и ладно.

Конфета закончилась. Ветер утих. Мама молчала. Покрывало сирени накрыло их, Лиззи уснула.

Слишком короток сон без тепла. Ах, как короток сон, даже в громком трамвае, по пути на работу спала. Там тепло, там электричество греет. Трамвай дребезжит на машины, машины толкаются, им надо в пробки скорее, а Лиззи сидит у окна, прислонившись к стеклу, и мечтает во сне, жить в трамвае, и ездить по миру, и люди заходят, выходят, и все говорят: «Лиззи, здравствуй!», и Лиззи здорова. В тепле и сыта.

А потом на работе. В обед, когда все разбежались по ланчам, запрется в каморке. Где тряпки и вёдра, и дремлет мечтая. Что поедет в трамвае обратно.

На лавочке спать неудобно. Сильно заснул — и упал. Слабо заснул, не поспал по-нормальному. Лиззи очнулась.

— Мама, пока.

Ничего не решила, но хоть какие-то мысли по поводу завтра.

С мамой только и жили, что завтрами.

«Вот завтра пойдём и найдём тебе туфли!»

Не купим, найдём. Есть всякие фонды, благотворители.

Или вот завтра получим зарплату и наедимся. Или завтра лето уже, потерпи, потеплеет.

***

До лета три дня. Май короткий, всего тридцать дней, но никак не кончается. Лето, где ты? Скорей приходи. На закате краснеет на западе. Это значит, что ветер, что дождь, и никакого июня. Ну как так? Ну как?!

Жить нетрудно, если не ждёшь от неё. А если всё завтра, как же не ждать?

На остановке трамвая копались рабочие.

— Здрасте. Давно?

— Что давно?

— Ждёте трамвая?

Лиззи не надо ко времени, но начальство не любит, когда кто-то приходит позже него, а оно как попало приходит, и надо успеть раньше попало.

— Не будет трамвая.

— Как так?

Оказалось, что корпорация передумала строить трамвайную ветку до кладбища. Оказалось, что корпорация против трамваев вообще.

— Проложат хайвей. Прямо до Белфаста[3].

— Это зачем?

— Пробок не будет.

Так жалко. Машины же ночью стоят, ждут рассвета. Когда они вместе будут гудеть на трамваи. Компания — сила. А без пробок — где им собираться?

— Так что давай, дорогая. Пешочком. Там за каналом пока ещё ходит.

Пошла. Не пошла на работу. Стоит на мосту, не решается перешагнуть за канал. Dirty Old Town[4] смотрит угрюмо. Мамин сосед Брендан Биэн[5]. Он говорил, что которые знают, как жить, сами не жили. Сам-то пожил ничего, а наследства оставил.

А Лизи что?

Не пошла на работу. Вернулась домой. Пока ещё дом. В похоронной конторе какие-то люди выносят гробы.

— Это столько покойников? — спросила через ограду.

— Переезжаем. Тут всё снесут. Даже…

— Даже кладбище?

— Может, и кладбище. Им же надо живое. Козлам.

Переезжают. Ну, значит, пора. Вот и решилось. Топор как лежал у печи, так посмотрел недоверчиво: «Ты это зачем? Ты же должна на работе?»

Взяла и пошла на сарай. Как на убийство. Как в неправедный бой за всё плохое против хорошего.

Это всё временно. Когда всё исчезнет из этого мира, видимо, в том всё появится. И там хорошо. Потому что если и там также всё плохо, то зачем это всё?

От сарая осталась стена, дверь и куча воспоминаний. Горят. Печь источает уют. Теплей, чем в трамвае. Сирень пахнет дымом. Какая-то странная. Мама…

— Привет.

— А вы Бог?

Человек с бородой, пожилой, в белых одеждах, приветливый. Кто же ещё?

— Лиззи, ты угоришь.

— Почему?

— Ты трубу не открыла.

А на том свете гуляют вдоль речки по песчаным дорожкам. Сидят на скамейках, покупают мороженки за смешные гроши, птицы поют всё знакомые песни, и трамваи летают до Белфаста, а у автомобилей парковки бесплатные, и они так гудят друг на друга. И им хорошо. И всем хорошо.

— Да и пусть. Мне здесь хорошо.

— Лиззи, нет.

— Что значит — нет?

Поспорила с Богом. Ничего себе умерла…

— Нет, не тебе хорошо.

Откачали ребята из похоронной конторы. Грузили гробы, а тут эта соседка дурная, печь затопила, а трубу не открыла. Ну, выбили дверь. И во двор её.

Скорая, парни пожарные. Парни рабочие, что разбирали пути, красноносый мужик из конторы. Столпились над Лиззи.

— Вы кто? — Лиззи плохо. На том хорошо, на этом тошнит.

— Мы неравнодушные люди.

— А разве бывают такие?

— Как видишь.

И мужик с бородой, в белых одеждах, немолодой уже:

— Вы за газ заплатите, а печь не топите.

— Вы Бог?

— Я из корпорации. Вас не будем сносить. Дом исторический. Надо за газ заплатить.

***

Сарайчик не стала чинить. Чё уж. Мама так говорила. Красноносый мужик стал захаживать. Конфеты принёс. Пили с чаем. Начальник узнал, что случилось, сразу зарплату поднял. Говорят, позвонили из корпорации. Что на том, что на этом, надо самой. Как-то. А неравнодушные люди помогут.

— А Бог? — спросил красноносый мужик.

— А Он тебя сделал. Тебе недостаточно?

---

[1] Гагарин Юрий Алексеевич (1934–1968) — первый человек, совершивший полёт в космическое пространство.

[2] Дублин — столица Ирландии.

[3] Белфаст — столица Северной Ирландии.

[4] Dirty Old Town («Грязный старый город») — популярная ирландская песня, написанная Юэном Макколлом в 1949 году.

[5] Брендан Биэн (1923–1964) — ирландский писатель, поэт и драматург.