— Ну у тебя и пылища! — она перелистнула страницу: — А это про что?

Предсказуема. Если женится на ней — будет хорошей женой. Надежной, красивой, хозяйственной.

— Пыль. Это про пыль…

— А… А есть про любовь? — загорелись глаза. Хочет замуж. У них к тридцати часики тикают. Я не мизогинист[1], но очевидна тенденция.

— Твое поколение такое другое… — не подобрала слова, чтобы выразить страх перед другим поколением. Со своим-то понятно. Зачем это мне?

— Нет про любовь. Мое поколение — да. Я — не знаю. Пока.

Замуж она не по адресу. Выставил. Налил молоко во внушительный тазик и тоже выставил. Сказал для порядка: «кис-кис?» Чтобы секретная кошка пришла до молочницы.

Секретная кошка оставляет следы от когтей, шерсть на мягких поверхностях, но не появляется. Дом в три шага, от входа до за́пертой двери, все обыскал, нет, не ночует. Попьет молоко на крылечке. Оставит следов на поверхностях, и в таинственный сад. Из-за сада приходит молочница. Мать у неё садовод. У нас в городке садоводы: мама молочницы, я и священник. Но тот нелюдим, а я, типа, людим, и послали девицу разведать, откуда мои рододендроны[2] такие. А откуда я знаю? Что было в столе, то и посеял.

— Я вам молока принесла. А у вас не осталось в столе?

В столе у меня всякая рукопись-машинопись, даже есть на компьюторопись из тех давних времен, когда принтеры били букву за буквой, как я.

— Не осталось.

— Ой, а это что?

Женщины. Имя вам — любопытство. Все изучила. Даже толкнула закрытую дверь:

«А там что?»

«До свидания».

Пришла же еще. Молока принесла. И повадилась. Денег не просит, рододендронов не просит, что им надо обоим?

Секретная кошка пришла. Слышно, тазик гремит. Неясно какого размера, следы от когтей обычно-кошачьи, а пьет молока — целый таз. Если молочница встретит её — визгу будет.

Собака у них. Пара женщин с собакой. Стереотипы. Стереотипы. Плохой я писатель. Поэтому в стол. Поэтому — так мне и надо.

Священник пришел. Чё пришел?

— Вы же в церковь не ходите?

— Да…

— А надо бы.

— Вы нелюдим?

— Люди так говорят.

— Чё приперлись тогда?

Это я нелюдим. А они неопределённые сущности, которым так хочется стать кем-то. Я устал. Мне не нравится, но нет дороги назад.

Полгода назад. Мы переехали, и никто нас не знает. Мы очень счастливы в этой двухкомнатной норке. Я приволок за собой из прошлой жизни бумаги, а она пачку пакетиков.

— Что там?

— Там семена. Сад посадим.

Ага, от порога до улицы ярд, и пять вдоль нашей стены. Наша земля. Это наша земля! Никогда, и вот на тебе.

— Ты не претендуешь?

— Сади. Я писатель.

Тогда нас не знали никто. Тогда мимоходящие люди думали — дом нежилой, а мы просто рабочие. Так мы выглядим. Так нам нравится жить. Нравилось.

— Милый… — она позвала, и стало тревожно. Какой еще милый?

— Да, дорогая? — пытался шутить через страх. Плохо выходит.

— Ты бледный.

— Так кажется.

— Кажется, я заболела…

Погасла безо всяких врачей. Как-то пошла в свою комнату, на пороге застыла, сказала вполголоса: «Ну все. Может, встретимся», — и защелкнула дверь. За собой. Изнутри.

Никогда, ни при каких обстоятельствах, я не отщелкну обратно. Кто я такой, чтобы тревожить покой? Вдруг она там живая?

Полгода провёл в напряженном внимании. Вдруг из-за двери послышится? И когда зашуршало однажды, я был так возбужден, что вскочил, опрокинул, что на столе, и метнулся к двери. Но не к той. Та закрыта. А другая, на улицу, скрипнула, будто кошка мяукнула и распахнулась.

Нет никого, кто бы мог подтвердить, что я видел. Но я видел, как рододендроны сомкнулись за кем-то. А потом молоко. И следы.

В общем, так и живется. Мне неплохо. И раньше жили, она: в своей комнате, я: ненавижу – пишу — ненавижу по циклу писателя, редко читаю, потому что за жизнь надоел ей своими писаниями, и не беспокою уже. Потому что любовь — это забота. Чего бы это ни стоило. Даже желания делиться своим.

Давно не делился, и черт с ним. Бумага потерпит без чтения. Рододендроны на месте, секретная кошка приходит, молочница в розах на смуглых щеках, ее беспокойная мама, священник, неравнодушный отец овец католических, вроде — мир обо мне беспокоится, но я бы послал этот мир, если бы дверь снова отщелкнулась.

***

Кошка потерлась о ноги. Мне это не кажется. Но я пишу. Мне некогда. Пыль не бросишь. «Пыль» называется. Длинное. Начал полгода назад. От отчаяния. Так себе повод, но постепенно втянулся, и там много странных героев, что достигают, живут полной жизнью… Но всё обращается в пыль. Цели нет. Просто мне интересно, а есть что-нибудь, что не обращается в пыль?

Кошка потерлась о ноги.

— Отстань.

Укусила. Вообще. Что же такого есть на земле, что важнее сейчас? Укусила еще раз.

— Ну что?!

«Мяу» двери, рододендроны в щели клонят головы к западу. Видимо, вечер. Иначе зачем на асфальте так красно.

— Простите? Вы дома? Войду? — открывается дверь и стоит полицейский. Я их не видел давно, с той поры, как уехали из прошлой жизни, здесь не встречал. Кажется, новая форма.

— Вы кто?

— Я, — представился, сунул значок.

— Мистер Я, что вам надо?

— У вашего дома нашли, — держит в перчатках, видимо, крови боится. Какая-то тряпка.

— И что это?

— Кровь на одежде. Девчонка пропала. К вам заходила. Сегодня была?

— А, молочница… Нет.

— Вы узнаете одежду?

— Не знаю. Вы покажете румянец на смуглых щеках или дурацкий смешок, или духами, которым мажется мама её, и от этого пахнет всё молоко…

— Вы не узнали одежду? А может, узнали?

Наручники, автомобиль. Осторожно, садитесь, пригнитесь, поехали.

Дверь нараспашку. Секретная кошка зайдет. Рододендроны поникли. Асфальт окровавленный. Один раз пустили постороннего.

***

— Вы — такой-то?

— Вам виднее.

— Мне для протокола.

— Ваш протокол, вам и писать.

— Вы писатель?

— Я бы не стал утверждать так категорично.

— Но пишете?

— Это как-то касается?

— Здесь я решаю.

— Решайте.

Пока я посплю. Наконец-то меня не тревожит, что вдруг за запертой дверью меня позовут или выйдут внезапно, а я не готов. Я без цветов. И рододендроны растут как-то странно. «Я их поливал. Я их удобрял, я старался. Посмотри, дорогая!» «Не называй меня так». «Я не буду. Я в тот раз пошутил очень глупо. Прости!»

— Вы что, уснули?

— А сколько прошло?

— Два часа.

— Я протокол сочинил.

— Вы молодец. Вы давайте, пишите.

Вспотел, бедолага. Ввязался, не знает во что… Ну куда ему? Я-то едва… А чертов писатель уже сорок лет. На хрена я потратил на буквы эти чертовы годы? Лучше б сидел на диване рядом с любимой. Так нет!

— И вы жили у тещи?

— У нее поживешь…

Теща — редкая сволочь. Надо быть ангелом, чтобы терпеть. И она выносила, хранила в себе крики мамы, мои возражения, быт с общей кухней, где обычно две язвы сражаются. А тут язва одна. А вторая выносит. И за что ей?

— Устала, — однажды сказала.

Достаточно сказано, вложено смысла без всякой эмоции, что вытряс редакции душу, продал свою вместе с авторским правом на почти сорок лет бумагомарания, и хватило на домик подальше от мамы. В другом городке. Метр на восемь земли, пара комнат без кухни.

— Моя! — она первой влетела, и в дальнюю: — Буду спать у окна, там будет диванчик. А тут лампочка! Милый!

Милый один. Милый два вызвал последствия.

— Черт! Клякса! — сержант неумеха. Видно, нравится служба. Видно, первое дело. И возможно, дебют — протокол.

— Итак. Переехали. И ваша супруга…

— Что наша супруга?

— Ушла из-за любовника?

Пусть так и будет. Пусть считают чужие измены, не замечая своих.

Человек, что представителем мэрией, выдал два бюллетеня:

— Приглашаю на выборы. Приходите с супругой.

— Я не пойду.

— Вы гражданин? Вы обязаны.

— Я не пойду.

— А ваша супруга?

Ах да. У них же записано всё. Скучные люди. Безо всякой фантазии.

— Нет ее.

— В смысле?

— Ушла.

И отстали. Ну бросила, бросила. Кто бы ни бросил такого. Зарос, на ушах ежик седой, ходит в рваном, в магазине его сторонятся, так как пахнет. Живёт сумасшедший один, и ну и черт с ним.

— Из-за любовника, да. А хотя… Напишите, что нравится.

— Как это?

На заре отношений с бумагой крамольная мысль, что нет объективной реальности, грела. Ври что хочешь, не существует реального знания, что существует в реальности. Есть только миг описания. А потом зачерствел, а теперь всё равно, будет ли правда написана или откровенно написана ложь, кто проверит? Никто.

***

Человек подписался в бумажке и приговорил себя к камере. Будут расследовать, если найдут, кто убил или жертву, или — дело двинется дальше.

— А пока посидишь и подумай, за что ты ее… — у сержанта помощник. Худой скучный парень с нервным тиком и кашлем. Кого не берут в полицейские? Или, нету таких?

Лег на койку. Покой. Дождь пошел за окном. Рододендроны польются. Секретная кошка — наловит мышей. Дверь нараспашку. Но кому это надо, рыться в писательской рухляди? Пыль на столе. Прочтут, если осмелятся. Спать. За полгода поспал, может, месяц. Остальные часы, дни, месяцы — либо в Пыли, либо в открытую дверь на рододендроны. К запертой двери затылком. Самое чуткое место. Если она шелохнется. Если она просто подумает, что он может войти, он встанет.

В камере в третьем лице спит человек. Он устал выживать между миром с запертой дверью и пылью. Устал. Пусть поспит.

***

— Выходите! Она обнаружена!

— Кто?

Снилась дорога. В автомобиле, она за рулем. Я любуюсь, как ее руки лежат на руле, как дорога бросается нам под колеса, как ландшафты проносятся, хвастают флорой и фауной. Как хорошо. Вот тут и остаться.

— Вставайте! Нашлась!

— Вы уже говорили.

— Нашлась, — у сержанта пунцовые щеки. Он так возбужден.

— Ездила в Дублин[3]. А платье совсем не ее!

***

Никого не смущает, что кровавое платье лежало у рододендронов, и асфальт был в крови? Никого не смущает. Все рады, что девица нашлась. Сержант, оказалось, влюбленный в нее. И ко мне ревновал. И скрывал. Может, он и подкинул? Слишком он рад, что нашлась. Вряд ли такой негодяй.

Я пишу, а мухи из внешнего мира зудят. Раздражает. Зачем все они, эта полиция женщины, люди, священник? Мой маленький мир так уютно устроился между запертой комнатой и рододендронами. Мы вещь в себе. Отвяжитесь от нас!

Постучались. Не с той стороны. Это странно! Сойду-ка с ума и поверю, что из-за запертой двери мне постучали!

— Да-да?

— Что «да-да»! Открывай! Ты же запер!

***

Она проспала два часа, за которые я прожил полгода. Я случайно защелкнул снаружи. Осталась привычка после тещесожительства. Она говорит, что я слишком увлекся своим сочинительством.

— У тебя там кровавое платье и нету убийцы!

— А надо убийцу?

— Но платье в крови!

— Быть может, красное просто…

Сижу на полу, она на диване. Она совершенство, я на полу. Я так счастлив, что всё это выдумал.

— А купим автомобиль?

— На какие шиши?

— Пыль допишу и продам.

— Не продавай своё авторство…

— Ладно.

Жалко секретную кошку. Так и не виделись. Я бы погладил.

---

[1] Мизогинист — человек, испытывающий ненависть, неприязнь или предвзятость по отношению к женщинам.

[2] Рододендрон — род растений семейства Вересковые, объединяющий около восьмисот видов вечнозелёных, полулистопадных и листопадных кустарников и деревьев.

[3] Дублин — город-графство в Ирландии, столица страны.