Претендуешь на что-то глобальное. Мнишь себя в центре истории. Чувствуешь значимость. И умираешь. Забывают тебя через год. Редкий родственник вспомнит: А был же такой! В каком он году?..

И ничего. Крест упадет, трава нарастет, холмик провалится, кладбище сделают площадью.

— Это не сделают.

Мы — могилокопатели. Лето, жара, нам неохота копать. Мы сидим над могилой, на холмике, курим.

— А вот крематорий…

— А чего крематорий?

— Ну, урну дают, можно поставить…

— Зачем?

— Сувенир.

— Ты дурак? А могилокопатели как же? А мы?

Мы работаем с осени. Чертов ноябрь моросило, и глина едва поддавалась, зима удалась, намахались кирками долбить мерзлую землю, весна обошлась без похорон — и вот лето. Жара.

— Может, пива?

У нас за стеной целый паб. Далеко до ворот обходить. Постучали киркой. Через десять минут появляется сонная рожа. Две пинты.

— Чё так долго?

— Да там посетители.

— А…

То ли поминки, то ли праздник у них. Человека зароют сегодня, а уже набираются.

— И покойник там пьет?

— Пошутил. Деньги за пиво?

— Ты новенький? После похорон рассчитаемся.

— А…

И ушел. Точно новенький. Нет чтобы поговорить, покурить через решетку.

— Вот тоже, ограда у кладбища. Она от кого?

— Чтобы покойники не разбежались.

— Ага. Над особенно прыткими вон какие надгробия!

Ржем. Пиво заходит. Солнце скрылось за облачком. Лето приятное. Люди живут, умирают, а мы могилы копаем и пьем пиво в кредит.

Покурили еще. Надо рыть. До глубины два штыка.

— Лезь ты первый.

— Чего это?

— Ну так, просто.

— Ничего ты придумал.

Полез. Он мой брат. Ни по отцу не по матери, а просто сказали в детдоме: «Это твой брат, вместе держитесь». И мы держимся. Пережили детдом, пережили после детдомовье. Едва отскочили от статьи за ограбление, и вот — могилокопатели. Платят сдельно. Неплохо живем в брошенном доме у кладбища. Пиво по скидке. Мы молодые. Нам бы не спиться.

— Ну всё, теперь твоя очередь.

Я свой штык докопаю и вылезу. Я не боюсь лезть в могилу. Я закрою глаза и на ощупь.

— Ты куда там копаешь? Это же стенка!

Прости. Прости меня, Господи, я не боюсь.

Мне говорили, что родился переношенным. Мертвым. Меня выжимали из чрева, меня откачали, и я так орал, будто видел такое, пока мертвый.

Мне шептали на ухо, потому что на мессе, и нехорошо разговаривать в церкви на мессе. Мы сидели рядами, ряд старшеклассников, ряд среднеклассников, мы с братом последние, самые мелкие, и она вдруг подсела, схватила за руку и зашептала:

— Не бойся, сынок. Я твоя мама. Только не дергайся. Меня ищут. Послушай.

И нашептала. Не дергайся. Я даже не видел ее. Только запах и холодные пальцы возле запястья. Брат мне сказал, что она ничего, молодая, одета прилично, в шляпке с пером.

— А чего ее ищут?

— Она не сказала.

— Что говорит-то?

И я рассказал. Он же брат.

Я плакал три года, не прекращая. Я не ходил. Мне пророчили год или два. А я проплакал три года, а после пошел. Но к этому времени мама решила, что я не жилец, и завела себе новое хобби. А меня, как пошел, в детдом отдала. Я не помню. Но я отчетливо помню, что видел, пока был в утробе. Переношенный. Мертвый.

Тоннель. Я у выхода. Свет ослепительно яркий и голоса. Им хорошо оттого, что я вылезу. Я их добыча.

— Еще один смертный! Давай, вылезай! Чего затаился?!

Боюсь умереть с той поры. Там на выходе ждут. Они же бессмертные. Что им стоит прождать сотню лет?

Я себе положил сотню лет. Это удобно. Пока ты живой, время тянется, и столетие кажется вечностью. Директор детдома боялась, что скоро умрет, следила за пульсом, занималась зарядкой, питалась по схеме специальной. Пила только крепкое. В нем нет сивушных каких-то. Курила и мучилась чувством вины. Купит пачку, скурит пару и выбросит. Говорят, померла. Где-то здесь и лежит. Не мы хоронили.

— Ну чего, ты закончил? Вылазь!

Руки брата. Тянут меня из могилы. Я воскресаю. Я открываю глаза. Солнце, облако, птицы. В поддатой процессии неумело поют «Аве Мария». Шатается гроб, все поддали, даже носильщики. Мы успели едва.

Мы — поодаль. Яма невинно глядит в облака. Будет дождь. Собирается. Местный священник мелодично читает Евангелие. Все невнимательно слушают. Пиво зовёт в туалет. На Гласневин [1] нет укрытия. В паб, в Граведиггерс [2] всем хочется. Гроб на козлах. Уже заколочен. И вот наконец-то: Аминь.

Все облегченно: Аминь! Зарывайте. Вот убегут в туалет, и ищи их потом!

Брат толковый:

— А деньги?

— Сначала заройте.

— Деньги вперед!

— А то не зароете?

— Да, конечно, зароем. Что мы, не люди?

Холмик пригладили. После ладоней земля как куличик в песочнице. Дети играли, зарыли секретик, отметили холмиком. Священник читал, что потом все восстанут. Мы трамбуем несильно. Чтоб восставать было легче.

— Пошли, Граведиггерс закроется!

Брат несентиментальный. Вот для кого такая работа. А я представляю, как там под землей разлагаются люди. Превращаются в прах. А родились же, жили, кого-то любили. Зачем? Что там будет потом? Когда все воскреснут? А помнишь, а помнишь? Короткий период существования в теле, насыщенный чувствами. К чему он?

— Пошли!..

В Граведиггерс после поминок воняет. Курили и пили, объедки на подоконнике и на столах. Хозяин уставший, тот новенький, что приносил наши пинты, бестолково мотается от столика к столику и собирает посуду. Неэффективно.

— Кто так делает? Эх, понабрали по объявлению!

Брат практичный. Хочешь чего-то — не жди, а участвуй в процессе. Помог всё убрать. Я помогал. Хозяин сидел, отвернувшись к окну. Будто нету него.

— Дружище, а пиво? Мы всё убрали.

— Налейте там…

Новенький правил не знает, за стойку пустил. Никогда не бывали. Занятно. Налили по пинте.

— Спасибо, хозяин!

— Пожалуйста… — так и смотрит в окно.

— Что-то случилось?

И новенький шепотом: — Я, конечно, не знаю, кто она, но хозяин сегодня ревел. Я видел на кухне. У него фото покойницы.

Вот оно что. Кто-то близкая. Сделали пинту хозяину:

— Выпьешь? Вдруг полегчает?

Не чокаясь. Молча. Обычно потом говорят, что плохого случилось, типа делишься, типа легче становится. Но не сегодня.

— Пошли. На сегодня закончили.

Мы обычно после работы пинты по три, а тут по одной и домой. Атмосфера не нравится.

Дома. Два топчана, два сломанных стула, две чашки, две кружки, чайник один на плите. У плиты куча торфа. Даже заброшенный дом — это чужое жилье. Не свое. Живешь как в гостях. Ждешь, когда скажут: «Ну всё. До свидания».

Я сплю у окна. Брату не нравится, дует, а мне — воздух. Зароюсь во всякое, сплю, свежий воздух из щелки сквозит, и мне снится, что море, коряга в песке, я брожу по песку, собираю, что вынесло: это в костер, это потом пригодится, это странная вещь, при костре разглядеть, погадать, для чего она. Я живой, я живу, я не считаю, сколько от сотни осталось. И так хорошо.

Утро будит прохладой. Это не та, что освежает, а та, от которой зароешься в тряпки, а она всё равно к тебе лезет: вставай!

Мы живем у реки, под названием Толька [3]. Река-то ручей, но сырость — как у серьезной. Наш дом крайний. Дальше кусты, небольшая лощина и дальше ограда. Наше кладбище. Наша работа.

К нему привыкаешь. Как-то ездил в автобусе в город, и когда возвращался, заметил, что пассажиры не смотрят на кладбище. Им неприятно. Они же живые. А там — неживые. Они представляют наверно, что заходишь в ограду — и всё, заразился. Умрешь как-нибудь. Все когда-то умрут, но в это не верят. Верят в судьбу, в предназначение, в принца на белом коне и в другое волшебное, а кончину свою не подразумевают. Смешные. Я тоже смешной. Я боюсь, что умру. Не из-за боли, не из-за планов на жизнь, а из-за тех, что поджидают на выходе. Как бы мне подготовиться к встрече?

Мой брат встал пораньше, сбегал на Тольку, помылся по пояс, воды наносил, торф зажег. Вот человек. Живет каждый день, ничего не боится! Хотелось бы так.

— Брат, просыпайся! Пора на работу.

Ну да. Люди мрут. Непредсказуемо. Вот бы из моргов нам писали отчеты: «Сегодня покойников нет. Отдыхайте». Мы бы поехали в Хоут. Говорят, там красиво. А то, глядишь, и до Малахайда доехали. Там пляжи песчаные. Можно купаться. Или в центр. Напились бы и познакомились с кем-нибудь. Мы же люди. Нам же девчонки нужны…

— Подымайся! Потом помечтаешь!

Лопата, трава. Майкл Коллинз [4] угрюмо маячит серым крестом на могиле, башня О’Коннелла [5] в облаке. Серый туман, и Гласневин выглядит просто музеем. Жили какие-то люди известные, вот их могилы — пройдемте туда, там вам расскажем историю…

Я бы так не хотел. Как представишь, что экскурсоводы про тебя сочиняют, им лениво по фактам, им же внимание нужно, и врут — кто красивее.

Если уж так, я бы сам сочинил про себя. Или про брата.

— Слышь, брат, а ты кто?

— В смысле кто?

— Ну, путешественник, может, художник известный или наемный убийца?

— Дурак?

— Тоже годится.

Мать нашептала тогда на скамейке, что я талантливый. Что я буду писателем. Как она? Как мой папа? Как кто?

— Я — писатель. Я никому не рассказывал. Писал для себя, и те немногие, кто понимали меня, замирали от счастья над моими страницами.

— И? — брату нравится, когда я такой. Обычно я выпью — несу это всякое, но сегодня погода такая, что и без пива нормально.

— И я был влюблен. Ее звали Полина. Она замужем за эрцгерцогом… В общем, неважно, за каким-то эрцгерцогом. Он ей всё: и машины, и яхты, и содержание… А она называет меня «капитан», и это дороже, чем всё от эрцгерцога.

— И?

— И я умер внезапно, никому не известный, и долго лежал на полу, и когда завоняло, нашли…

— Так ты же не умер?

Ну вот. Брат всё испортил! Я же смирился почти! Я почти не боялся тех, на выходе!

— Ну ты, блин!.. Ну давай про меня… — брату грустно. Он понимает, когда слышит такое. Он не умеет такое, но он понимает.

— Давай…

Он прошел три войны. Был санитаром, вы не подумайте. Видел страдание, смерть. После скитался в лесах Амазонки, потому что ненавидел цивилизацию. Там влюбился без памяти. Племя, в котором он жил, предложило ему испытание. У них там обычай: если у девушки есть уже суженый, то другой претендент соревнуется с ним. Мнение девушки не считается. Соревнование до смерти. Брат отказался, потому что нельзя строить на смерти любовь. А влюбился серьезно. Так сильно страдал, что стал капитаном у китобоев… Убивать беззащитных животных, чтобы мстить себе — так себе способ, но он продержался три года. И всё-таки бросил.

— А сколько платили?

— Ну, брат!.. Что ты…

Эх. Вот и ушло вдохновение. Видимо, в эту погоду не будет покойников. Пиво не ждет. Если ты пропустил этот день, ты пропустил пиво этого дня. Завтра будет другое, но это уже не вернешь.

— Ну пошли. Чего тут торчать.

В Граведиггерс хозяин на табуретке. Петлю привязал к креплению лампочки. Так себе план, крепление не выдержит. Его новичок куда-то ушел, и мы первые, кто понимает, что хозяин собрался за фотографией в кухне.

— Сорвется… — мой брат очень практичный, иногда до цинизма. Я уже представляю хозяина в яме под слоем земли. Прямо так, в засаленном фартуке, волосы дыбом, очки набекрень.

— Ничего не сорвется! А, вы. Вы бы вышли, пожалуйста? Я быстро.

Еще бы мы вышли. Пока брат боролся с хозяином, я влез на табуретку и ощупал петлю. Неумелая. В нашем доме, где мы живем, валялась такая. Отрезана. Типа кто передумал или срезали с мертвым. Вот там было сделано так уж сделано. Эта вся второпях и на нервах. А на нервах — зачем?

— Это глупо, так вешаться! — брат увещевает хозяина, он зажал его голову между коленей. Хозяин брыкается, хочет вырваться.

— Отпустите меня!

— Отпущу. Но сначала послушай. Вот ты потерял, это больно.

— Это невыносимо!

— Ну да, невыносимо? И что? Не выноси. Вообще не неси. Переживи. Жизнь — чтоб пережить это всё.

Отпускает. Хозяин садится на пол. Пол, затоптанный нами. Мы же с кладбища, там сыро и грязь на ботинках.

— Вы вот всех закопаете. Вы что-то знаете?

— Нет. Это просто работа.

— И что вы тогда?

— И что мы тогда?

Мы живем возле кладбища, и мы работаем там, вся наша жизнь между снами о вечном, между корягой в песке и прибоем, со всяким загадочным, и утренней Толькой, промозглой, туманной. Что мы? Кто мы?

— Вот он человек, — брат тычет в меня: — Он сочиняет про всякое. Я человек — я умею копать. Ты человек — ты полюбил. Он человек…

Появляется новенький с пакетом Макдональдса.

— Он Макдональдс принес.

— А чего вы такие?

— Да разбираемся в жизни и смерти.

Я на стою на табуретке, держусь за петлю. Брат на скамейке, в ногах хозяин потрепанный.

— А… А я Макдональдс принес. А то в пабе шаром покати, а мне мама сказала питаться…

***

Мы ели Макдольдс. Мы пили пиво. Мы узнали, что Шейла была великолепная женщина. И знаете что? Я подумал, что на выходе ждут вовсе не хищники. Они просто рады, что кто-то еще великолепный присоединился к ним. И на кладбище все великолепные. И мы будем. Надо только прожить эту жизнь.

---

[1] Кладбище Гласневин (ирл. Reilig Ghlas Naíon) — крупнейшее католическое кладбище в Дублине, основанное Дэниелом О’Коннеллом в 1832 году.

[2] John Kavanagh’s “The Gravediggers” — знаменитый паб в Дублине, примыкающий к кладбищу Гласневин. Получил свое прозвище за то, что могильщики часто стучали в потайную дверь, чтобы получить порцию пива, не выходя из-за ограды.

[3] Толька (англ. Tolka, ирл. An Tulcha) — река в Ирландии, протекающая через Дублин и впадающая в Дублинский залив. Проходит вдоль северной границы кладбища Гласневин.

[4] Майкл Коллинз (ирл. Mícheál Ó Coileáin) — ирландский революционный и политический деятель, одна из ключевых фигур в борьбе за независимость Ирландии. Его могила на Гласневине — одна из самых посещаемых.

[5] Башня О’Коннелла — 55-метровая круглая башня на кладбище Гласневин, воздвигнутая в честь Дэниела О’Коннелла. Самая высокая круглая башня в Ирландии.