— Вы слушали музыку по заявкам. Точное время — 12 часов. Новости дня…

Выключил радио. Посидеть в тишине. Посидеть в тишине. Почему я боюсь? Помогите…

***

За восемь часов до того.

— Точное время — четыре часа. Доброе утро!

Не сплю. Вижу стену, вижу трещины в ней, не вижу себя в этом мире.

Ну сел. Ну водички налил. Ну походил. Не вижу себя в этом мире.

***

Четыре пятнадцать. У нас есть часы, они у кровати и тикают. Так раздражает. Кошке плевать. Она слышит малейшие шорохи, но не часы. Её не разбудишь до завтрака.

Завтрак. Яичница, пара сосисок, фасоль. Крепкий чай. Я люблю крепкий чай, он вреден для сердца.

Я себя ненавижу, и все что мне вредно — люблю.

Психолог сказал — это детская травма. Стало мне легче?

— Вали на родителей, они же родили тебя! — сказал бы простым языком. Но боится.

Я — сильный. Вот чего не отнять. Столько лет ненавидеть себя, готовиться к драке. Я очень сильный. Раньше были друзья, поумирали, на похоронах я был спокоен, уверен, как крышкой накрыть, где нальют, закусить. Бесперспективно бояться. Все равно это будет со мной.

Был прихожанином. Был — это хорошее слово. Что бы ни было — было. Даже вспомнить приятно. А было-то как. Ходи регулярно, делай хорошее, будет тебе хорошо.

Да не будет. Какая обида? Просто устал. Разуверился? Нет. Я не верил.

Женился. Ах, да, я женился. Думал — новая жизнь, думал — счастье, а это обычная жизнь, только вдвоем, только втроем или больше. Но счастья не больше. Его просто нет…

Разводился? Ага.

Женился по новой? Ага.

Дурачок? Экспериментатор.

Эксперименты закончились. Нового нет под луной. Есть ли выше — я не уверен. Вот и посмотрим — решил ненавидеть себя. Это способ прожить плохо, но коротко. И там посмотреть.

Не выходит. Чем больше себя ненавижу, тем здоровее.

Пропил, что пропилось, раздал, что раздалось, потерял все сожаления, стал как буддист, все иллюзия, но без просветления. Просто — плевать.

И тут кошка. Лежит, подыхает. Буквально. Кто-то сдал задом и переехал ей зад. Я бы прибил, чтоб не мучилась, но я же себя ненавижу, а на других наплевать. Хладнокровно понял, несмотря на кошачьи вопли от боли, отнес в ветлечебницу, дал им денег. Усыпите или лечите. Выходило дороже лечить. За это взялись.

— Будет ходить, но хреново.

Я молчу, мне-то что?

— Ну ваша же.

Кошка смотрит из ящика. Мне ее отдали в ящике. Посылочном.

Думаю: ладно, пока поживешь, а потом куда хочешь пойдешь.

Прижилась. Я не глажу, она не ласкается, перенимает привычки, разве что сигареты не курит.

С кошкой не пью. Да и ни с кем я не пью. Выйду к морю с бутылкой, сижу на бревне и горланю, что в голову лезет. Море стерпит.

Домой прихожу поздно, пьяный, с порога ложусь головой на ботинки, и кошка ложится смотреть, как я засыпаю.

Каждый вечер сквозь сон — кошачья морда: — Привет!

***

Шесть пятнадцать. Позавтракал, поглядел из окна, как люди спешат на работу. Чтобы у них было завтра покушать, поспать, одеться, уехать от этой работы куда-нибудь.

Кошка, не просыпаешься. Встанет в семь, и раньше ее не разбудишь.

Вышел на улицу. Благословенное время после людей и до чаек. Рассвет собирается, но он не мешает. Пусть суетится, он меня не беспокоит. Я же живу, чтобы сдохнуть. Я не спешу.

До рассвета всегда самое темное время. Я проверял. Пусть говорят, что это выдумка, те, кто выдумал, сами встают после обеда.

А в полседьмого утра, чуть до рассвета, самое темное время. Люди устали держаться за жизнь, за друг друга, за правила и срываются. Слышно визжат, слышно дерутся, ругаются, бьют предметы, друг друга, рыдают. Зверинец перед рассветом.

Иду. От дома до моря недалеко. Сам выбирал, чтоб море и без соседей. Риэлтор сказал — это дорого.

Так посмотрел, что риэлтор слова проглотил, деньги взял и документы почтой прислал. Испугался. Было прекрасное время, когда я боялся или боялись меня. Хоть какие-то чувства.

У моря — бревно. Я у бревна. Мы не знакомы, я не представлялся, бревно тоже не расположено, но у нас есть история.

Я столько сказал этому морю на этом бревне, что наверно бревну интересно. Или делает вид. Вон, изогнулось, как будто зовет. Сучок оттопырило.

Сел. Подумал погладить сучок, но не стал. Мне не нужны отношения.

Чайки волнуются. Им скоро кричать в половину восьмого, и как это будет? Как будто дебют. Тысячи лет — как одно утро.

Пора. Плюнул в море: давайте.

И:

— Кра!

Грай над Дублином[1]. Половина восьмого утра. Те, кто раньше встают и уже на работе — выходят на перекур. Те, кто работают в офисах — недовольно ворчат:

— Половина седьмого утра… Чтоб они сдохли.

А чайки:

— Пора! Чтобы сдохнуть — надо прожить этот день! Просыпайтесь!

И так — тысячи лет. Первобытные некто наверно ворчали в своих шалашах, заслышав чаячий грай.

***

Отголосили. Бревно осветилось. Подлый рассвет незаметно подкрался и выплюнул розовым. Мерзость хлынула в улицы. Люди, машины, трамваи, автобусы, запахи, звуки, улыбки, как будто мы вечные. Как будто мы счастливы.

Мы. Что за странное слово. Объединяет. Если мы с кошкой — кто тогда мы? Семья? С кошкой? Не я и кошка, а какие-то мы?

Не бывает. Все это выдумки. Я в это верил. Я на этом обжегся.

***

Прошел час погони за временем. Улицы стихли. Все работают, якобы. За якобы деньги. Мне денег не надо. Я обеспечен пожизненно.

Жизнь. Получай — потеряй, выделяй, раздавай, размножайся. Работай, болей и умри. Предназначение? Выдумай! Цель на-мечтай. Любовь сочини. Веришь? Верь. Все что угодно, лишь бы не слышать себя и не ненавидеть.

***

Поел в ресторане. Вчера был бродяга с кебабом, который мы с ним поделили, сейчас ресторан, завтра будут отбросы или паб или неважно. Надо завязывать. Какое-то мы с этим бродягой. Надо завязывать.

— Что говорите?

Обычно здесь ставят на стол и уходят. А тут нависает, доброжелательный, смотрит, как ем и ворчу.

— Р-р-ры!

— Что, так вкусно?

Смешно. Не боится. Может, будущий я. Посмотрю-ка в глаза. Это работало. Раньше. Глядит доброжелательно:

— Комплимент заведения? Я рекомендую десерт, есть еще текила, но в девять утра…

***

А после текилы нравиться нравиться. Я на скамейке, мимо идут, и редко кто после не оглянется, чтобы посмотреть, что я делаю здесь. На мосту, на тротуаре, и на скамейке.

Я притащил. Вид с моста замечательный. Лиффи[2] уходит в моря. Я ее понимаю. Я бы тоже ушел, если б был Лиффи. Но я человек, что ненавидит себя. Смотрите, какой. Замечательный вид. Вы все бессмысленны, я весь бессмысленный. Но я понимаю, а вы еще нет. Может, умрете счастливыми, не понимая.

Самообман. От текилы, от Лиффи с моста, от погожего дня. Всего-то одиннадцать, а я чуть не сдался. Потек бы, растрогался, познакомился с кем-нибудь, оттянул бы конец. А нельзя. Еле-еле, сквозь зубы живу, и надолго не хватит.

Меня соблазняли, не раз и не два, предлагали достаток, саморазвитие, заботу, и ласки, благодарных потомков, реализацию смыслов, жизнь в будущем веке, торжество справедливости и смысл всего.

Неужели так дорого стою, чтобы таким соблазнять? Чем я отличаюсь от остальных, что я понял такого, что меня поднимает в цене?

На такие вопросы получишь ответы, если продашься. А если продашься — начинай все сначала.

А вначале я был мертворожденным ребенком, которого били по жопе и говорили:

— Кричи.

Мать так сказала. Она родила запасного меня, потому что я дохлый, и мой запасной делал как надо: много спал, много ел, хорошо зарабатывал, сеял семя, благотворительность. Я не знаю, где брат.

Я немой от рождения. Я человек-инвалид. Я ненавижу себя, но не из-за этого. Никого не люблю.

Сколько слов не придумаю — все мои. Никому не скажу.

***

— Трудно одному человеку. Двоим еще хуже. Троим — еще хуже. Толпе — без хозяина плохо. Хозяева ссорятся между собой. Отсюда — история. Историю пишут, чтоб оправдать текущих хозяев. Все понятно?

У кошки большие проблемы с вниманием. Только начнешь говорить, сразу спит. А ведь понимает мычание.

Это был опыт, и он не удался. Больше ей не мычу. Только морю.

***

— Немой! Э, немой! Чё ты скамейку оставил?! Давай, убирай! Надоели бомжи… — Человек-полицейский и человек-домохозяйка стоят, осуждают скамейку, меня. Мы на мосту, в центре Дублина. Солнце почти что в зените. Половина полудня.

На мне, что, написано?

— Что уставился? Ну?

Поднял скамейку и замахнулся. Я сильный.

Визжат. Домохозяйка:

— На помощь!

Полицейский:

— Спасите!

Выбросив в Лиффи скамейку, пошел не торопясь. Что они сделают мне? Что мне можно сделать плохого?

Автомобиль чуть не сбил.

— Ты что, слепой?! Не видишь — я еду! — стекло опустил, чтобы слышно.

Ударил водителя, в губы попал. Испугался, затих. На заднем сиденье кто-то маленький жалобно всхлипнул:

— Папу не бейте, пожалуйста.

«Да пожалуйста», — я бы сказал. Я бы сказал.

***

Без четверти полдень. Улица, где я живу. Четыре подростка, полумертвая крыса, не может ползти, они поджигают ей хвост. Плохо пахнет.

«Не надо», — я бы сказал.

— Чё ты мычишь? Давай, проходи.

Четыре подростка, шестнадцать и старше. Один поднял крысу, ткнул мне в лицо:

— Нравится? На, забери.

Отнесу. Пусть в комфорте умрет.

— А ты добрый? Смотри, здесь таких добрых…

Я не добрый. Я просто не знаю, зачем убивать, если и так все умрут.

***

В спину летела всякая дрянь. Подростки кричали обидное. Крыса смотрела единственным глазом. Выпуклым, черным, не выражающим. Но живым.

Положил рядом с кошкой. Как спала, так и спит. Почему-то холодная.

Вякнуло радио. Пел Макгоуэн[3]. «Fairytale of New York». Даже не рождество. Просто рынок, покупки, обжорство и пьянство.

Крыса тоже затихла. Пока еще теплая.

«Кошка…» — я бы сказал. Я бы сказал.

— Вы слушали музыку по заявкам. Точное время — 12 часов. Новости дня…

Выключил радио.

«Посидеть в тишине. Посидеть в тишине. Почему я боюсь? Помогите…»

Я бы сказал.

Подростки на улице новую крысу нашли. Кто-то травит, наверное.

«Господи…»

— Ну, говори?

— Господи?

— Я.

— Я немой. Я не умею.

— Говори, как умеешь.

Я попросил, и кошка очнулась. Я попросил, и крыса поправилась. Я не просил себе голоса. Я уже всё попросил.

---

[1] Дублин — столица и крупнейший город Ирландии.

[2] Лиффи — река в Ирландии, протекающая через центр Дублина.

[3] Шейн Макгоуэн — автор песни «Fairytale of New York» (1987) ирландской фолк-панк-группы The Pogues. Посвящена рождественской ночи в мегаполисе.