Мне соврали пять раз.

В три года мама сказала: — Не бойся, сынок, все будет хорошо. Я поверил. Дядя взял меня за руку и отвел в общую спальню. Один в темной комнате. Сел на кровати и ждал, кто сделает все хорошо. Не дождался.

В монастырском приюте строгие правила: Не успел к построению — остаешься без завтрака. Все едят свою кашу, а ты смотришь. Я просыпал. Снилась мама, деревня, река, собака соседская, и не хотелось очнуться в приюте, даже ради еды. В школу пошел. Недалеко: по двору в соседнее здание. Учат читать и писать, обещают, что книга — дверь в неизвестное. Теперь просыпаю и вместо завтрака читаю псалмы.[1] Ничего неизвестного. Сто пятьдесят семь стихотворных страданий одного человека, который совершает ошибки, а потом просит Бога их исправить.

До третьего класса выучил все наизусть.

Даже спать умудрялся за чтением. Все метут свою каше, я вижу реку, собаку, гуси летят, мама копается на огороде и бормочу: «На аспида и василиска наступиши…»[2]

В третьем классе сказали: — Пошли-ка посмотрим, что ты стоишь…

Старшеклассники. Им нельзя отказать.

Залезли на колокольню.

— Ну, прыгай. Боишься?

— Я не боюсь.

Чего мне бояться, я же не прыгал? Еле успели за ворот схватить.

— Ты дурак?

— Сами сказали.

— Нормальный пацан. Будешь в банде.

У семинаристов не принято трусить, стучать и сдаваться. Ты понял?

— Я понял.

— Ну все, теперь ты семинарист.

— А кто это?

— Мы.

Из приюта четыре дороги. Первая — смерть. Полиомиелит,[3] недоедание, просто простуда, и ты на кладбище. Оно за оградой, красивое, ивы, цветы, никаких тебе правил, и иногда хочется полиомиелита.

Вторая — усердно учиться, и после работать при монастыре. Я знаю таких. Они недалекие, добрые, живут при монастыре, при приюте.

Третья: учиться, учиться, учиться, как говорит кастелян[4] и поступить в семинарию.[5] Она рядом со школой. Красивое здание, на латыни написано Sapienti Sat,[6] что значит — умный поймет.

Четвертая — просто сбежать. Трое так и сделали. Ни одного не поймали. Про них говорили, что стали бродягами.

Я бы выбрал четвертую, я бы к маме вернулся. Но я никому не скажу. Побуду семинаристом.

В семинаристы берут после пятого класса. Одаренных, здоровых, и готовых служить матери-церкви.

Я не болею, псалмы назубок, а готов ли служить — кто это проверит?

— Да, готов.

— Точно, точно? Отступники в ад попадают…

— А мы где? — хотелось спросить.

— У приемной комиссии представительный вид. Матери-церкви есть чем гордиться. Откормила, образовала, одела.

— Что ж, ты принят.

С пятого класса я в семинарии. Новая спальня, другие друзья.

— Ты заходи. Вот твоя койка. Что это?

— Вещи мои.

— Это вещи? Это хламье. Мы тебе раздобудем.

Другая одежда, другая еда, никто не торопится к завтраку, каша другая на вкус.

— Что, не нравится масло?

— Там масло?

— А то. После занятий, на колокольню пойдешь?

После занятий, на колокольне. Мы курим. То есть они передают сигарету по кругу, и сейчас моя очередь.

— На, затянись.

— Я не хочу.

— Да не бойся. Это приятно.

Попробовал. Кашлял так, что чуть не упал с колокольни.

— Это с первого раза. Дальше все потом будет все хорошо!

Есть такая привычка. Она изнуряет тебя. Но она же дает освобождение. Что бы ни делал, какое бы горе не одолевало — кури. До конца сигареты — и ты свободен. Никто не посмеет тебя отвлекать. Даже перед расстрелом дают сигарету.

Мы — старший класс семинарии. Мы уже знаем Ветхий завет,[7] Новый завет,[8] святителей церкви, просветителей церкви, Аристотеля,[9] греческий, старолатынь, новолатынь, историю древнего мира, заблуждения схизматиков,[10] гностицизм.[11] Атеизм, все версии протестантизма,[12] и морально готовы служить. Нам так говорят. Завтра рукоположение.[13] Послезавтра — отправят в приходы.

— Волнуешься?

— Не…

— Я волнуюсь. Там же родители. Друг будет служить там, где родился. Крестился. Ответственность.

Я не знаю куда. Я сирота. Мне так сказали на распределении.

— Ну, вы сирота, так что домашний приход вам не положен.

— Как это?

— В домашний приход распределяют, если родня…

— Как сирота?

— А, это. Она умерла.

— И вы не сказали?

— А что поменялось? Вас отдали в приют добровольно. Вы давно сирота. Не переживайте.

Курил, не скрываясь. Шел отец-кастелян, думал, увидит, окрыситься. А он подошел, подкурил и спросил:

— Распределили?

— Сказали, что я сирота.

— А, это. Ну да. Но ты не волнуйся. Ты почти что священник. Будет все хорошо.

Распределили на окраину Дублина.[14] Говорят — повезло. Дома. Практически.

Улица — десять домов. Церковь старая, крыша дырявая. Плесень на книгах.

— Давно никого не присылали. Мы атеисты практически, — служка, он же сторож и староста. Доброволец от общества, как говорит.

— Денег не платят, но должна быть хоть какая-то надежда, я прав?

— Да, вы правы.

И первая служба. Готовился. Проповедь, наизусть из Евангелия,[15] голос распел. Хора-то нет, постирал облачение. Вышел.

Старушки, старушки, три пьяницы в кепках. Несет перегаром.

Служка-староста:

— Кепки снимите.

— Чего?

— Из уважения.

— А… Ты что ль, отец?

Я на амвоне,[16] и забыл, как начинается служба. Служка мне не помощник.

— Давайте, уже. Нам бы на рынок успеть!

— Там, говорят, нынче рыба дешевая.

— Так разберут же! Отец, начинайте!

— Воистину…

Служба закончилась. Познакомился с паствой.

— Барбара, Марта, Асоль, Аделия, Сирша, Ивон, Лиззи…

Подходят, говорят имена, благословляю, смотрят с надеждой, как будто я что-то скажу, и им станет легче. А им тяжело. Выживают. Видно, одеты в опрятное, самое лучшее, сплошь из заплат. Все худые.

Староста пьяниц подвел:

— Вот, представляйтесь.

— Чего?

— Назовите свои имена.

— Это зачем?

Я вмешался:

— Я Брайан, а вы?

— Терри

— Керри.

— А я не скажу.

— Ну, как хотите. Буду молиться за вас. А о вас я скажу: «И еще ты знаешь сам».

— А вдруг Он не знает7 Я Генри…

— Ну вот и познакомились.

— А молиться когда?

— Да как захочется.

— Нет, вы молиться когда будете?

— Ну не знаю. После службы…

— А давайте до вечера? А то вечером в паб. Неудобно, вы там молитесь, а мы в пабе…

— Давайте до вечера.

Встал на молитву. Никакого желания, но обещал. Отче наш… Что я делаю? Почему эти люди так выживают? Почему моя мама ушла и мне не сказали? Почему я вырос в приюте? Что я сделал не так?

Все в голове, а на словах: «Иже еси на небеси…»

***

— А по грехам всё.

Их принесли в ящиках с запахом гари.

— Досок-то нет, так с пожарища.

Терри, Керри и Генри сгорели по пьянке, как говорят. Забрались ночью в паб, чтоб выпить бесплатно. Перепились и уснули. Свечка упала, зажглось. Никто не проснулся. И не проснуться.

— Так удивительно, лица не тронуты, — шепчет старушка.

Полный приход. Минус три человека. Гробы на скамьях. Покойные до подбородка укрыты одеялами, будто спят, только запах пожарища.

— Вот, молитесь. Я все устроил.

Староста очень доволен. Столько времени церковь была в запустении, и вот уже трое покойников. Служба идет каждый день, и просто молитвы с причастием, а уже отпевания. И сразу трое. Ни у кого нет такого.

— Я свечи зажег в изголовьях. Правильно?

— Правильно. Видимо. Отче наш…

Почему эти люди забрались в кабак? Потому что бесплатно? Это их грех? Они нищие. Иже… А если бы пили как все, на свои, это не грех? Они пьют, чтоб забыться. И есть отчего.

На небеси… и так далее.

— Завтра на кладбище будете? — Марта, активистка из бабок, подошла и сунула в руку: — — Десятка. Не обессудьте. От общества. А общество — пенсионерки. Сами знаете, пенсия.

— Буду.

Утром на кладбище. Я на десятку купил самых красивых цветов, которые можно купить в центре города. Будет что-то красивое. Небо, как каша рамазано. Солнце смотрит в просвет. Ветер. Ветер. Свистит на бутылке у старосты.

— Я взял на всякий. Погода такая.

— Отпили уже?

— Нет, только открыл. Для готовности.

Ямы, гробы, двадцать старушек. Свистит на бутылке у старосты. Я с охапкой цветов.

— Не кладите в могилы. Красивые, жалко.

Зарыли. Я подарил всем старушкам цветы. Выпил со старостой. Староста спрыснул могилы.

— Чтоб напоследок…

Мы не молились. Пошли на трамвай. То есть я на трамвай, а остальные меня проводили.

— Мы потихоньку, пешком.

— Так погода же!

— Да ничего, мы дойдем.

Трамваем им дорого. Ехал, смотрел из окна. Вот центральные улицы, электрический свет, окна в лучшую жизнь, чудеса из витрин. Новый год приближается. Елки повсюду, все поздравляют друг друга. Витает в улыбках поддатых: будет все хорошо в новом году!

Хочется верить. Ах, как хочется верить. Пока сигарета горит, кажется, план существует. И все это не зря. Надо только понять, что за план. А не понять, так поверить. Не верится.

«Тело Христово,[17] тело Христово», — преподаю коленопреклоненным старухам. Староста не причащается. Он не достоин, вчера оскоромился. Весь багаж богословия где-то лежит и не помогает. Не верю. Это просто старухи, это благочестивый и глупый одинокий мужчина, которому нечего делать, и он ошивается в церкви. Вот я, разряженный. С чашей, в которой вино, провозглашаю: Придите, ядите, и не верю.

За что? Что я сделал не так? К Кому обращаюсь?

***

Прошли новогодние. Восемь старух не пережили веселие.

— У вас пустовато, — наследники. Молодые, спортивные. Смотрят с опаской, как бы не заразиться от бедности. В церковь пришли заказать панихиды.[18]

— Почем?

— Нет прейскуранта. Сколько хотите.

— Глядят на распятие, на витражи, ладаном пахнет. Солидно.

— По фунту[19] сойдет?

За старуху. Немного. Не мало. Не измеряется временем, фунтами. Да ни в чем не измеряется. Дело не в жизни. Дело в любви. Слово такое. Забытое. Мама поцеловала перед приютом, сказала:

— И помни: люблю тебя, Брайан.

Не сын, не сыночек, а Брайан. Как отрезала. Все. Больше не слышал «люблю».

— По фунту нормально.

— Спасибо.

— За что?

— Ну, за это. За панихиды.

Ушли. От стены отделяется староста. Он так к ней прилип, я думал, что это скульптура.

— Я это, я тоже. За бабушек. Возьмите, — сунул в руку и вышел.

Бумажки, монетки. Есть ощущение, что он собирал целую жизнь, и вся эта жизнь у меня на ладони.

За такое молиться — ответственность. Как, если не веришь? Вернуть? Преступление. Что?

Отче наш. Отче мой. Подскажи, если Ты есть.

Ничего. Витражи, пахнет ладаном, крест над престолом. Престол. На хорах плесневеют бумаги псалмов. Когда-то здесь пели. Но почему-то ушли. Разуверились. Так же как я? А верил ли я?

***

Не прошло и недели, как служка преставился. Активистка пришла, вся в слезах:

— Джимми преставился!

— Кто?

— Ну староста наш.

— Так он Джимми?

— А вы? Что же вы… Он так про вас… — повернулась на выход.

— Простите… А как он преставился?

***

Неблагочестиво. Повесился. Комната строгая. Из мебели только кровать. На стене — фотография женщины. Просто без рамки. Приколота кнопкой.

— Жена у него долго болела. Как ни лечили, только деньги тянули. Рано ушла. Мы думали — станет как эти.

— Терри, Керри и Генри?

— Они. Они же хлебнули немало. Сироты. Их приютила вдова, души в них не чаяла. А как померла, так запили. И возраст такой, подростковый. Ума-то не нажили. И спиться легко их. То запьют, то завяжут. Надеялись — бросят. Но не успели.

— А Джимми давно… ну, вдовец?

— Да лет двадцать. Долго терпел. Но не выдержал.

Джимми лежит на кровати. На строгом лице — ни капли прощения. Слышу, как он говорит: — Ну что, отче наш, до-молился?

***

Я хороню. Я никого не крещу, не венчаю. Я хороню. Это возраст такой у старушек. Это место такое, куда никого никогда по собственной воле не занесет. Активистка последняя.

— Марта, вы что? — я в рубахе, босой. Спать собирался.

— Собороваться, отец.

— Соборование[20] для умирающих.

— Так и вот…

На пороге стоит, шаль сползла, на седых волосах белый снег.

— Заходите.

— Давайте ко мне. Чтоб уж сразу…

***

Зашел. Пахнет ладаном.

— Я воскурила, не против?

— Конечно, конечно.

Кровать, два стола, на одном недоедена снедь, на другом — фотографии, свечки.

— Это друзья мои. Генри вот, Керри, там Терри не вышел. Лиззи в анфас. Лидия в профиль… Я когда-то фотографом… Глаза уж не те… Плохо вижу… Домашний алтарь. Весь приход, за исключением Марты. Свечи горят, раскрыто Евангелие.

— Плохо вижу. Вы почитайте за них, как я пыталась? Я-то молюсь так. От себя.

Соборование, чин отпевания… Я не могу. Я так много читал этих книг, что не верю словам.

— Я не знаю, как надо, но я от себя. Вы не против?

Моргнула, не говорит уже.

Господи! Если Ты есть!

Эхо: Есть.

Гулкая комната. Много пространства, без мебели.

— Господи, Марту, прими.

Да, конечно, Он примет. Что я несу?

— И прости меня… если Ты есть…

Защемило. Привычка курить не подводит. Читал, что инфаркт начнется болью в руке. А потом появляется страх умереть. Он появляется. Я не боюсь. Как на колокольне. Тогда. Чего мне бояться? Я же еще никогда…

— Господи, пусть им там будет с Тобой хорошо.

— А тебе?

— Мне — не за что.

— А ты хочешь?

— Не знаю.

— Не бойся хотеть.

— Тогда я хочу.

— Будет все хорошо.

Меня обманули пять раз. Но Бог же не врет. Будет все хорошо.

---

---

[1] Псалом — жанр и форма еврейской и христианской религиозной поэзии. В данном контексте — часть Псалтири, книги Ветхого Завета.

[2] «На аспида и василиска наступиши…» — цитата из Псалма 90 (в Синодальном переводе Псалом 91), символизирующая победу над злом и непреодолимыми препятствиями.

[3] Полиомиелит — острое инфекционное заболевание, которое в середине XX века часто приводило к инвалидности или смерти, особенно среди детей. Для героя, выросшего в приюте, упоминание этой болезни подчеркивает суровые условия выживания.

[4] Кастелян — в данном контексте, вероятно, искаженное «костелян», что означает смотрителя замка или, в переносном смысле, заведующего хозяйством в католическом учреждении (монастыре, семинарии).

[5] Семинария — учебное заведение для подготовки христианского духовенства.

[6] Sapienti Sat — латинское крылатое выражение, означающее «умному достаточно»; «для понимающего достаточно сказанного».

[7] Ветхий Завет — первая, древнейшая часть христианской Библии, собрание священных книг, написанных до прихода Иисуса Христа.

[8] Новый Завет — вторая часть христианской Библии, содержащая описание жизни, учения, смерти и воскресения Иисуса Христа, а также деяния его учеников.

[9] Аристотель (384–322 до н. э.) — древнегреческий философ и учёный, ученик Платона. Его труды оказали огромное влияние на западную философию и науку.

[10] Схизматики — в христианстве, сторонники раскола (схизмы), то есть отделения от основной церкви по причине разногласий в догматах, обрядах или каноническом устройстве.

[11] Гностицизм — совокупность религиозно-философских учений, возникших в I–II веках н. э. на Ближнем Востоке. Гностики утверждали, что знание (гнозис) является ключом к спасению души.

[12] Протестантизм — одно из трёх главных направлений христианства, возникшее в результате Реформации в XVI веке. Объединяет множество независимых церквей и деноминаций.

[13] Рукоположение (хиротония) — в христианстве, таинство, во время которого совершается возведение кандидата в священный сан (дьякона, священника или епископа).

[14] Дублин — столица и крупнейший город Ирландии. Контекст рассказа (имена, упоминание пабов и католических реалий) указывает на ирландскую среду.

[15] Евангелие — благая весть о жизни и учении Иисуса Христа. Входит в состав Нового Завета.

[16] Амвон — специальное возвышение в христианском храме, с которого произносятся проповеди.

[17] Тело Христово (Причастие, Евхаристия) — центральное таинство христианства, во время которого верующие, по учению церкви, вкушают хлеб и вино, пресуществленные в Тело и Кровь Иисуса Христа.

[18] Панихида — в православии и католицизме восточных обрядов, заупокойное богослужение.

[19] Фунт — имеется в виду фунт стерлингов, денежная единица Великобритании.

[20] Соборование (Елеосвящение) — одно из семи таинств, совершаемое над больными для исцеления души и тела. В католической традиции также известно как последнее помазание для умирающих.