Меня подвозили на автомобилях, на маленьком дизеле из пары вагонов и локомотива, на телеге с кегами пива, на велосипеде на раме, вот.

Атенрай[1]. Кубики сахарных домиков в ладони долины. Река — знак вопроса. Болото лоскутным одеялом от торфокопателей. Овцы. Закрытый кабак, потому что четыре утра. Я так рано. Жалко будить.

— Просыпайтесь! Скорей просыпайтесь! — у кабака на веревочке рында[2]. Хозяин-моряк. Я трезвоню. Сонные жители глядят из дворов.

— Ты одурел?

— Что случилось?

— Я приехал!..

Застолье вместилось в кабак. Сносили еду, стулья, посуду. Хозяин носился с бутылками:

— Вот эту сюда, а эти не пьют, а почетная — гостю…

Я гость. Я сижу на почетном, в красном углу, и мне наливают:

— Ну что, как там большая земля?

Я не спешу. Сейчас будут танцы. Хозяин уже радиолу[3] заводит. Стайка девиц смотрит с надеждой, кто первая.

Всех оттанцую. Плюхнусь на лавку разгоряченный, вспотевший, и расскажу, как там большая земля…

***

— Прекратить фантазировать!

— Чё?..

— Некогда, некогда. Надо сражаться, сынок.

Я не вернусь с этой войны. Здесь дерутся до смерти. Сами с собой. С другой стороны, те же мы, и такие же сильные. Крысы боятся, когда мы идем по окопу. Наш старшина как отец: решительный, строгий, но добрый.

— Просыпайся, сынок, просыпайся, сынок, — трогает каждого.

Утро. Колючий рассвет, ветер носит сухие снежинки. Окопы замерзли, каток, крысы забавно скользят когтистыми лапами. Мерзнут орудия, мерзнут патроны, мерзнут гранаты. Не мы. Мы молодцы. Мы выбрали эту войну, добровольно. Она вожделеет нас. Это взаимно. Мы не хотим умирать, но придется. Отсюда не выбраться.

***

— Жизнь — сложная шутка…

— Вот я не знаю.

Мой терапевт терапевтировал, терапевтировал, и ни фига. Не помогают таблетки, гипноз, убеждения. Остается одно.

— Разберетесь с собой и заходите. Последствия будем лечить медикаментами.

Так я пошел на войну. Играли бравурные песни, мы же герои, мы же погибнем, и останутся песни про нас. Там будет лето и подвиг.

***

Зима удалась. Без соплей, без дождей. Сразу снег и мороз. Из-за метровых сугробов не видно врага, и врагу нас не видно. Стреляем в друг друга. Никто не убит в наших окопах. Наверно, в окопах противника тоже.

— Ну, просыпайся, сынок. Скоро в атаку.

— Скоро в атаку, скоро в атаку, — ползет по цепочке. Я не знаю, какая длина у этой цепочки, но нас много.

— В атаку!

Пушистый сугроб понял, принял. Упал рядовой впереди меня, упал рядовой позади меня, рухнул сержант. Я бегу. Очень трудно дышать. Бросил винтовку. Бесполезная штука. Скоро окоп такого как я, только противника.

— Стой! Не прыгай! Назад не вернешься!

Окоп, в нем сидит человек и чистит винтовку. Кругом ураган из снарядов. А он чистит. Но это не он говорит.

Кто-то сверху:

— Не прыгай, пожалуйста.

— Кто ты?

— Я твоя прошлая жизнь. Помнишь кубики сахара на ладони долины? Девчонок и танцы? Кабак моряка? Ты же хочешь, как раньше?

Хочу. Снится каждую ночь. Как я возвращаюсь домой, на поезде, автомобиле, тележке с кегами «Гиннесса»[4], на раме велосипеда.

— Не прыгай, пожалуйста…

— Но зачем тогда я, добрый сержант, сосед по окопу?..

— А ты оглянись.

Оглянулся.

Те, кто упал, поднимаются. И отправляются прочь. Там их ждет пиво, и сумерки паба, обычная, грустная жизнь проигравших в этой войне.

— В этой войне нет победителей. Ты же знаешь?

Я знаю. Предупредили врачи на приемной комиссии, что вы сражаетесь сами с собой, со своими страстями, пороками, и победителей нет. Ваша победа — спокойствие духа.

— Но я же зачем-то…

***

Зачем? Это был главный вопрос в крышке гроба расслабленной жизни. Родной Атенрай выглядел буднично. Паб открывался, как все открывается здесь, очень неспешно. Хозяин курил на крылечке, рында качалась, но не звонила, девочки цветастою стайкой шли купаться на речку, с болота доносились крики торфодобытчиков:

— Эй, поспешай!

— Не смеши!

— Это шутка!

Ленивое солнце ползло неохотно к зениту. Собиралась плохая погода, чтобы хорошая после казалась приятней. Подружки. Всегда ходят парой. Плохой полицейский, хороший.

И я на дороге, на перекрестке. Между пабом и стайкой девчонок. Мне восемнадцать, и равновеликие стороны жизни тянут меня на себя. Надо выбрать сегодняшний день.

Но зачем?

Вечером с торфа вернулись, потому что дожди, девчонки вернулись с купания, хозяин-моряк устал ждать меня, вышел. А я все сижу на дороге, на перекрестке и не знаю, зачем я сижу. Силы кончились. Даже на жизнь не хватает.

Девчонки:

— Ты чё? Мы купались почти голышом.

Люди с торфа:

— Мы видели издалека. Очень красивые.

— Вот что бывает, когда трезвый, — хозяин-моряк гнет свою линию. Паб процветает, но без меня, он процветает поменьше.

А я на дороге.

— Я просто хочу умереть…

— Это зачем?

— Жить невозможно.

— Но мы же живем?

— А зачем вы живете?

***

Чтобы зараза не распространилась, меня запаковали в плацкартный вагон[5] и отправили с Богом до Дублина[6].

— Там есть врачи, вот тебе деньги, лечись. Ты нам нужен здоровый.

— А нужен зачем?

— Так, поехали. Эй, машинист, трогай быстрее!

Тащился до Дублина. Лавка в плацкартном вагоне многое видела, но от меня утомилась.

Сказала вдогонку:

— Лучше бы сдох до отправления.

Я бы сдох. Это прекрасно — небытие.

— Не говорите, — мой врач очень внимательный дядька, внимательно слушал короткую сагу от парня из Атенрая. Десять фунтов[7] за час. Чего бы не слушать.

— А делать-то что?

— Ну, во-первых, режим. Бросьте курить. Алкоголь запрещается…

— Я не курю.

— Алкоголь запрещается, утром зарядка… — эскулапа[8] несло по накатанной. У них же инструкция, как тратить деньги больных. Десять фунтов за час.

— Что говорите?

— Я не курю.

— Замечательно. Ну, остальное вы слышали.

— Мне не поможет…

— Диплом, вот на стенке, заметили?

— И?

— Я из Тринити[9]. Я все могу.

— А можете сразу убить?

— Ах вот как вам надо? Есть вариант.

Сразу не выйдет. Пропил курс таких и таких, ел по графику, спал по будильнику, делал зарядку, обливался холодной водой, но не сдох.

Вернулся с вопросом: «А что же еще? Что еще сделать, чтоб это прошло?»

— Идите-ка вы на войну.

***

И вот над окопом. Там человек, чистит ружье. Такой же как я. Только спокойный.

— Чего? — человек поднял голову. Мы близнецы.

— Я в атаке.

— Ага… – и чистит ружье.

— А ты не в атаке?

— Зачем? Ружьё не начищено, холодно, снегу по яйца. Я завтра.

— Погоди, мы же на вас!..

— А я не на вас… Видишь, я занят? Ты либо спускайся, либо иди куда шел. В атаку свою.

Я спустился. Окоп как окоп. Крысы бегают смелые. Смотрят внимательно, кто ты. Что-то себе понимают: а, этот, и дальше бегут.

— Вон, садись на шинель, а то холодно.

— Спасибо, твоя?

— Да все убежали в атаку, оставили многое.

— А куда убежали? Мы их не видели.

— А откуда я знаю? Я же сижу.

Точно. И я.

— Может, чаю? — близнец закончил с оружием и посмотрел вопрошающе.

Чай. Какое забытое слово. В кабак я ходил выпить чаю. Хозяин-моряк сразу сказал:

— Нос не дорос. Хочешь чаю?

У нас в Атенрай интересные правила, до девчонок дорос, а до выпивки нет. И вечерами, на крытой веранде сидели с закатом, с хозяином и с девочками, слушали, где был моряк, и как ему нравится здесь.

— Да, хочу.

— Воды принеси. Вон керосинка[10]. Спички в кармане шинели.

Сходил, раскурил керосинку, нагрел, заварил, вылил в кружки. Сидим. Обжигаемся чаем. Очень здорово.

— Ну, как там у вас, на той стороне?

— Да нормально. Сидим по окопам, крысы на льду, как конькобежцы, стреляем по вам.

— Да, я слышал. Зачем?

Этот страшный вопрос. Из-за него я пошел на войну.

— А ты не знаешь?

— Не знаю.

— Но ты же в окопе?

— А, это? Да просто сказали, там кто-то воюет с собой, я подумал, главное, со мной тоже кто-то воюет, пойду из уважения.

— Ты меня уважаешь?

— А как же? Ты же близнец. Точная копия.

Я не понимаю. Это, наверное, чай.

— Но ведь война же!

— Да ну. Люди стреляют и бегают. А что толку?

Действительно, что? Что будет, когда победим или они победят?

— Говорят, со страстями сражаемся…

— С этими? На, покури.

— Не курю.

— Видишь, не страсть. Хочешь журнальчик с девочками? Голыми?

— Да видел на речке.

— Не хочешь… Может, напиться? Хочешь напиться?

— Зачем? Мне не нравится.

— Вот! И это все страсти! Может, ты гневный? Ты гневный?

— Не знаю.

— Ну, хочешь убить или ударить меня?

— А зачем?

— Тоже не хочешь. С какими страстями сражаешься, брат?

— Я не знаю. Мне так сказали.

— А зачем ты спросил?

— Мне было плохо.

— А сейчас тебе плохо?

Чаек. Мой близнец достает из кармана пачку печенья и пачечку масла.

— Только с маслом или с повидлом еще?

— Можно с повидлом…

— И все еще плохо?

— Не плохо… но и не хорошо!

— Да потому что ты на войне! Отцепись от себя! Просто живи в Атенрае!

— Откуда ты знаешь, откуда я?

— Я же ты.

— Ты же я… Понимаю. Но не понимаю, что будет, когда я вернусь? Я же так и не знаю, зачем?

— А ты думаешь, где-то это написано? Нет, дорогой, хочешь «зачем» — сам придумывай. Нет готовых ответов…

***

Наш Атенрай просыпается. Наше болото в свете косых еще сонных лучей — золотисто багровое. Наша река кривляется между холмов. В сахарных кубиках домиков люди зевают и думают — вставать или еще поваляться. Рында просит — звони.

Я рву тишину: — Я приехал! Встречайте! Я вернулся с войны!

---

[1] Атенрай — вымышленный город, место действия рассказа. Название, вероятно, образовано от ирландского города Атенри (Athenry).

[2] Рында — судовой колокол. Используется для подачи сигналов времени и для оповещения о чрезвычайных ситуациях.

[3] Радиола — комбинированное устройство, сочетающее в себе радиоприёмник и электрофон (проигрыватель пластинок). Были популярны в середине XX века.

[4] «Гиннесс» (Guinness) — знаменитая ирландская марка тёмного пива (стаута).

[5] Плацкартный вагон — тип железнодорожного вагона, распространённый в странах бывшего СССР, с открытыми спальными местами.

[6] Дублин — столица Ирландии.

[7] Фунт — денежная единица, в данном контексте, вероятно, ирландский фунт, бывший в обращении до введения евро.

[8] Эскулап — в древнеримской мифологии бог медицины и врачевания, аналог древнегреческого Асклепия. Имя стало нарицательным для обозначения врачей.

[9] Тринити — имеется в виду Тринити-колледж, старейший и самый престижный университет в Дублине, Ирландия.

[10] Керосинка — бытовой нагревательный или осветительный прибор, работающий на керосине.