И окунь сорвался, и кошка пропала, и дождь обещали. Что за утро!
Мак Донохью брел по песку и высматривал что-нибудь пнуть. Ламинарии, бочка, сапог, все не то! Посмотрел на кусты, на тропинку к коттеджу, на чёрное на горизонте, вздохнул:
— Закурить бы…
В коттедже, в кармане пальто, в гардеробе, на плечиках. А хочется прямо сейчас, сесть на корягу, достать из кармана, вырвать фильтр, прикурить, затянуться, и всё хорошо.
Оглянулся. Вон она, лодка. Дурацкая удочка, весла из пластика, синяя краска облезла. До города рядом на вёслах. Но это же плыть…
А до города рядом на вёслах… Едва разогрелся, и вот он на пристани, и девушка машет платком не ему, но тоже приятно. В ответ помахал. Удочка булькнула в воду.
— Да бля…
***
В этом городе много соблазнов для человека с деньгами. Деньги имеются. Кошке ещё обещал.
— Здрасте, а есть у вас роял-конин для начинающих кошек?
— В смысле, для начинающих?
— Ну котёнком была, а теперь вдруг надо. Ходит, орёт.
— Так кастрируйте.
— Не.
А про себя: сам бы себя…
— Ну так есть?
— Есть обычный конин и капли от секса.
— Давайте.
Вышел, понюхал. Капли от секса, поди ж ты. Воняют. Намажься такими, и точно без секса. Хотя и без капель…
***
Зашёл. Ну написано — «паб» и двери открыты, и мы в Ирландии[1], что же — мимо пройти?
Никого. Сел за стойку. Пахнет хлоркой, недавно открыли, лак ещё липнет. Хорошая стойка. Когда-нибудь постареет, покроется патиной, всякими буквами, станет как друг. Дружба вообще приходит со временем. Вот они с кошкой, год не живут, а уже подружились. Куда она делась?
— Привет. А ты ранний.
За стойкой стоит, и видно по пояс, и на этом по поясе, за декольте, затмевает все выпивки мира. Что ниже стойки – страшно представить.
Представил. Закрылись глаза. Автоматически.
— Эй, мы не уплываем. Ты поесть, посмотреть или жениться?
— Смешно, – всё что выдавил.
Съел полтарелки какого-то супа вчерашнего, сэндвич с тунцом на американский манер, выпил чашечку кофе… Понял, что зря. Но что дали, то дали.
— Поел? Как зовут?
— Да я так…
***
Испарился. Зашёл в магазин хозтоваров зачем-то, после в книжный, потом в краеведческий, долго читал экспозицию «Викинги в Коннахте[2]» и вспомнил, что не заплатил.
Декольте ковырялась под стойкой. Слышно сопение и чертыханье.
— Кто там?! Ключ подайте, пожалуйста!
Подал.
— Не этот! На семь!
Подал на семь.
— Вот спасибо. А то рук не хватает… А, ты… Совесть замучила?
— Я забыл… Вот вам деньги. Достаточно?
— Хорошие деньги. Бумажные. Хватит давать, я вот эту возьму. С птичкой.
У евро, которые год как в Ирландии, вид конфетных обёрток. С птичкой — евро.
— А хватит?
— Мне — хватит. По пиву?
***
Нельзя быть за пинтой и не смотреть в глаза собеседнику. Вылил в себя и ретировался. И снова не заплатил! Что за Мак Донохью?!
***
Кошка нашлась. Облазил полуостров: «Кошка, — орал, — где ты, дура!» Вернулся домой, а она на кровати. Сидит, лапы кренделем, вид — ну и где ты шатаешься. Вынул из лодки конин, притащил.
— Видишь, видишь? Купил для тебя. Но раз ты такая – не дам!
Кошка фыркнула. Дождь начался. И всё до обеда. Случилось. И что теперь делать?
***
На свете нечего делать, если тебе двадцать пять, холостяк, ирландец, и денег навалом.
Когда отдали наследство, сказали:
— Ну, теперь в путешествие?
— Это как кошка.
А кошка смотрела доверчиво, она же котёнок, что она знает про путешествия?
Но поезд до Донегола[3], паром до острова Бласкет[4], и лодка оттуда до дома показали, что она домоседка. Всю дорогу шипела, забилась под лавку и неделю боялась, что её заберут в путешествие. Пока подождал, чтоб подросла, что погода наступит хорошая, что мысль придёт – куда путешествовать, сам расхотел путешествовать. Да в общем-то и не хотел. Как хотеть, если дальше Дублина[5] не был? И то один раз.
***
— Позвонили на Бласкет, ну я сразу в лодку и к вам… — почтальон задыхается от собственной важности. Позвонили на Бласкет! У них телефон с начала двадцатого века, рядом табличка – с названием, краткой историей, и висит в краеведческом.
— Думали – он не работает, а он позвонил! Я – алло? А там вон что!
Мистер и миссис Мак Донохью оставили Денни дом на острове, кошку и деньги.
— Остров! Целый остров!
У Денни, который здесь вырос, это не вызывает восторга.
— А родители где?
— Мы не знаем.
Вот так, папа с мамой тебе говорят, тут нам надо, по-быстрому, потом присылают письмо, там деньги, потом в тех конвертах кроме денег вообще ничего, и выходит, что потихонечку стал сирота…
— Как-то грустно, — сказали на почте.
А на Бласкете почта – градообразующий центр. От него три дороги. Одна поднимается в гору и там монастырь для туристов, одна упирается в паб, и на ней магазины, и одна вдоль воды. Просто уходит в песок, как всё здесь уходит в песок, если стоит не на камне.
Взял конверт без письма, сел в лодку, добрался до дома, вскрыл при кошке, дал понюхать ей деньги, спросил:
— Ты их хоть видела?
— Мяу.
***
В Дублине кошку, бумаги, письмо отдали в коробке. Кошка — котёнок, нагадила. Пахнет от завещания, даже противно читать, а приходится.
— Дом, остров, и деньги, вот здесь распишитесь. Хотите, откроем вам счёт?
Взял наличные деньги. Евро бумажки. Приличная сумка, а на дне эти деньги. Сверху кошка, копает в бумагах, зарывает… В вагоне шипела, на пароме шипела, думал, привыкнет, но нет.
— Хочешь корму?
Пошла, хвост трубой. Тоже, гордая. Видимо, ей всё же легче на острове. А отчего же Мак Донохью вдруг тяжело? Он же вырос здесь?
***
Пока ты ребёнок, и папа и мама мелькают на фоне счастливого детства, детство счастливое. Там дохлый тюлень, вон лодка пришла, вон над Бласкетом молнии, мир полон тайн. И самая главная – что будет завтра. И вот — двадцать пять. Что будет завтра — известно. То же, что и вчера.
***
— А я не пошел на рыбалку!
Где-то лодка в недоумении, удочка, что спасена вчера у берегов города Бласкет, тоже в недоумении. Денни ходит по комнате, переставляет предметы и повторяет:
— А я не пошел на рыбалку!
4 утра. Раннее летнее утро. В этих широтах полгода темно, а полгода — раннее утро. Сон пролетел на вдохновении. Снились сиськи барменши, кружка пива. Стало мокро от слюнявой подушки. Перевернул. Но проснулся уже. Потянулся. Рассвет. Пора на рыбалку. И тут!
— А я не пойду на рыбалку!
И что теперь делать? В доме всё переставлено. Вышел из дома налево, хотя к лодке — направо. Спустился к воде. Камни, камни. До горизонта вода. Там Америка. Там, может, родители.
— Ну, помечтал? – голос разума, голос голода, голос поссать ходят троицей. Утром они короли.
Не сегодня. Помочился с обрыва. Вода не поморщилась. Съел ягодку.
—Тьфу! – это рябина.
Ну всё. Сейчас как отпустит, и будет другой…
— Не отпустило.
Уже и махнул, и пошёл, как появился тюлень, и говорит человеческим голосом:
— Юноша, а вы могли бы полюбить?
Перекрестился.
— Не надо вот это. Я же серьёзно.
Наверное, надо зажмуриться. Зажмурился.
— Эх, всё понятно… — тюлень растворился в прибое.
***
— Вот что бывает, когда не пойдёшь на рыбалку!
Прыгнул в лодку и грёб, предвкушая, как он расскажет, как он видел тюленя!
Кому? Городок в шесть утра крепко спит. Руки натёр.
— Что, не спится?
Она. Декольте, два ведра, в каждом рыба.
— Поможешь?
До паба три дома. Рыба в вёдрах молчит. Что сказать декольте?
— Где ловили?
Она впереди, невероятно красива и, наверное, думает: что за жалкий вопрос!
— Я купила.
У рыбаков есть традиция: после ночного улова заходить в город Бласкет, чтобы она купила у них. Хотелось спросить: из-за декольте? Но ведь и так очевидно.
До паба дошли. Она потянулась: «Ох, годы. Схожу за ключом».
В недоумении: Годы? Ей сколько?
— Вот дура! Пошла, а я же открыла уже! Заходи, заноси. Чистить будешь?
Ну как отказать?
— Это просто…
— Я знаю, — вырос на острове, что тут чистить?
За полчаса два ведра потрошёной.
— Это пожарим, эти я засолю, а эта… Тебе. Заработал.
— Да я…
— Да бери! Ты же не из-за декольте её чистил?
— Да не…
— Покраснел! Эх, ты, мелкий! А то, оставайся, сейчас набегут, мне поможешь?
— Кто набежит?
Постучали:
— Хозяйка, автобус приехал!
— Сейчас! Вот кто набежит. Вон, фартук, давай, ты за стойку, а я на столах!
***
Автобус, автобус, автобус. У острова Бласкет история и монастырь, и на него в шесть приходит паром, который вмещает автобусы и пассажиров.
— Я не понимаю, где тут катать на автобусе, дороги-то три!..
В пабе жара. Всем надо пива и рыбы.
— Кончился Гиннесс[6]!
— Там кега… Да пофиг, лей Мерфис[7]! Все будут Мерфис?!
— Ага!
Пассажиры автобуса смотрят, как декольте грациозно плывёт между столиков. Им хоть воду налей.
***
— Съели рыбу. Даже твою. Извини…
Денни устал, сидит на крылечке и курит. То есть — пытается.
— Ты же не куришь?
— Я научусь!
Хорошо. Просто так.
— Эх, ты, мелкий! Хочешь, давай приходи по понедельникам. Они по понедельникам.
— Да!
На обратной дороге, когда уже лодка, злая, что бросили, оторвалась от пристани, он обернулся и крикнул:
— А как вас зовут?! То есть, тебя?
— А тебя? – отвечали из паба.
— А я не сказал?
— Вот и я не сказала, — и рассмеялись.
***
До понедельника — вторник, среда, четверг, пятница и выходные… – Денни считал.
— Ты пропустил, — кошка тоже считала, но другое. Она не уверена, что идея хорошая. Может, хорошая женщина, но она явно старше, и неизвестно ещё, что у неё с рыбаками, они же таскаются к Бласкету ради неё?
— Против секса, видала?
— Тебе?
— Дура, тебе. У тебя на уме только это!
— Я – животное!
— А я — не животное!
***
В общем, пришёл понедельник. В четыре утра подскочил, сел на вёсла и помогал принимать эту рыбу. У рыбаков намётанный взгляд:
— Чё, понравилась?
— Да… – таким не соврёшь.
— Ты смотри, если что…
— Если что?
— Ну ты знаешь…
И им против секса. Ну да, декольте, но не в этом же дело! А в чём?
***
После туристов, автобуса, ужина в пабе он вернулся домой поздно, пьяный, и кошка устроила сцену:
— Опять?! Может, к ней переедешь? Совсем?! Буду она тут. Поживу хоть нормально…
— А ты ненормально?
— Да ты не поймёшь…
— Я кота заведу! Честно, честно!
— Да не в этом же дело…
Пошла, пригорюнившись. Он никогда не забудет, как выглядят кошки, когда пригорюнятся.
***
Утро, похмелье. Какая-то дичь снилась ночью. Кошка пропала.
— Кис-кис?
Чайки смеялись: Кис-кис? Ты серьёзно?
В лодке лежали четыре пакета. В одном банка с пивом, каким-то немецким, в другом рыба с картошкой и в двух полотенце, мыло, паста и щётка. Записка: «Ты мойся почаще. Люди потянутся». Скобочка.
В океане особенно не намылишься. Рыбы собрались: что он делает? Лохмотьями мыло, паста из тюбика жгучая, рот обожгло, щётка жесткая. Но перенёс. Полотенцем растерся. Огонь побежал. Понюхал бельё, выбросил в кучу, чтоб сжечь. В доме порылся. Нашёл труселя в синих бабочках и какую-то майку. Носки уж не стал. И так они разные.
***
Сел в лодку, поплыл выяснять, что значит скобочка.
— Смайлик. Смотри, если так — значит улыбочка. Если наоборот – это грустное.
— А это улыбочка?
— Да, — и такая улыбочка, что погода прояснилась, а ноги в разных носках зачесались.
— Помылся? Я чувствую.
— Так ты же не видела?
— Запах. Простая душа. Хочешь рыбы?
Поели. Она улыбалась по-доброму. Сейчас бы спросить её имя. Но как?
Переставил кеги, вынес помои, прибил кое-где, кое-что, и вроде бы нечего делать.
— Ну я пошёл?
— Да как хочешь.
— Пойду…
Что рыбаки говорили и где он сейчас – два полюса разных планет.
— Всё, пойду.
— Погоди… Вторник. Сегодня и завтра почти никого. А поехали в гости?
— К кому?
— Да к тебе же, дурында!
***
Из кучи виднелись трусы, прошлогодняя майка, и кошка, которая что-то там рыла.
— Ну это кошка моя, там мой дом.
— Тут чьи-то трусы…
— Это кошкины…
— Что?! — кошка даже остановилась.
«Что?» — вспыхнуло в Денни.
— Кошкины? Ладно. Покажешь свой дом?
Поднялись. Постучался зачем-то. Как всегда, тишина вежливо скрипнула: «Да?»
— Вот, проходи. Это комната, кухня, кровать, есть сундук, стол, два стула…
— Ого, керосинка[8]! Ты жжёшь керосинку?
— Так электричества нет…
— А печку затопишь?
— Давай.
***
Всё обычное. Печка, вода из ручья, рыба из океана, мука в сундуке, чтобы мыши не зарились. Крошки картошки в золе, потому что картошка в цене, две тарелки, одна была мамина, а другую нашёл на берегу, она синяя, и поэтому — гостье.
— Пожалуйста. Хлеба нет, я лепёшки пеку. У меня есть вчерашние. Будешь лепёшки?
— Буду. И чай.
— Чая нет…
Были ягоды. Мама собрала очень давно, засушила, сказала: «Вот заболеешь, заварим». Думал, истлели, а нет – такие же красные, горькие, как тогда, когда мама достала перед отъездом и показала: «Сынок, если ты заболеешь — их завари. Они от всего». Даже не пробовал.
— Это калина[9]. Хорошая вещь. Она от всего. Только горькая.
— И? Будешь пить?
Это же мама сушила.
— Буду, конечно.
— Не обожгись…
***
Кружка одна, мы передаём. От помады следы, я пью с другой стороны. Пахнет помадой, калиной и вовсе не горько.
— Говорят, что полезно от сердца…
Мне бы не помешало.
— Пойду, посмотрю, как там кошка…
Кошка смотрела на гостью, гостья на кошку.
— Он справится?
— Ты с ним живёшь. Я не знаю.
— Ну как ты не знаешь?! Ты же…
— Тсс!..
Я вернулся.
— Как там кошка?
— Что? Да вот же она! Кошка, как ты?
— Ты плакал? Ты называл себя «я»?
— Не при гостье же…
— Денни…
***
Времени не существует. Существуют моменты, в которых мы помним себя. Я вышел и плакал. Это я помню. А до этого – нет. А надо бы…
— Денни. Ты помнишь меня?
Как это было давно. И не со мной. Денни вырос в красивого парня, удачно женился и прожил на острове вечность. И умер, наверное.
— Денни, ты помнишь меня?..
Кто-то бил по щекам. Это кошка. Сидит на груди, мягкими лапами бьёт по лицу. Хорошо, без когтей.
— Что ты делаешь?
— Бью. Ты вернулся совсем не в себе. Что ты в городе делал?
— Я кошке купил. Контр секс…
— Кошке? Какой это кошке ещё?
— Да тебе же…
— Дурак…
Понедельник. Темнеет. Лодка на месте, удочка в лодке, два карася облеплены мухами. Что я делал на Бласкете? Я же там был?
— Контр секс он купил… Себе бы купил контр секс… – кошка ходит по комнате и ворчит на меня. Я вспоминаю понедельник, что мне показался. Там же есть паб?
— Ты не знаешь, на Бласкете есть же паб?
— Ты чего? Это Ирландия, тут пабы везде.
— А там хозяин, хозяйка?
— Ну ты даёшь. Я там была-то котёнком. Откуда я знаю?
***
Во вторник поплыл. Это же вторник, по вторникам рыбу привозят, чтобы туристов кормить. Я же помню.
На пристани. Появился автобус. Водитель:
— Вы не подскажете, паб открывается в десять?
— Я не знаю.
— А, тоже турист… – разочарованно.
Бласкет захвачен туристами. Фотографируют, трогают, лезут в воду, визжат, экскурсовод надрывается: «Не разбредаемся! Скоро пойдём в монастырь!»
Девчонки визжат:
— Мы не хотим в монастырь!
Парни:
— А что вы хотите?
Мужчины глазеют, жёны их дёргают:
— Что, понравилась, да?
А в остальном – тот же Бласкет, что был в понедельник. Три улицы, паб, почта, дорога на монастырь… И нет рыбаков. Дошёл до парома, спросил у матроса:
— А рыбаки уже были?
— Какие?
— Ну рыбаки? Рыбу привозят? Для туристов?
— У них кейтеринг[10]. Вон ланч-боксы.
Гора на столе. Пластик, в нем сэндвичи.
— А…
И конечно же, в пабе закрыто. Я везде постучал, с парадного, с чёрного входа, в окно… Паутина на окнах меня не смутила. Лето же, у пауков напряжённое время.
На почту зашёл.
— А, Денни! Так пенсия завтра. И я бы привёз. Знаешь, катер стоит, не по работе не разрешают, а мне нравится. Ездить.
— Ходить.
— Ну ты же у нас бывалый моряк…
Не решился спросить, что там с пабом. Вдруг ответ не понравится?
Ночью вернулся. Зачем-то пошёл в монастырь за туристами. Экскурсовод покосилась, но ничего не сказала. Говорила про древность, про реставрацию фресок, показала одну, через окошко за оргстеклом. Мутно, темно, нарисована женщина, руки воздеты, фигуру не разобрать, а лицо…
***
— Ну не может быть… Это же Дева Мария!.. — лодка не слушалась, я верил, что Дева Мария на фреске похожа на декольте.
— Я даже имени! Что же я, имя!..
Приплыл. В свете луны мёртвый песок, в нём цепочка следов, все мои. Ничего не поменялось. А я-то надеялся.
Кошка спала на кровати. Лёг рядом. Дыхание кошки такое родное. Засыпая, надеялся, сегодняшний день мне показался.
***
Сквозит. Это дверь настежь. Я не запер?
Застыл на пороге. Она умывалась из бочки. У нас для воды, посуду помыть, постираться. Ручей не резиновый, а воды нужно много.
— Привет! Я тебя разбудила?
— Ага…
Почему я в трусах в синих бабочках, а она улыбается так, будто мы спали? Я, конечно, вообще никогда, но я представляю, как улыбаются, когда просыпаются вместе.
— У тебя поедим или поедем ко мне?
— Пойдём. Лодки ходят…
Пройдём по воде эти мили и узнаем, что там на Бласкете.
***
— Рыба! Ты чё?! Мы торчим тут!..
— Простите, ребята, простите! Мы задержались.
— Понятно! Берите четыре ведра!
— Это много!
— Дотащите…
В пабе поставили вёдра и отдышались. Так близко, что жарко.
— Ну что, так и будем смотреть друг на друга? Туристы голодные – злые…
Через четыре часа, когда всё приготовлено и пьяный турист хлюпает пивом, возникла минутка, когда нечего делать, мы рядом и надо бы что-то сказать.
— А мы…
— Давай просто будет, как будет? Без воспоминаний?
— Давай.
— Вернулся один. Воодушевлённый такой… – кошка ходит по комнате и ворчит на меня. Возраст, наверное. Подмывает спросить: что она видела прошлой ночью?
***
Занялся порядком. Я порядком засрался, как кошка всегда говорила, и пора рассираться. А это такая работа, куда ни копнёшь – там бесконечность. Справился к вечеру. Умотался. Сидел у воды и курил. Солнце красиво садилось на острове Бласкет. Там моя. Кто она мне? И я до сих пор не спросил её имя.
***
Я же за этим поплыл? Ну а зачем же? Как-то странно спросить: «У нас что-то было, что я не помню, а ты не сказала, но можно я побуду с тобой? Мне одиноко».
А мне одиноко. В прибранном доме, с кошкой ворчащей. Кое-как пережил эту ночь, проснулся, на вёсла и к городу Бласкет. Я просто спросить её имя. А то неудобно.
***
Её декольте отвлекает почти от всего. Нас разделяет деревянная стойка. Пахнет лаком.
— Недавно покрасили?
— Да, на прошлой неделе. Всё не высохнет. Пахнет?
— Ага. Я, кстати, Денни.
Смешно. К чему это «кстати»?
— Понятно.
Понятно ей. Могла ответить – я Шейла. Или Ивон. Или какое бы имя?..
— А ты замечтался. Сюда не смотри, в глаза мне смотри.
А я и забыл про её декольте.
— Извини…
— Да ничего, я понимаю. Я бы надела другое, но остальное мало. С этой работой…
— А как называется паб? – это был финт. Скажет: «У Кэтрин» или «О’Мэйли», и уже кое-что…
— Да без названия. Паб. Это же Бласкет, какие названия?
Ну, непробиваемо.
— Я тебе помогу? – я же пришёл, я же зачем-то.
— Давай.
Перебрали в кладовке.
— Это просто конюшня какая-то! Ты мой Геракл[11]!.. Осторожно, спина!
— Да нормально!..
Вступило. Раньше на почте работал старик, так ему всё время вступало. Ляжет на спину: «Сынок, погоди, в спину вступило, не встать… Ты попозже?»
В кладовке не лечь. Очень больно.
— Эх, ты! Я говорила… Пойдём, горе моё…
***
Горе Геракла везли лёжа в лодке. Кошка встречала на берегу.
— Что ты сделала с ним?
— Она так мяукает, будто всё понимает…
— Я не понимаю, что ты за женщина! Хоть бы имя сказала!
— Наверное, голодная, вон как шипит…
— Я не голодная! Как мы потащим его? Как мы потащим тебя?!
— Да я сам…
— Что ты сам? Давай потихонечку…
В гору до поворота, а там по прямой до порога. Раньше влетал, а теперь всё так долго.
— И шаг. И ещё один шаг. Немного осталось…
— Прошли всего ничего, а он еле дышит! Что ты с ним сделала, женщина?!
— Видишь, кошка волнуется. Все за тебя. Потихонечку…
***
Дома. Это хорошее слово. Лежу на кровати, гостья готовит отвары, кошка трётся, мешается ей под ногами.
— За хозяйку признала. Эх, ты, кис-кис…
— Шш!
— Ну не хочешь, как хочешь. Эй, Геракл, на спину ложись. Сейчас будет больно…
— Ого!..
— А потом горячо, а потом полегчает. Вот так… Полежи… Я гляжу, ты прибрался… Эх, ты.
Взъерошила волосы. Кто мы? Как её имя?
— Поспи.
— А ты не уйдёшь?
— Куда я уйду. Это остров…
***
Проснулся от боли. И колени болят. Что за возраст… Стоял на обрыве и тужился в воду. Ну не идёт! Пятый раз за ночь! Тьфу ты, пропасть! Постойте-ка…
Я чуть не сорвался с обрыва. Благо, сначала полого. Я выполз по осыпи, встал на колени, отдышался, вскочил, сердце ёкнуло. До дома 14 метров, и я их летел.
Дверь настежь, темно. Осторожно вошёл. Тишина. Чёрт, тишина. Неужели. И сердце схватило…
***
Кричишь и не можешь проснуться. Видишь себя со стороны, кричишь себе: «Эй, просыпайся!» И не можешь.
Упал. Больно стукнулся. Вижу, одеяло свисает. Чьи-то тапочки.
Вдруг, голова:
— Ты с кровати упал? В следующий раз положу тебя к стенке.
Она. Слава богу!
— Ты чего так уставился? Я же в одежде. У тебя только лавка и эта кровать. Залезай. До утра ещё долго.
До утра я дышал. Притворялся, что сплю. Слышу, как дышит, как бормочет во сне, как кошка скрипит половицами. Первые чайки заголосили. Скоро рассвет. Вот бы не скоро рассвет.
***
— Ну, поехали? А, у тебя же спина…
— Да, спина, — я соврал. Так не хотелось увозить её с острова.
— Тогда я сама. Я тебе лодку верну. Или кто-нибудь…
— Лучше поехали.
Вот ещё — кто-нибудь.
В лодке молчали. Она набирала воду в ладонь и зачем-то брызгала через плечо.
Как пристали, сказала:
— Чтобы не сглазить.
Я будто бы понял. До паба дошли. Вроде бы проводил. А что дальше?
— Зайдёшь? Ты же не завтракал.
— Да.
Я бы хотел помогать, толкаться на кухне, смеяться за завтраком, но я за стойкой сижу, а она там готовит.
— Яичница? Да что я, конечно яичница! Больше и нет ничего.
Сковородка горячая, стойка пахнет расплавленным лаком.
— Будет пятно.
— Это стойка, ей можно.
Поели в молчании. Последний кусочек она умыкнула, сунула в рот, перегнулась над стойкой и поцеловала меня.
— Ты же никак не решишься. Обиделся?
— Нет, — перегнулся над стойкой и поцеловал.
Почтальон, что за чем-то зашёл, тихо вышел. Такие дела. Даже вернулся на почту и отправил письмо, которое долго хранил на груди, и в котором написано: «Милая Энн. Я тебя не забыл. Если ты вдруг… Да без вдруг, приезжай! Я теперь разведен, и в служебной квартире. И самое главное: я тебя всё ещё. Джим.» Его зовут Джим. Откуда я знаю? Он сам так представился: Мистер Фицпатрик. Для тебя – просто Джим. Ты же свойский пацан?
Уплываю, не знаю зачем. А, кошке сказать, что такое случилось, что я не знаю, где жить. А то, что случилось, машет платочком на берегу. Да ради этого можно ходить по воде! Даже без лодки!
***
У кошки насупленный вид:
— Где ты шлялся?
— Так мы же…
— Вас-то я видела, а ты где так долго?
— Так мы же…
И всё рассказал. Про яичницу. Про поцелуи, про платочек на берегу.
Кошка слушала, не перебивая. Растерянный взгляд изучал нашу комнату будто впервые.
— Ты чё?
— Да пойду я, наверно. Придёт хозяйка, наведёт тут порядок. Куда я вам…
— Кошка!
— Не кошкай. Я уже не котёнок. Я понимаю, это семья, а я одинокая…
— Кошка…
***
Как всё бывает непредсказуемо. Кошка работает в пабе, ловит мышей. Мы — на острове, паб открывается в десять, и мы успеваем на лодке. Хороший маршрут на работу: 3 мили воды, три мили обратно. Я, конечно, за стойкой. Сексизм, но это Ирландия. Официантка одна, и иногда мы целуемся в кухне. Пока мы целуемся, кошка ходит по залу и ворчит посетителям: «Я одна тут работаю. Не кабак – а бордель…»
Посетители гладят, им её мяу непереводимо.
У нас нет детей и не будет. Так получилось. На Бласкете ходят с советами, как чтобы были.
А на острове нам никто не мешает. И это, скажу, самое лучшее время, когда мы на острове. Можно ходить нагишом, можно жарить в костре что попало, можно чаек кормить, давать имена и пытаться воспитывать: «Чаки! Куда ты?! Отдай это Поночке! А ты, Понка, не лезь сразу драться! Ты проси!»
Это придумал не я. Материнский инстинкт, сказал бы Фицпатрик, но он уехал. Энн написала, что снова вдова, и что нового мужа она не потянет. Джим собирался запить, а потом вдруг собрался с вещами, почту закрыл, попрощался: «Давайте, без почты. Всё равно вам не пишут».
А я и забыл, что я богатый мужчина! Сундук с кучей денег ей. Не впечатлило.
— Бумажки. Счастье не купишь.
И это правда. В отпуск поехали к Энн, Джим адрес оставил, а там Джим болеет, Энн вся на нервах, врачи говорят – неизлечимо и неизвестное что. Дали им денег, чтобы ехали в Дублин. А они не поехали. Энн осознала, что она ждёт от мужика его смерти. Привычка — вторая натура. Раскаялась, плакала. Джим тоже плакал.
Всё это — при нас.
— Не надо нам денег. Мы будем счастливы!
— Будем? Уже!
И такими занялись, что мы срочно уехали. В Дублин. Деньги же вот они.
***
В Дублине в трёх кабаках оценили, что на Бласкете лучше, сходили в музеи, сходили на катере в море, видели Хоут[12], трубы Пудлега, Крест на горе рядом с Бреем[13]. Катались на ДАРТЕ[14]. Курили в каком-то подвале с какими-то странными тетками, которые много смеялись и говорили: «Счастливые вы».
***
Мы — счастливые? Счастье не осознаёшь. Оно просто есть, а когда его нет, мечтаешь, о счастье и мечтаешь неправильно.
Мы ждём котёнка. Кошка, пока нас не было, как-то сумела. На острове только вороны да чайки, а она ходит с пузом и говорит: «Не знаю, как вышло… Само…»
Мы очень волнуемся. Кошка старородящая. Доктор сказал: «О себе бы задумались».
Доктор из Голуэя[15]. Из Дублина к нам не поехали, хоть и хорошие деньги.
— Лайф-ворк бэланс[16], не слыхали? – ответили.
А из Голуэя, ничё, не побрезговал. Витамины привёз, градусник на батарейках. «Ну, — говорит, — где больная?»
А мы: «Это кошка, мы вам наврали».
И её осмотрел, и меня осмотрел.
— Кошка старородящая, вам, молодой человек, надо бросить курить. Про жену ничего не сказал, как будто её не существует.
Кошка сказала: «Витамины свои ешьте сами, а градусник я вам припомню».
Припомнила. Изодрала весь косяк у двери. Так ей больно.
— Рожаю! Сделайте что-нибудь!..
Мы полотенце, воды, а она:
— Вы сдурели?! Я же не мыться!
Ничего, родила. Целых восемь. Живём теперь бандой, как кошка ворчит. Отпрыски выросли и разбежались по острову. Дружат с воронами. Чаек гоняют, приходят домой поласкаться, поспать, если холодно.
***
Мы процветаем. Моя насадила цветы на камнях, и западный берег как клумба теперь. На закате красиво. Частенько сижу и смотрю на закат. Потом прихожу и сочиняю, какой был закат, как солнце садилось в Америку. Закат не расскажешь же. Вот и приходится.
Кошка состарилась. Мы проверяем каждое утро – дышит ли?
— Дышит.
— Всё спит.
— Так возраст уже.
И у нас тоже возраст. Колени хрустят, бывает одышка по пустякам. Паб мы продали какому-то из Голуэя. Он собирается сделать там центр.
— Чего?
— Ну, искусств там, культуры.
— На Бласкете? Ну дай Бог.
А на Бласкете бум. Всё больше туристов. Паромы приходят, автобусов больше, чем в Дублине, а уж в Дублине — ужас.
Моя посмотрела на это и паб продала.
— Я не смогу столько с рыбой возиться. И себестоимость пива…
Дали хорошие деньги, но и у нас есть хорошие деньги, а деньги к деньгам – незаметно.
— Съездим в Америку?
— Это зачем?
— Вдруг увидишь родителей?
Уже не смешно. Я столько не помнил родителей, а она вдруг напомнила.
— Не, не поеду.
— Ну съездим… Я никогда не была.
— Да и я тоже не был. Как получилось наследство, сначала мечтал, что поеду, найду их, скажу, что не знаю, как увижу, придумаю.
А теперь и сказать вроде нечего. Жизнь удалась, спасибо родителям – дали.
— Поедем?..
***
Ну что с ней поделаешь? Вот же возни, курьера из Дублина с визами, курьера из Голуэя с билетами, всё это по телефону на почте, люди заходят, а тут эти баре: «Какой бизнес-класс? А, бизнес-класс! А там устрицы будут? Я их не люблю».
Устриц не любит никто. В голодные годы наелись.
***
Билеты и паспорта на подоконнике. Я на полу. Кошка скончалась. Моя дорогая пошла за лопатой. У меня нет сил. На хрена нам Америка?
Звон лопаты, что-то упало.
— Что там упало, — шёпотом. Кошка же спит.
А в ответ тишина. Обычно мы слышим друг друга на расстоянии острова.
— Эй! Что там упало?
***
Лежит. Сразу видно, что что-то. Неживое, красивое, очень похоже на кого я люблю. Так и не успел ей сказать, что люблю.
***
Похоронили. Котята собрались, лопата и я. Две могилы в цветах на закате. Западный берег подходит. Она так любила цветы, а кошка потерпит.
— Ну вот мы одни, — сказал по привычке. Кому?
Свернулся калачиком, смотрел на косяк, ободранный кошкой. Говорил себе, что ж, стало как было до получения наследства. Я же тогда жил один, и сейчас проживу. Так и заснул.
***
А потом позвонили.
— Алло! Есть на острове?!
Колокол. Это где-то пожар? Выскочил к берегу. Судно, такого не видел. Есть мачта, но есть и труба. Колокол — рында.
— Ты Денни?! — какой-то матрос, с капитанского мостика.
— Я, а чего?
— Наследство тебе! Нам на почте сказали. Им позвонили из Дублина!
— Ну так давайте!
— Сам себе дай! Мы только зашли сообщить! Тебе надо в Дублин!
В лодку, на почту, так умотался на вёслах, что на почту зашёл весь вспотевший.
— Чего… мне?..
— А, Денни. Наследство тебе. Тебе надо в Дублин.
— Да что вы заладили! Хоть от кого?
— От родителей, видимо. От кого же ещё?
***
И поехал. Наследство, не шутка, поехал нарядный, денег взял, чтобы в Дублине как-то повеселиться, он же столица культуры!
— Поезд приходит на станцию Хьюстон[17] в четыре часа. Вы поспите.
Хорошая бабушка, котлету дала, чай из термоса.
— Да мне не спится…
— Волнуетесь? Девушка?
— Девушки нет. Да и не было…
— А, начинающий. Ну успехов. — Уснула.
А я не сомкнул глаз до рассвета в четыре часа.
***
Город Дублин. Так вот он какой. Сотни улиц, домов, и ни одного человека.
— Это в четыре часа, — сказал мне бродяга, — Ты погоди, побегут на работу…
И точно, толпа в полвосьмого. Потоком меня донесло до адвокатской конторы, что откроется в девять. Сидел, задремал на крылечке.
Адвокат опоздал. Да ещё и ткнул: «Я полицию вызову! Надоели бродяги!»
— Я не бродяга. Я за наследством.
— А, мистер Мак Донохью!
***
И вот сумка денег и кошка-котёнок. Не было, не было вообще никого, а тут столько всего.
— Кис-кис-кис?
— Ш-ш.
— Чё сразу? Я только погладить.
— А нечего гладить! Мы не знакомы!
— Я Денни.
Разговорились. Зовут просто Кошка. Спросил про родителей.
— Обычные кошка и кот. Я их не помню.
— Я про своих.
— А откуда я знаю?
— Ну ты же наследство от них.
Оказалось, что адвокат мне подсунул. Дочка его завела, а у него аллергия.
А у меня теперь друг. своенравный, ворчливый, кусается если не нравится. Но живая душа. Чайки, вороны не в счёт, они же пришельцы на острове. Не понравилось, и на крыло, лучшей доли искать.
А у меня уже лучшая доля. Мне двадцать пять, есть хорошие деньги, и кошка. Чего ещё надо?
***
Окунь сорвался. Обычный хороший денёк, полвосьмого утра, я на рыбалке, волнение слабое, солнце вполне, а окунь сорвался. По пустякам настроение портится. Удочку бросил. Сижу, ненавижу этого окуня. Он ещё издевается. Ходит у самой поверхности, булькает: «Как ты, рыбак? Руки-крюки?»
— Чтоб тебя слопал тюлень!
Появился тюлень. Окуня в сторону, мне говорит:
— Ты бы смог полюбить?
Это селки[18] такая?
— Ты селки такая?
— Ага, заманишь на берег, стану красавицей… Нет! Я обычный тюлень! Повторяю вопрос: ты бы смог полюбить?
— Человека?
— Ты не понял вопроса.
— Да понял, я понял. Наверное, смог бы. Я не пробовал.
— Наверно, наверно… Ты точно скажи!
— Как я скажу, если я не любил? Но я бы пробовал…
— Ну пробуй…
***
И окунь сорвался, и кошка пропала, и дождь обещали. Что за утро!
Мак Донохью вбрёл по песку и высматривал что-нибудь пнуть. Ламинарии, бочка, сапог, всё не то! Посмотрел на кусты, на тропинку к коттеджу, на чёрное на горизонте, вздохнул.
— Закурить бы…
В коттедже, в кармане пальто, в гардеробе, на плечиках. А хочется прямо сейчас, сесть на корягу, достать из кармана, вырвать фильтр, прикурить, затянуться, и всё хорошо.
[1] Ирландия — островное государство в северной Атлантике, известное своими зелёными пейзажами, богатой историей и самобытной культурой.
[2] Коннахт — одна из четырёх исторических провинций Ирландии, расположенная на западе страны.
[3] Донегол — графство на севере Ирландии, известное своими скалистыми берегами и дикой природой.
[4] Острова Бласкет (англ. Blasket Islands) — группа островов у западного побережья Ирландии. Были покинуты последними жителями в 1953 году. В контексте рассказа, вероятно, имеется в виду один из этих островов или вымышленный остров в этом районе.
[5] Дублин — столица и крупнейший город Ирландии.
[6] Гиннесс (Guinness) — всемирно известная марка ирландского тёмного пива (стаута), один из символов Ирландии.
[7] Мерфис (Murphy’s) — ещё одна популярная марка ирландского стаута, производимая в городе Корк.
[8] Керосиновая лампа — светильник, работающий на основе сгорания керосина. Была широко распространена до появления электрического освещения.
[9] Калина — кустарник с красными горьковатыми ягодами, которые в народной медицине считаются лечебными.
[10] Кейтеринг (англ. catering) — услуга по организации питания на выезде, доставка готовой еды в указанное место.
[11] Геракл — герой древнегреческих мифов, обладавший невероятной силой и совершивший двенадцать подвигов. Его имя стало нарицательным для обозначения сильного человека.
[12] Хоут (Howth) — пригород Дублина, расположенный на полуострове. Популярное место для прогулок с живописными видами на море.
[13] Брей (Bray) — курортный город в графстве Уиклоу, к югу от Дублина.
[14] ДАРТ (DART, Dublin Area Rapid Transit) — система пригородного железнодорожного сообщения в Дублине и его окрестностях.
[15] Голуэй (Galway) — город-порт на западном побережье Ирландии, известный своей оживлённой творческой атмосферой.
[16] Лайф-ворк бэланс (англ. life-work balance) — концепция, предполагающая гармоничное равновесие между работой и личной жизнью.
[17] Станция Хьюстон (Heuston Station) — один из главных железнодорожных вокзалов Дублина.
[18] Селки (Selkie) — в ирландском и шотландском фольклоре мифические существа, которые в море являются тюленями, а на суше могут сбрасывать шкуру и превращаться в людей.
O'Writer PUB 
Leave a comment