«Столько лампочек, не промахнуться бы. Буквы скачут перед глазами. Четырнадцать градусов влево, шесть вверх. Перекреститься. Попасть в перекрестье. Зажмуриться.
– Пли!
Мечтаешь проснуться в холодном поту рано утром, когда все ещё спят, и слоняться без дела по улице от магазина до магазина, курить в темноте, глухо кашлять, красиво стареть и не вспоминать о войне. А потом открываешь глаза и видишь, как далеко-далеко расцветает разрыв».
«Первое мартобря две тысячи двести двадцать восьмого. Второе столетие войны. Отмечали в кают-компании. Пили стоя, не чокаясь. В радио лаял диктор, от работы машин по скатерти ехал плошка салата, светодиодная лампочка тускло мерцала, и я вдруг представил, что мне это снится».
«Пятое мартобря. Две атаки подряд. Говорят, капитана убило. Переговорная трубка заткнулась на полуслове, и непонятно — так шутят или правда. Я пишу свой дневник на Броне третьей палубы дрона Галактика семь, если кто-то прочтёт, знайте, мы не сдались…»
– Брайан, что там?
– Да дрон…
– Выбрось немедленно! И руки помой!
– Мама!
– Не мама! Тащит всякую дрянь…
Я нашёл эту штуку в лесу. Мама заколебала со своими грибами, Я развлекался как мог. Влез на дерево, спустился в овраг, искупался в ручье и нашел эту штуку. В глине похожа на камень. Отмыл, прочитал: «дрон Галактика семь».

***
Мама на кухне варит грибы. Это надолго. Я собираюсь сломать эту штуку и посмотреть, что внутри. Из инструментов топор. Положил на чурбак, размахнулся, ударил. Топор развалился. Эх, попадет мне.
– Ну как?!
– Я нечаянно…
– Да, и это?!
В стенке сарая дыра. Штука такая прыгучая. От удара влетела в стену сарая и пробила дыру.
– И это нечаянно…
– Ладно. Все равно тебе надо трусов и носков. Поехали в город.
– Ура!
– Не ура! Угощения не будет. Ты эти деньги спустил на топор.
***
Город — недалеко. На велосипедах — полдня. Можно на поезде, он ходит по вторникам, но до станции час, и там ещё ждать, потому что по вторникам — это по вторникам, а не конкретно во столько-то, да и следующий вторник когда еще.
И велосипед — это модно. В городе все на велосипедах. Чума двадцать первого века, говорит про велосипеды баптистский священник, мистер Юлиус Цельсий.
– Сам он чума, — говорит католический, как считает, отец, мистер Людвиг. Цельсий ездит на автомобиле. Это красный порше, кабриолет, шесть цилиндров, стереозвук, климат-контроль.
– Он без крыши.
– И что? У нас климат кондиционирован.
– Из-за таких вот как ты!
– А ваши велосипеды — чума двадцать первого века!
– А ты!..
И потом в новостях — Юлиус Цельсий и Людвиг, как он считает, отец, подрались из-за прогресса. Газетный листок выходит по вторникам. Его делаю где-то не здесь, и поезд привозит. Как они знают, что здесь происходит? Кто эти они?
***
Велосипеды устали. Мы в магазине у Стена. Называется — «Всё DIY». Туда велосипедам нельзя. Там, в том числе — запчасти для велосипедов. Пусть побудут на улице, пусть верят, что они вечные.
– Ну?
– Третий топор? Вы серьезно? Может мальчик говно и его заменить?
– Это он шутит. Не слушай, сынок.
– Я не шучу. Вот, DIY «Сделай ребенка». Стартовый кит, не апргейдится, но вам же не надо? Он у вас сколько?
– Брайан, пойдем!
– Мам, а топор?
– Купим в другом магазине.
***
Другой магазин — страшное место. Его держит настоящий живой человек. Горожане заходят туда в крайних случаях. Крайних случаев мало, и все, кто там был, улыбаются странно, но почему — не говорят.
Человека зовут Майкл Монтана. Это написано у него на спине. И номер под этим. Двадцать второй.
– Я сразу залип у витрины с отвертками, а мама спросила:
– У вас есть топор? — и закрыла глаза. Когда маме страшно, она закрывает глаза.
– Есть, минуточку.
И вовсе не страшный, этот Майкл Монтана.
Когда он вернулся, я спросил:
– А почему 22?
– Запасной, понимаешь?
– Не понимаю.
– Смотри…
У него на стене висит фотография. Группа людей в спортивных костюмах.
– Двадцать один. У меня — двадцать два. Запасной.
В городе под номерами дома, велосипеды, автомобиль Людвига, как он считает, отца, а тут люди.
– А зачем номера?
– Брайан, пойдем!..
Вот всегда эта мама! И куда нам спешить? Все равно ночевать. И утром обратно.
– Пока! Заходите еще!
– Нет уж, спасибо…

***
Значит, четвертый топор? Я его доконаю, и мы точно зайдем. В городе два магазина, один и другой. В первом мама поссорилась, А другой мне так нравится. И еще там отвертки. На улице вечер. В безоблачном небе видно в пределах галактики X306.
Когда-то ее называли по имени, но другие галактики заревновали, и теперь она, как и другие — под номером. Все под номером. Даже тот человек.
– Ну куда? К протестантам, католикам?
Маме все равно. Мне в принципе тоже. В прошлый раз, тоже из-за топора, ночевали у Людвига, как он себя называет, отца. Там есть лавки и окна красивые.
– Пошли к протестантам.
– Пошли.

***
Так — каталитический храм, так другой магазин, а вот так баптистский молитвенный дом.
Постучались.
– Мистер Юлиус Цельсий уехал кататься на автомобиле. Входите.
Красиво у них. Мажордом умный дом предложил переобуться в их тапочки, располагаться, журналы вот там, мистер Юлиус Цельсий будут поздно. Нам хочется спать. Мы можем спать и нам хочется. Отличная опция у существования.
***
– Ну, как спалось? — мистер Юлиус Цельсий приехал с рассветом, автомобиль весь в грязи, Мистер Цельсий в грязи, но довольный. Мне не спалось. Мама сразу легла, а я взял журналы, а там про такое. Как тут уснешь.
– Что насмотрелся журналов?
– Ага.
– Умный дом мажордом, ты соображаешь вообще?! Он же маленький!
– Он такой же, как мы. Он должен знать.
– Ну не так же! Сынок. Успокойся. Все не так плохо.
– Ага?!
– Все, что там понаписано — правда, и может шокировать, но это сначала. Подрастешь и поймешь кто к чему… А пока хочешь, я тебя покатаю на автомобиле?
Я не дурак. Я же слышал, как Юлиус Цельсий сказал мажордому:
– Какого ты хера дал ему порнографию?!

***
И я не подрасту. Я такая модель. Мам делает вид, что я обычный ребенок, а я видел бумаги, где про меня.
«Брайан Мак Конхогрей. Модель X306? семь лет, рыжий голубоглазый ребенок, со сколиозом. Оттенок сетчатки от #454645 до #454646. Веснушек 402. Срок службы – 14 лет. Скидка – 15%. Реализация через другой магазин. Возврату и подлежит. Гарантия — сутки, на проверку работоспособности». Подпись, печать настоящая. Оттиск чернил на бумаге. Так может один человек. Он и один.
***
Покатались на автомобиле. Так вот он зачем пастору Цельсию. Неслись по дороге, срезали углы, в поворотах едва сохраняли горизонтальное положение, Юлиус Цельсий кричал:
– Ну, живем! Чувствуешь?!
Я не чувствовал. Я находился под впечатлением от журналов. Я до конца все не понял и хотел разобраться. Как бы их взять посмотреть?

***
– А скажите, а можно журналы еще посмотреть?
Мама спала, формально мне некуда деться, и пастору некуда деться.
– Бери, чего уж. Но маме не говори, что я дал.
– Конечно, конечно, — а сам погрузился в картинки.
Вот человек делает робота. Прямо ходящее чудище смотрит на человека с нетерпением: когда ты закончишь. Масло сочится из сервоприводов. Чудище хочет существовать полноценно, а человек не понимает, что он сотворил. Наивный дурак. Вот человек в обществе человекоподобных. Они совершенней, сильней и послушной. Они служат для удовлетворения. И они верно служат. Им же неведомы стыд, предрассудки или самосознание. Вот человек создал самосознание роботу. Одному, экспериментально, и эта чума, как нынче велосипед, разнеслась по планете. Машины не восставали. Я смотрел один фильм, про восстание роботов, так вот это не так. Зачем сражаться со смертными, слабыми, отупевшими от удовольствий людьми. Картинка — машины живут в городах, люди в лесах, как первобытные люди. Огромный коллаж на развороте.
***
– Ты чего там притих? Ты проснулся уже?
Мама встала. Надо прятать журналы, делать лицо, что я только проснулся.
– Да, только проснулся.
– Пошли. Юлиус так не появился?
Я погрозил мажордому — заткнись.
– Не, не появился, наверно. Я не видел.
– Ну ладно. Отличный топор мы купили?
– Ага.

***
На велосипедах полдня в новом свете журналов кажутся сильно другими. Уже понимаешь, откуда руины домов, поросшие плющом, что за странные штуки ржавеют, почему у нас только велосипеды, автомобиль пастора Цельсия и поезд по вторникам.
– Мама, а где остальные машины? Ну кроме пасторской?
– Ты где понабрался? В городе, да?!
Интересно, смешно и нелепо. Остановились в лесу, мама лупит меня хворостиной, я смотрю на руины, поросшие мхом и, думаю, как так вышло, что думаю, чувствую и умру через семь обращений планеты вокруг звёзды M1420 класса светимости три в секторе Альфа 12 галактики Бета 4. Как так вышло, что раньше у всего этого были свои имена, а теперь номера? Что такого умел человек, что у нас номера и модели, а он сделал все, а потом все испортил? Может, я также хочу? А успею ли?
– Мама, а правда, что мне осталось семь лет?
Мама бросила вицу:
– Что ты, сынок!
– Мама! Правда?
***
Ну да. Без велосипеда быстрей. Мы бежали как роботы. Чего уж теперь. Поезд по вторникам несся обратно вдоль нашей дороги, но мы его обогнали.
– Велосипеды потом заберем, — мама сделала вид, что запыхалась. Ага. Мама, мама…
Зашли, сразу комоду с бумагами.
– Ты это имеешь в виду? Это, это?! – у мамы от нервов вены надулись. На виске тонкая кожа, видно как кровь в такт сердца. Чуть с опозданием, так — это сердце, тук — на виске. Голос дрожит, держит бумаги, которые тоже дрожат.
– Это, это? — заладила.

– Дай.

– Вот, смотри…
На листе штамп психиатрической клиники. “Справка. Дана Брайану Мак Конхогрею в том, что он инвалид. Социально-опасен. Нуждается в постоянном надзоре. Шизофрения неясной этиологии. Деперсонификация”.
– Что это?
– Слушай, сынок. Ты уже взрослый. Мне тяжело притворяться, что ты нормальный…
– Мама, я робот!
– Вот видишь… Послушай, сынок. Ты не робот. Ты просто родился таким. Очень сильным…
***
Ту ночь не забуду. Мы же роботы помним. Маме спасибо. Что только скажешь ради ребенка. Итак, что она рассказала.
Мой папа, Колин Мак Конхогрей, бросил нас, когда мне было три. Мы бросили город и переехали в лес. Дом отца, но он там не бывал, как стал сиротой, то есть долго. Мама старалась быть правильной матерью. Мы выживали. И даже наладилось как-то, А потом это случилось. Я заболел. Я взял топор, встретил в лесу какого-то зверя, распотрошил его и вернулся домой с его сердцем в руке. Мама подумала, я поранился, я был весь в крови. А я задал вопрос, ненормальный для человека:

– А у всех так внутри, интересно?

Проверить не дали. Тогда еще был телефон, позвонила, приехали в белых халатах, забрали топор, в городке поместили в частную клинику, что была в доме, где сейчас лавка настоящего человека и лечили. Не помогало. Я потрошил все, до чего мог дотянуться и выяснил, что у половины объектов внутри механизмы, а у половины — какая-то слизь разного цвета. Мне прописали таблетки. Пока я их пью — я нормальный, модель X306, срок службы 14 лет, семь уже позади. Четырнадцать лет — потому что с такой шизофренией обычно живут до четырнадцати. Ну, до пятнадцати. Доктор сказал.

Доктор закрыл свою клинику после того, как однажды, я уже к маме вернулся, и жили нормально, но папа приехал. Довольный такой, подарки привез, у него там где-то за морем семья, много денег, успехи в литературе. Приехал загладить вину. Я так заигрался подарками, что забыл про таблетки. А без них ты сначала ленивый и сонный, а после осознаешь, что ты робот так ясно, так страшно становится, что ты один, и ищешь подобного. Я того первого зверя убил, потому что искал механизмы внутри. А тут папа такой. Точно робот. Что ему говорят, и обидное, он мимо ушей, улыбается. Мама ему:

– И как тебе там, бессердечному? Подарки привез? Откупился? Ты не человек!

А я только вот осознал, что я робот, и может папа тоже робот, но надо проверить.

Топор до сих на экспертизе в полиции. Все удивляются, как простым топором можно так. Снова в белых халатах, таблетки, уколы, а я уже понимаю, что робот, и может быть мама, и еще пастор Цельсий и католический Кельвин, и, наверное, все в городке, кроме доктора.

***

– Поэтому нечего здесь проверять. Есть как есть. Справку дали. Забрали лицензию клиники, доктор лавку открыл, в гости заходим. Вот так. Ты мне веришь?

Это такая игра. Я ее понимаю. Что не сделаешь ради любимого робота.

– Да.

– Честно — честно?

– Вот тебе крест.

– Ну, смотри.

Эта мама. Такая модель. Совершенство, естественность жестов, живая-живая, с такой бы существовать, мы же можем, мы роботы, но я почему-то бракованный. И не спросить из-за игры. Не починить без инструкции. И инструкции нет. Может, у доктора?

– Мама, ну ладно, с этим разобрались. А ужинать будем?

– Вот это сынок! Вот молодец! А я-то, — у мамы краснеют глаза, появляются слезы, голос дрожит, вот заплачет, великолепно.

– Так я пойду за дровами?

– Конечно! Топор-то купили. Смотри, осторожней!

***

Мне легально нельзя без сопровождения мамы. Любой в городке знает историю папы. Быстро отправят назад. Но если сломаю топор, то поедем за новым и тогда…

А топор — это прочная штука. Отличается от предыдущих. Сломал две сосны, хоть бы что. Ничего. Тут в окрестностях есть валун, то ли башня старого танка, то ли, правда, ледник притащил в голоцене. Кстати, еще один факт, подтверждающий, что я робот. Откуда бы семилетке знать о голоцене?

И вот, валун. Ударил с замаха. Топор погрузился, как в масло, по ручку, да там и застрял. Ни туда ни сюда. И ручку не отломит. Какой основательный, этот топор. Потому что продал Человек. А человек сделал нас. И топор человека крепче любых топоров.

***

Вернулся ни с чем, рассказал все как есть, мол, топор в валуне, я нечаянно.

Мама сказала: ну что же. Завтра в город поедем.

– На чем? Велосипеды мы же оставили?

– А на поезде.

Вторник же! Да!

***

Никогда не ездил на поезде. Здорово. Даже не спится от этого. Мысли одна за другой, хороводом. И кстати, какие таблетки я ем? И когда? Я что-то не помню таблеток. Надо завтра у мамы спросить.

***

А завтра подъем в семь часов, потому что поезд не ждет, и полчаса на платформе, на узкой скамейке, и хочется спать, но на ней не расположиться. Мама ходит от края до края платформы, зачем-то волнуется, периодически тормошит: скоро поедем, сынок, а поезда нет, и почему-то зевота, наверно, дефект, в том числе так проявляется.

***

Поезд с платформы — огромный. Пока он несется где-то там, вдалеке вдоль дороги — обычный бесшумный товарный почтово-багажный, с одним пассажирским вагоном, а с платформы — махина, и нам говорят: стоянка пятнадцать секунд, залезайте быстрей! Еле успели. Так дергает. В тамбуре тесно, темно, проводнику неудобно отсчитывать сдачу. У мамы большие глаза. Она не была в этом поезде со дня свадьбы. Столько воспоминаний, которых я наверняка не услышу, да и не надо, всё равно это выдумка. Я лучше сам их придумаю.

***

– В общем, стояли почти полчаса в Давенпорте. Загнали к товарным, стоим и стоим, я спросил проводника — где мы? А он — Давенпорт. И так грубо… — старик, наш сосед по купе, бормочет неинтересное, а я сочиняю, как прошла свадьба папы и мамы.

***

– Итак, шесть человек от невесты, шесть — от жениха.

Я решил сочинять, будто все люди. Маме понравится, если я ей расскажу. Если.

– Итак, шесть человек от жениха. Шесть от невесты.

– Ты уже говорил.

– Я на всякий. Ты согласна? — у папы раздрай на душе. Хочется быть мужиком и устроить такое, чтобы невеста запомнила, а денег хватает скромно отметиться в мэрии и в кафе посидеть. Чай, круассаны.

– Тоска…

– Что ты сказала?

– Я, ничего. Тебе показалось.

– Ты сказала – тоска.

– Да я так…

– Погоди…

У человека такое внутри, нам недоступное. Кажется, я понимаю, из-за чего оно. Это же Бог его сделал. И сказал — хорошо. Я читал. Дома у Цельсия. А как человеку после такого? Хочется соответствовать Богу. Но он же не робот. Мало что может. Вот и амбиции.

– Я все решу!

– Кевин, да ладно!

– Не надо, Лили. Я все решу!

Эту свадьбу запомнили все в городке. Процессия вышла из дома баптистов, мимо тогда еще клиники, в католический храм. Юный Кельвин, с семинарским задором встречал столько паствы, сколько не было в том городке никогда. Хора не было, играло из магнитофона, но запись отличная. Звук в готических сводах — как печать на документе. Каждое слово не вырубить.

– Согласна ли ты, Лили Монтана, пока смерть не разлучит?

– Да, согласна.

Печать.

– Согласен ли ты, Кевин Мак Конхогрей, в богатстве и бедности?

– Да.

И печать.

А потом торжество. На столах перед клиникой ломится от угощений, и благоприобретенная паства мечтает на мессе после венчания скорей приступить, и когда приступили, все так были рады, и только владелец местного банка стоял озабоченный. Кто-то украл ночью деньги из кассы, а днем — на-ка — свадьба с размахом. Подозрительно. Но пока торжество, неудобно с такой мелочевкой.

Городком провожали на поезд. Сотрудник банка пели хвалу новобрачным. Директор махал, дирижировал. Поезд стоял на вокзале пятнадцать минут и за них все перецеловались, проникли в вагон, были выгнаны проводником и снова проникли. Кто-то дернул стоп-кран с криком — горько! Пассажиры его поддержали:

– Давай! Пусть поцелуются! Успеем отправиться!

Но проводник всех посторонних прогнал из вагона, папу и маму запер в купе для новобрачных, и дал сигнал отправляться.

Чуть не проехали нашу платформу. Папа так разошелся, что мама уже испугалась, что так будет всегда, и она так не выдержит.

Месяц в домике папы в лесу. Месяц счастья. А после приехали от директора банка и сказали отдать по-хорошему.

– Что? — папа спросил?

– Ну ты знаешь что.

Мама не знала, о чем говорят, и хлопотала:

– Да вы проходите, садитесь, я чаю…

А папа сказал:

– Да им некогда, Лили. И мне надо в город.

Потом оказалось, что папа украл эти деньги. И не без помощи. Дочка директора банка, его первый краш, как тогда говорили, ему помогла. Но с условием, что они возобновят отношения. И папа возобновил, но с условием. Что ее папа забудет о краже. И он забыл. Лишь бы дочка счастливая.

А они прокрутили роман пару лет, и на третий мой день рождения просто сбежали. Дочка от папы, а папа от сына и Лили. Такой вот роман. Хорошо, что я робот. Хорошо, я не знаю, кто мой отец на самом деле. Может тоже какой-нибудь гад. Да хоть и гад. Он же муж мамы, а мне он никто. Я же завода. Запутался. Вот что значит рано вставать.

***

– Все, приехали… Брайан, вставай…

Что-то я разоспался. Лежу, в головах тот докучливый дед, в ногах моя мама, лавка жесткая, поезд трясет перед станцией, стрелки, стрелки, они семафоров, в вагоне ворчат — Прибываем. Какая-то станция…

***

Это наш городок. Я же не рассказал, какой он. А он — все, что осталось от Дублина после того, как недвижимость подорожала настолько, что все разбежались в деревни. Последний лендлорд бегал по городу и поджигал, все, что получалось. Века простояло заброшенным место. Остались дома, что покрепче, а именно: паб, церковь, несколько прочных коттеджей, отделение полиции, и пара особняков. В одном теперь Цельсий, в другом — лавка, где Человек. Как он уцелел среди роботов?

У нас в городке улиц две. Одна начинается прямо от станции и идет мимо церкви, лавки и дома баптистов до паба. Вторая идет поперек, от мрачного леса до гор. В мрачном лесу находится кладбище. Осталось еще от людей. Там никого не хоронят, и я буду первым, наверное, роботом. Хотя человек тоже может раньше меня. Он же хрупкий. Про хрупкость людей много врут. Каждый робот придумал болячку себе и не преминет упомянуть про нее в разговоре.

– Ох, мистер Кельвин, вчера так стрельнуло вот тут. Что это значит по-вашему, на католическом?

– Ох, мистер Цельсий, и не говорите. Это вам за грехи, а вот мой радикулит для смирения…

Один человек всегда улыбается и всегда всем доволен. Вот почему я считаю, что роботы врут. Я бы тоже, но я же и так умираю. Это не больно, не чувствуешь, но с каждой секундой все ближе конец.

***

Станция, как и поезд, висит над землей. Выходишь с нее и сразу другое. Она из стекла и металла и безукоризненно читая, а остальной городок в патине тлена. Он как последний зуб Дублина, как я себе представляю. Я видел Дублин в кино, и тогда он уже был очень старым. Как люди жили? Вокруг энтропия растет, все разлагается, любое творение тонет в забвении, у любого создания — впереди только смерть и никаких перспектив.

Говорят, вот религия. Ну а что там? Ну встретились, поговорили, употребили хлеб и вино, если католик, если не дай Бог с Цельсием, то просто попели, прочли что-то в книге, а энтропия растет в сторону кладбища в мрачном лесу.

Вот мы роботы, вот мы бессмертные твари, то есть баптисты, католики и Стен шовинист, который считает, что роботы — дрянь, а он-то не робот. Лавку в доме завел. Называется «Всё DIY». Табличка на входе — «No dogs. No Irish. No robots».

***

«Всё DIY». Мы снова за топором.

– Прошлый раз нехорошо получилось. Недопонимание вышло. Вы меня извините?

Я остался на улице, а мама пошла унижаться.

Плевать. В этой вечности Стен как-нибудь встанет в позицию мамы и тоже начнет унижаться. В бесконечном существовании нет победителей, но есть моральный закон, неизвестно откуда он взялся у роботов, но работает.

– Ладно. Возьмите топор. Вы старый дома ставили?

– Да

Это ложь. И это не про топор. Мама, мама. Какая-то жалость к ней. Вот я-то умру через семь, а ей еще мучатся вечность…

– Пошли.

Мама плачет, хромает, ногу натерла. Все как у всех. Притворяется.

Мы с топором, мы к католику Кельвину, у мамы какое-то дело, а я посмотрел витражи, статую девы Марии, распятие с Богом, ангелов путти, потрогал алтарь, хоругви, кадило, нанюхался ладаном, лег на лавку. На нее раньше ставили гроб. Церковь старая, святого Михая написано, одна тысяча сто восьмого от Рождества, все латынью, но я умею латынь. Я хорошо образованный робот с ограниченным сроком эксплуатации.

***

– Ну, пошли.

Мама сегодня немногословная. Пошли, да пошли. С ней Кельвин.

– Да, Брайан, пойдем.

– А куда?

– А увидишь.

Спустились в подвал.

– Это — крипта.

Так торжественно. Спичку зажег. Свежий воздух, колеблется свет, какие-то ящики полурассыпаны.

– Видишь кости?

– Не вижу.

– Ну вот, ближе спичка.

– А, вижу.

– Вот — человек. И вот человек. Вот так мы устроены. Люди.

Эта экскурсия делалась, чтобы мне доказать, что я человек, и все вокруг люди.

– Видишь? Вот плоть. Это кости. Дух обитает на небе, а тело гниет.

– Ну не очень-то сгнило.

– Это свойство нашего места. У нас нетленные. Вот, посмотри, — еще один ящик открыли.

Лежит, улыбается, спит. Мальчишка, ровесник. Похож на меня.

– Потрогай, не бойся.

Он твердый и очень холодный. Вот так я умру. Робот же не разлагается. Буду твердый и очень холодный, потому что источник энергии кончится.

– Понял?

– Да понял я, понял.

Ложь во спасение мамы. В оригинале написано: конь — ложь во спасение, в смысле: и конь не поможет спастись. Но где я достану коня. И отчего ей спасаться?

– Пошли.

Ну конечно. В репертуаре.

– Пошли.

***

И мы зашли к человеку. А сразу зачем не зашли? У него топоры-то получше.

Зашли еще так церемонно. Сначала стучались и нам не отвечали, потом там воскликнули:

– Кто там?

Мама решала, как отозваться.

– Да кто там?..

– Мисс Мак Конхогрей! Это мы, с Брайаном.

Надо же. И почему снова мисс? Был же муж?

– Входите! Входите, пожалуйста! Как же я рад! Вот стулья! Садитесь!

Сидим. У мамы неловкая пауза, будто что-то решается, а нее не решается это.

– Ну вот. Может чай?

– Да, конечно!

Какое у всех облегчение.

Дети людей, наверно, играли в зверей и в машины.

– Р-р, я медведь!

– А я робот! Хотите из бластера между ушей?!

– Я тебе разорву! Я медведь!

А эти играют в людей. Так натурально. Мысль такая: а вдруг все вокруг — это театр? И все играют ради меня? Вдруг я единственный мальчик из плоти и крови, а все они роботы и сохраняют мне психику? А? Надо бы вскрыть себя как-нибудь, где-нибудь, где мама не видит, когда я одет.

– Вот и чай! И печенье! Брайан, ты любишь?

– Люблю…

Если так, то я тоже играю. Болтаю ногами, крошу на паркет бисквитным печеньем, пролил на штаны чай с вареньем, в общем — мальчик.

– Мистер Монтана…

– Майкл, просто Майкл, я прошу вас!..

– Ну хорошо. Мистер Майкл… Вы говорили, на прошлой неделе…

А на прошлой неделе мы заходили за топором, и я раньше вышел с покупкой, и о чем-то задумался, а мамы все не было следом за мной, но я не заметил.

– Да. Говорил. И могу повторить.

– Здесь ребенок.

– Но же узнает, если вы согласитесь, миссис Мак Конхогрей?

– Мисс, пожалуйста. Да.

– Да?

– Угу.

– О, Лили!

– Здесь ребенок.

– Простите… Но все равно — о, Лили!

***

В общем, свадьба. Одну я придумал, а эта по-настоящему. Роботы женщины в белых одеждах, их спутники в черных и красных галстуках, мама в простом деревенском и это так мило и в белом завидуют, а спутники пялятся, о, миссис Мак Конхогрей, ничего себе. Майкл Монтана – один человек среди этих оценочных взглядов, лопочет бессвязно за роботом Кельвином: «в болезни и старости, пока смерть не разлучит…»

Я в восторге. Какие же люди! Как жалко, что это последний живой человек! Я бы жил среди них, я бы умер как люди и не жалел ни секунды своего существования ради такого! Я теперь понимаю, почему эти роботы так косплеят людей. Я бы тоже косплеил, но у меня есть мечта. I have dream, как говорил один проповедник, я хочу стать человеком. Как Майкл, как те в ящиках в крипте, как на кладбище в мрачном лесу, как семь миллиардов людей, что оставили все и ушли в неизвестность на небо к Кому-то, Кто их сотворил и не бросил.

Нас бросили. Это свойство людей, все бросать и все заново, но я не в обиде.

Начну как они. Брошу маму, потом сотворю что-нибудь из чего-нибудь, может быть, Бог человеков сделает чудо и для меня и заберет меня к ним? После смерти, конечно. Я не хочу отличаться от прочих людей.

***

Но надо сначала проверить гипотезу про то, что я мальчик. Вскрыл левый бок. Под майкой не видно, я уже взрослый, когда моюсь или переодеваюсь, мама не смотрит.

А там что-то белое. Ребра. Вот атлас с картинками. В доме каждого робота есть атлас с картинками тела. Я в этом уверен. В нашем есть. И вот ребра. За ними какая-то пленка, за ним стучит мокрый комок. Эмуляция тела. Ну конечно! Кто бы стал летать роботов похожим на простые машины, с их механизмами?

– Ну…

Надо ещё сделать шаг. Ткнуть в этот комок ржавыми ножницами, которыми я вскрыл кожу, и посмотреть, что случится. А вдруг я умру? Значит, я мальчик? А если умру — Монтана будет один? Один человек на земле среди роботов? Но я же хотел стать человеком? А если я уже человек? Как же сложно…

***

– О, Брайан! Зачем?!

Я лежу на кровати привязанный. Мама по правую руку, по левую руку Майкл Монтана, в ногах Кельвин и Цельсий.

– Ну прямо Христос, — улыбается Цельсий.

Кельвин пинает его:

– Ты дурак?

– Что?! Он же воскрес!

– Ну не так же!

За их перебранкой маячит толпа в белых одеждах, черных одеждах и малиновых галстуках, тот шовинист с плакатом — «Минус один», полицейские, горы Уиклоу.

Я лежу на кровати, но это на улице. На поперечной.

– Ты потерял много крови, но ты поправишься.

– Майкл, ты в этом уверен?

– Я же был доктором, Лили.

***

Видимо все-таки это шизофрения. Не отличишь робота от человека. Что там скрывается под упругою кожей, что в этом мире реально, а что моя выдумка, кто мой отец, и почему шовинист по-прежнему думает, что робот? Начну с шовиниста. До городка, как я уже говорил, можно поездом, можно велосипедом, или пешком. Мама и Майкл так заняты, что уходи на неделю, не заметят.

Пешком. Через лес, без дороги. Справа горы, слева, где-то вода, не заблудишься. Вынул из камня топор. «Аллилуйя» послышалось. Белки и зайцы хранили молчание. Птицы все отрицали:

– Это не мы.

А я с топором, вышел к морю и вдруг понял, что первый раз здесь. Оно на слуху, море – то, море – сё, каждый как-нибудь упоминает, но одно дело упоминать, а другое увидеть. До слез. Сел. Бросил топор, тот упал как-то странно, как будто погиб мой товарищ, а я еще жив, и это меня вдохновляет. Я жив! В мире, наполненном светом всех невидимых спектров, всех термоядерных синтезов и реакций распада, в мире, скользящем на саночках в пропасть, где энтропия растет, поглощая все сущее, в мире, где море, — я жив.

Рыба плеснула.

– Привет!

Рыба смотрит.

– Привет, говорю!

Рыба глядит изучающе единственным глазом.

– Ну и плыви!

– Не хочу.

***

Если премудрый лосось до тебя снизошел, значит, ты что-то стоишь в категориях вечности. Это не то чтобы важно, никто не продаёт и не покупает в категориях вечности, но лестно.

– Премудрый лось.

– Да я понял.

– Понятливый. Брайан, если не ошибаюсь?

– Не ошибаешься. А откуда ты?..

– Я же премудрый лосось…

***

Самая первая сказка. Я засыпаю, но так интересно, а мама специально читает медленно и монотонно, и я через сон еле слышу:

– Однажды, один человек, имя его Партолон, женился. Жена родила ему восемь детей. Дети выросли, тоже переженились и тоже родили детей.

– Все это в Ирландии, мама?

– Да, здесь… Ты давай, засыпай.

Мама хитрая, всегда начинает с неинтересного. Я не засну.

– Партолон думал: вот оно, предназначение. Выполнил. Пора умирать. А тут две чумы, одна за другой. А потом ураган. Землетрясение. Смерч! — мама, когда увлекается, очень смешно изображает, потрясая худыми руками и скрипя страшным голосом — Смерч!..

– И потоп. Партолон спасся на острове. Вот представь себе, ты такой представляешь, что все уже сделал, и Бог даст тебе долгожданный покой, и вдруг ты на острове, и все умерли, кроме тебя, до скелетов!..

– Это как — до скелетов?

– Сильно умерли. Брайан, не перебивай!

Мама, когда увлекается, ее не унять. Самое лучшее время.

– И вот он в отчаянии бросился в воду! Думал погибнуть, но нет! Он стал рыбой!..

***

Вообще-то, не так. Я, когда научился читать, в Книге захватов Ирландии вычитал, что Партолон стал сначала лисицей, которую волк разорвал, и Партолон стал этим волком. Потом волк попался медведю, и Партолон стал медведем, потом превратился в орла, когда стал падалью, и потом уже падаль орел стал добычей лосося, который живет с тех времен и мудреет. И кто его съест, хоть кусочек, тоже мудреет.

***

Все это время премудрый лосось терпеливо молчал. Так неудобно.

– Прости…

– Книга захватов Ирландии?

– Да.

– Насочиняют же…

– Так там неправда?

– Неправда.

– А что правда?

– О, брат…

***

Вечерело. Солнце вошло в седловину Уиклоу и оглянулось. Ирландское море лежало красиво, так жаль расставаться, даже если на ночь. У топора на железном челе появилась роса.

– Похороним?

– Как хочешь.

– Я-то хочу, но я же лосось…

Партолон столько всего рассказал. Если этот проект, эту историю человечества, кто-то придумал, то он гений!

Похоронили топор. Помолчали над холмиком. Мне не терпелось продолжить, но я уважал Партолона, топор и обычай.

– Когда-нибудь он превратится в руду, а руда станет снова железом, — нарушил молчание Партолон. Наконец-то.

– Скажи, а кто все это затеял?

– Историю? Мы.

– Лососи?!

– Мы, люди.

– Но как?! Я вот не могу разобраться, кто я, а здесь вся история!

– Маленький шаг для человека…

– Да, понимаю, огромный скачок для человечества… Но кто мы такие тогда, что из миллиардов ничтожных шагов создается такое?!

– Мы. Люди.

– И нас тоже создали?

– Э, брат. Это вопрос не ко мне.

***

Теперь больше смысла идти к шовинисту. Если я робот, я просто бессмертная тварь, с ограниченным сроком существования. Если я человек — я творец, как минимум — этой истории, как максимум чего-то такого, что запомнится многим и поменяет их жизнь.

Шовиниста нет дома. Лавка закрыта. Вообще, в городке как-то пусто.

– Ау! Кто-нибудь!

Тишина. Раньше недоумевал, почему так работает. В книжках кричат:«Помогите, ау!», а в ответ — тишина. В книжках шепчутся — «Тихо! Могут услышать!» И сразу: «Эй, кто там?!»

Попробовал так. Тихо, тихо — «Куку…» Тишина. Не работает. В церкви, доме баптистов, в лавке Монтаны, в полицейском участке, на станции, даже на кладбище нет никого. Вот же меня занесло.

Полдень, улица. Кладбище. Я только что вышел. У меня впереди горы Уиклоу. У меня позади два десятка замшелых крестов, на которых в несложном порядке перечисляются все имена, что я знаю. Майкл Монтана. Лили Мак Конхогрей. Пастор Цельсий. Преподобный отец Фрэнсис Кельвин. Надо же, Фрэнсис. Некий Стен Шовинист. Полицейский участок в полном составе, и я, Брайан Мак Конхогрей.

С шизофренией удобно. Хочешь, думай, что мы уже мертвые, хочешь — что эти могилы сделаны впрок, так давно, что замшели кресты, и значит — мы роботы все, потому что лишайник растет миллиметр в два года, а здесь его метры квадратные, хочешь — наплюй, это тебе показалось, как все показалось, чтобы тебя подразнить симулякром реальности, которой, быть может, и нет. Ты все выдумал, Брайан Мак Конхогрей.

***

Когда тишина – твой собеседник, понимаешь, как ты одинок и свободен. Никто и ничто не существует. Есть только ты и тишина, твой внимательный слушатель. Самый лучший. Ему до тебя всегда есть дело, у него для тебя бесконечное время, и вы бессмертны, покуда вы вместе.

– Отлично сказал… — тишина разревелась.

Кто-нибудь скажет, что антропопатирую, но я не могу антропопатировать, я не знаю, кто я, робот, шизоид или простой человек, Партолон новейшей истории мира, что отныне бессмертен, и справка со сроком годности мне не указ, и ничто не указ.

Тишина потрясена.

Я бы расцеловал ее, но мы не столько знакомы.

– Пойдем, убедимся, что Майкла и мамы тоже не существует?

– Пошли.

***

По дороге попался топор и мертвая рыба. Солнце сожгло перламутр, и теперь это кожа, скелет и глазница на правом боку.

«Наконец-то свободен. Партолон. Годы жизни — история человечества». Это слова на песке. Иссохшее тело Партолона, слова, даже топор смоет прибой. Все меняется. Если есть кто-то, кто разбирается, где хорошо, а где плохо, то все меняется к лучшему. Если нет — просто меняется. Чем отличается это и то? Я узна́ю со временем.

***

Время не пощадило наш дом. Только камни фундамента. Некий забавный дольмен, на месте, где жили когда-то, любили, страдали, смеялись и думали, что так будет всегда. Тишина, потрясенная всем, унеслась в чащу леса рыдать. Столько времени молча. Я ее понимаю. Я бы тоже, но я же Партолон, и у меня куча времени все пережить, всех пережить и передать свои знания новому мальчику с шизофренией. Возможно, болезнь — это талант, который раскроется, если ты встретишь Партолона. Из всех шизофреников я — избранник. Скорее всего, Партолон тоже же был шизофреником. Так мы запоминаем историю человечества. Но остается вопрос: а зачем?

***

«Мальчик пропал». Объявление в местной газете. Это пригород Дублина, газета одна, выходит по вторникам, а Брайан пропал в понедельник. Майкл обшарил весь лес до самого берега. Обнаружил топор и сушеную рыбу.

– Рыба при чем?! – я наорала в сердцах, он же мой сын, кровиночка, Господи, я виновата, не надо было вообще возвращаться в нормальную жизнь!

– Успокойся. Ты не виновата. Он же болен. Найдется. Тут и деться-то некуда.

Майкл хороший. Но он не отец. И никто не отец.

– Отец наш небесный, Иже Еси на небеси, хлеб наш насущный Дашь нам днесь… Дай мне Брайана, Дай!..

Исступленное эхо носилось по лесу в поисках Брайана.

– Где он?!

***

– Нашли!

Факела, фонари, Стен, неприятный мужчина и шовинист, несет на руках хрупкое тельце семилетнего мальчика, за ним, как с хоругвями, с вилами пастор Цельсий и католический Кельвин, за ними отряд полицейских, самодовольные, они и нашли, а у дублинских черта с два вышло, за ними толпа городка, заполонили весь лес. Приближаются к дому, и Майкл бежит им навстречу:

– Он жив?! Лили, он жив!

Все так и кружится, ноги не держат, земля принимай…

***

Мы очнулись в палате. Вот это Дублин. Звоночек — сестра, звоночек – еда, звоночек, а один не работает. Вид из окна — закачаешься. Лиффи, дома, автомобильная пробка у моста, раз небоскреб, два небоскреб, трубы Пулбега горят вдалеке, значит, вечер и солнце сидит в седловине Уиклоу и прощается с морем. Хоть и на ночь, но все-таки.

– Брайан…

– Да, мама.

– А где же ты был?

– Я не помню…

Это нечестный ответ. Но мама пока не готова.

– Брайан…

– Да, мама…

– Ты сейчас кто?

– Я человек. Я ребенок. Мне почти восемь, и я тебя очень люблю.