– Один ученик написал сочинение…
Пауза. В классе хихикают, бросают бумажками, лето, каникулы, какое ещё сочинение.
– Сядьте спокойно. О смысле существования…
Пауза. В классе. Бумажки зависли, зелёные волны детского смеха застыли, у лета большие глаза, за окном постепенно темнеет.
***
– Гроза! Посмотрите, гроза!
Все заняты делом. Мэтт разбирает ружьё, Шивон жарит рыбу, Брендон кусает блоху, что кусает его под хвостом.
– Ну гроза же…
– Рори, иди помоги…
Минуту назад Рори бы с радостью, на это ружьё он молился с момента, как Мэттью купил и повесил на стену, но минуту назад он не видел грозы.
– Не пойду.
– Рыбу будешь?
– Не буду.
– Шивон, он надулся, не видишь?
– Мне некогда видеть.
– Шивон, а с чем рыба?
– С аппетитом. Готово. Идёте?
Первым — Брендон:
– Шивон, о Шивон, посмотри, у тебя из чулка нитка торчит, можно я потяну?
– Брендон, отстань! Тебе кости.
– Жирно живёшь, братец Брендон, — Мэттью садится за стол, хватает руками, масло течёт по рукавам.
– Мэтт, ты свинья!
Я сползаю с дивана, что стоит у окна, встаю на тележку, толкаюсь руками, в прихожей сбиваю специальною палкой кепку с гвоздя, и на улицу. Да будет гроза!
***
Мокрый, голодный и злой. Столько молний и всё не в меня. А как грохотало, как обещало, Творец притворяется, что ли, что грозный Творец, или гроза не в его компетенции? В библии всё так невнятно. Гроза разнесла по деревне обрывки сирени, ударила в крест на колокольне, выбила в пабе стекло, а мне ничего.
Мимо почты иду, на крылечке почтмейстер, снимает фуражку:
– Привет.
Я бы снял кепку, но руки в грязи.
***
– Инвалид.
– Чё ты сказал?!
– Он не инвалид. Мэттью, нет!..
Поздно, поздно. У Мэттью в союзниках мелочь Шивон и благородная ярость, против них — три подростка того редкого возраста, когда лучше убить, чем выслушивать гадости, и перевес у подростков. Сильнее, взрослее и опытней. Я в тележке из ящика, две пары колёс, сено, верёвка, вертушка из пластика для указания ветра. Флюгер. Первое слово. Ни папа, ни мама. А флюгер. И ещё эта драка…
***
– Рори, слышь, инвалид — это не обзывательство. Это звание. Слышь?
– Это титул, — Шивон вместе с братом, разбитым лицом, порванным платьем и плачущим голосом.
***
Теплее моё воспоминание. Тележку сменила другая, побольше, я рос, выходил погулять, когда Мэттью или Шивон ходили гулять, и мне нравилось с ними гулять. Разговоры о взрослом.
Шивон:
– Тебе нравятся девочки?
– Девочки? Ты?
– Ну девочки?
– Ты.
– А ещё?
Я не знаю. Мир в окне не изобилует девочками, а прогулки с Шивон — это прогулки с Шивон.
– Я красивая? — без какой-либо логики и перехода.
– Ага.
Ну, конечно, Шивон, ты самая лучшая. Я бы сказал, если б я знал такие слова.
Мэттью:
– А ты уже думал об образовании?
– Это про что?
– Ну читать и считать?
– Не думал.
– А хочешь подумать?
– Сейчас?
Мы гуляем вдоль Шеннон. Мне говорят, что это река, но я в это не верю. Похожа на море размером, только вода не солёная.
– Ладно, дома. Купаться пойдём?
Вот что значит купаться. Руками вот так., кричишь, тонешь в воду, она забирается в нос, и так весело.
– Ещё плавать тебя научу. Восьмилетка, пора.
***
Восьмилетка. У меня день рождения. Мне подарили котёнка и штуку с колёсами.
– Это тебе, чтоб ходить самому.
– Ну, как вы?!
– По-другому, смотри, — брат встал на колени, подсунул доску, опёрся руками, поехал:
– Видал? Самому!..
– Так я с вами же…
– Рори, ты взрослый. Пора самому.
– Так я с вами же…
– Рори, послушай…
Ревёшь, чтобы слушать. Такое хорошее средство — реветь. От слов больно, больно, а рёв облегчает.
– Это полиомиелит. Он у многих бывает. У кого только рука, знаешь почтмейстера?
– Ы-ы.
– У него вот рука, у тебя две ноги, у мамы…
***
У мамы не работали лёгкие. Доктор сказал:
– Сиди и качай эту штуку.
Эта штука дышала за маму. Я спал рядом, я был маленький. Не понимал, что у меня в лёгкой форме, может, не буду ходить, а у мамы в тяжёлой. Штука не помогла.
***
Мамы, нет, я не хожу, я реву.
– Не реви. Вот же, ходишь. Заползай на доску, так. Толкайся, смотри! Ты свободен! Ты ходишь!..
***
И вот я иду мимо почты, а руки в грязи, которую дождь сотворил, Творец сотворил этот дождь, и меня, вот такого, грозу, средство связи с Творцом. Непонятно, когда Он творил, он же был близко-близко, а теперь надо молнию, чтобы с ним просто поговорить.
***
– А о чём?
Мы лежим на кровати, Шивон разбирает со мной буквы из библии, и они говорят, что Создатель явился Израилю в буре и громах.
– Зачем?
– Видимо, поговорить.
– Я бы тоже с Создателем поговорил.
– А о чём?
Ну, во-первых, у Мэттью мечта о ружье… А мечта — это же к Богу? Если не к Богу — тогда это план. Во-вторых, у Шивон не чулки, а позорище, сама говорила. Ей хочется выйти на танцы, а как без чулок? И Шивон в них давно. Значит, тоже мечта. Про свою я смолчал. Шивон заревела, и неудобно уже про свою.
– Ты такой. Ты мой брат!
– Прекрати обниматься! Я не девчонка!
***
«Мечта. Я хочу оказаться на небе, встретить маму, сказать, что у нас всё хорошо, попросить у Создателя умения плавать как Мэттью, и может, ходить. Последнее — не обязательно, просто вдруг у Создателя будет свободное время, и он это сделает…»
– Ну, написал? Дашь прочесть?
– Ни за что!
– Мэтт, он же желание! Чужое нельзя!
– Да я пошутил. Двенадцать, давайте сюда!
Подожгли все бумажки, смешали с крюшоном и выпили.
– И?
– И?
– Уже исполняется?
– Ну ты, братец, даёшь. Подожди.
И вот жду. Когда Мэтт притащил из Галувея вместе с ружьём дурацкий крюшон и примету с бумажками, много прошло. Год с небольшим.
***
У грозы, как у тётки скандальной. Куча претензий. Уже далеко за рекой, всё ещё недоговорила. Ворчит, брызжет вспышками, и ни одна не в меня. Что за связь. Толи дело на почте. Оттёр о штанину ладонь, снял-таки кепку:
– Привет, мистер Галэхер. Как ваша жизнь?
– Ничего.
И не понимаешь, то ли действительно пусто, или ничего нет плохого пока и слава Богу? И то и другое — ужасно. Зачем наша жизнь, если в ней нет ничего, и если будет, то что-то плохое? Кто мы такие? Кто я?
– Заходи, чаю попьём?
О, крыльцо. Дома порог вровень с дорожкой от двери и до калитки, а тут три ступени. Почтмейстер благоразумно зашёл внутрь почты. Я сам. Заберусь. На меня не смотреть, мне не помогать, и не надо вздыхать — бедный мальчик.
***
– Убью!
– Что ты сказал?
Мы в автобусе, я на верхней ступеньке на вход, за подмышки меня поднимает водитель автобуса, чтобы помочь мне спуститься на землю. Снаружи стоят все пассажиры, Шивон, Мэттью, и, кажется, весь Галувей встал посмотреть, как меня, как ребёнка, подмышки.
– Убью.
– Это ты мне?
– Это он пошутил. Вы не видите, он…
Ну скажи. Ну, предай меня! Я и так уже проклят в автобусе взглядом девчонки, которая мне улыбнулась, а потом посмотрела на ноги мои и вышла первой. Стоит вон и смотрит.
– Он может сам! Он умеет. Да, Рори?
Шивон. Вот бы все женщины были таким!
Тот Галувей я запомнил. Все сторонились, будто я прокажённый, смотрели участливо вслед, тормозили автомобили, чтоб посмотреть на меня, из одного мне сказали:
– Эх, парень, тебе машину. Такая, с ручным управлением. Ездил бы, где захотел…
***
Не хочу. Чем это лучше тележки? Я инвалид, я позволяю себе так говорить, потому что это как дар, как талант, ты отличаешься от остальных, но не знаешь — зачем.
– А написано — землю нельзя зарывать…
– Что вы сказали?
Мы в почте. Сидим на полу. Почтмейстер вообще развалился. Он с пузом, ему неудобно. Когда-то женат, волосат и спортивен, вон фотография в рамке. А нынче — пузатый, плешивый старик.
– Я говорю, как в Евангелии сказано: не зарывайте талант. Я вот пишу. Почитать?
***
Бу-бу-бу. Будто сказку читают, не слушаешь, знаешь уже наперёд, что там будет, и мечтаешь о чём-то своём.
– А о чём там?
Конверт, запечатанный, Богу. Кому же ещё, если это не план.
– Открой и узнаешь. На ты. К Богу на вы бесполезно, Он же не хочет себе уважения. Он…—
– Щас, узнаем…
Бог какой-то, как Мэттью, с его этим «щас» и улыбочкой хитрой.
***
Почтмейстер:
– А тебя есть талант? Да, конечно, он есть. Я в смысле — открыл? Реализуешь?
А как? У меня есть талант, я не умею ходить, и это меня приближает к земле, к пьяным, к младенцам, к природе, короче. Но что с этим делать?
Эй, Бог?!
***
Минуту назад я кричал, жаждал удара, но вспышка упала беззвучно, поодаль, в столбе электричества кто-то махнул мне рукой — поднимайся.
Я встал и упал, потому что забыл, что никогда не ходил, и ходить не умею. Вот почему, промокший и злой и приполз на тележке к почтмейстеру чаю попить и послушать его сочинения. Успокоиться.
***
– Почтмейстер старался, писал, душу вкладывал, а ты спишь. И не стыдно?
– Я не сплю.
– Ну конечно.
У меня я на коленях коробка, в ней мелочь, я на стуле. Передо мной пылающий куст, что мне говорит:
– Спишь, спишь, спишь. Оглянись.
Я встаю, обернулся и вижу почтмейстера. У него ладони коробочка, из неё идёт свет.
– Это — душа? А моя?
Пока вставал, коробка упала и мелочь рассыпалась.
– Да! — крикнул куст и погас.
***
– Это жимолость? Странно так пахнет…
Я сижу на полу, брат Мэттью с кустом, почтмейстер стоит за конторкой.
– И как я его?
– Ну в коробку.
– В какую? Он же огромный…
С куста капает на пол. Возле Мэттью лужа.
– Шивон попросила. Давай как-нибудь сделаем, а?
***
На тележке домой. Брат прицепил свой ремень и везёт на буксире. Шивон машет с порога:
– Отправил?
– Ага.
– Прямо так?
– Упаковали в коробку.
– Эх, лучше бы так.
– Так почта не возит.
Шивон влюблена по переписке. Ни разу не видела, однажды прислал фотографию розы в горшке. Подписано — «Мой любимый цветок».
– Ну нормально. А может он старый?
– Нестарый. Смотри у него на подоконнике книга.
– Хемингуэй… Ну что?
– Старики не читают Хемингуэя.
– Ага. Я вообще не читаю.
– Да ты-то…
***
– В общем, думала, думала, а тут эта гроза, куст подмыло…
Мы живём у оврага. Какие дома уже рухнули, какие оставили и переехали, наш последний. Овраг расширяется. Мэттью считает, что это в порядке вещей, Шивон беспокоится, мне наплевать.
– Говорит, мы его и отправим. Мы! Мне розу в горшке не присылали…
– Да ладно тебе!..
– Лазил в овраг за этим кустом. Колючий, собака…
– Зато представляешь, как он удивится?
Таинственный он складно пишет. Шивон говорит, что это отдушина.
– А мы, значит — душина?
– Мэттью!..
– Шивон!..
Фарс и драма. Зачем это всё? Ну хорошо, Богу нравилось делать, и Он наделал, а нам что теперь? Мне что теперь?
***
У отдушины вид городского, и голос писклявый.
– Шивон? Вы Шивон? Я ваш куст посадил у себя во дворе…
У Шивон руки в рыбе. Мэттью ходил на рыбалку. Леску порвал. Я как раз занимаюсь. Нравится связывать. Мэттью сидит на ограде и глядит свысока на отдушину.
– Пол… Мак Конхогрей. Я не представился.
Наконец-то Шивон узнала, что Пол Мак Конхогрей. А то адрес без подписи.
– Да, я Шивон О’Донован.
Руку пожал, не побрезговал. Рыба, огромный лосось, лежит на столе. Кишки из него размазаны по полу, по подолу Шивон, потому что лосось оказался живой, когда она его ножиком.
– Ай! Он шевелится!
– И? Я поймал, ты готовишь, а ты… – Мэттью, мне: — Чинишь леску. Распределение честное. Пенсия от государства смешная, Мэттью добытчик еды, а лосось занимает весь стол.
– Ай!
– Осторожней, смотри, заговорит с тобой…
– Мэттью!..
– А вдруг это тот самый лосось? И ты станешь мудрой?
– Рори, иди помоги!
– Ну уж нет. Я и ходить не умею.
И тут эта отдушина:
– Здрасте. Это адрес такой-то?
– Ну допустим?
Хорошие вести сами к тебе не придут. Плохие — пожалуйста. Мэттью научен.
– А можно Шивон?
***
– И вот он чудо любви. Сейчас поцелуются…
– Мэттью, пошли, мне не нравится.
– Щас, погоди, поцелуются.
Пол и Шивон сидят у лосося на кухне. Мы во дворе. Мухи трутся у двери, их привлекает лосось.
***
Начинается август. Самый сок лета. У всех воодушевление. Жизнь улыбается. Я не могу на это смотреть. У тележки свой особенный скрип. Уникальный. В деревне все знают, когда я ползу по деревне. Обычно не обращают внимания, но сегодня я, видимо, порчу всем настроение…
– Рори, ты бы смазал колёса.
Да я смазывал. Толку. Мой скрип возвращает на землю. У жизни мрачнеет лицо, и настроение портится.
***
Нет поучительней места, чем слияние ручья из оврага с нашей рекой. Шеннон могучая, вырвалась наконец из Ирландии, у неё впереди океан, мировое вместилище жизни, а ручей и овраг, выносят такого, в овраг же несут всякий сор, а ещё там останки домов, и как любые останки, они разлагаются. И вот две воды соединяются. С ручьём всё понятно, он практик и просто надеется спрятаться в Шеннон от суровой реальности, а Шеннон пытается выглядеть также свободной, могучей, полной надежд, но что-то творится в воде. Рыбе не нравится.
Мэттью сказал, что лосось был отсюда. Что его занесло в это место? Подумал, что вверх по ручью — место для нереста? В августе?
– Ну, сочини себе сказку. Станет ли легче тебе?
Эта жимолость будет преследовать вечно? По Шеннон плыл куст, который горел и со мной говорил.
– Хочешь об этом поговорить?
– Не уверен, что с галлюцинацией стоит.
– Как хочешь. Но жаль. Может, свидимся…
Да, нет куста. Показалось. А солнце всё выше. Голодные мухи жужжат из оврага про рыбу, что Шивон так и бросила, увлёкшись отдушиной. Мухи надеются, рыба испортится и будет в овраге, где у них будет пир. Разобрать сквозь жужжание:
– Это лосось, тот самый лосось. Станем самыми мудрыми, узнаем смысл всего…
– А смысл существования можно узнать?
У меня на ладони трупная муха, зелёное брюхо, прозрачные крылья, она, как в любой похоронной конторе, идеально одета, торжественна и сосредоточена.
– Смысл? Возможно. Жужжу. А зачем тебе же-ж?..
***
Побежал бы. Впервые всерьёз пожалел, что не могу. Очень надеялся, что Шивон и отдушина заняты, и рыба на месте.
– Куда так спешишь?
– Мэттью, слушай… Ох, я запыхался… Шивон там ещё?..
– А, с этим? Уехал. У них платонически, как он сказал. Подержались за руки, и он на последнем автобусе.
Последний автобус до Галувея в 14.30. Меня не было час.
– Рыба испортилась?
– Откуда я знаю. Я домой не ходок, пока там Шивон вся такая…
***
Шивон на пороге, за ней на полу рыба в мухах.
– Шивон! Рыба валяется!
– А… — у Шивон по засохшей крови на руках ползают мухи. Ей всё равно. Оказалось, любовь, штука, которую не представляют. В ней существуют. – Или не существуют. Я-то думала — он, а он вон что…
– И зачем приезжал? – Мэттью издалека наводит мосты.
– Сказать, что у нас платонически. Так сказать, лично…
– Шивон, не реви.
– Я не реву. Я так зла, что нету сил.
– А драться не будешь?
– Потом. Пока нет сил.
Мэттью сказал, что Шивон не такая и ей платонически на фиг не надо, а галувейские — жулики. И едва увернулся. Рыба тяжёлая, но и Шивон может бросить.
– Беги, брат, беги. Зашибу ведь…
И вот он наводит мосты:
– А давай я тебе помогу? Рыбу пожарим? Шивон?
***
Рыба вкусная. Мухам достались кишки, плавники, голова. Из оврага жужжание. Ничего я не понял. Сытое брюхо к смыслу существования глухо. Клонится в сон голова. На кладке ограды сидят Мэттью с Шивон. Силуэты на розовом. Солнце упало за горизонт, за океан, где-то Шеннон торопится мимо оврага, неприятного места и времени, верит, что мировой океан всё исправит, а я засыпаю.
***
Вот это был сон! Я был в нигде, я был ничто, меня не было, и я это помню.
– Отлично? — у солнца загадочный, как будто оно что-то знает.
– Отлично.
Планета Земля, другие планеты, галактика, космос, какой бы он не был и будет — завидуют. Меня не было. Я не существовал. И я это помню!
***
Мэттью тошнило. Шивон хлопотала с ведром, тряпкой, компрессом на лоб. – Отравился… Ты как?
У меня, у Шивон всё нормально. Нет, у Шивон всё нормально, у меня всё отлично.
– Отлично!
– Завидую.
– Как это возможно? Главное, сам и поймал…
Шивон, видом чувство вины. Она приготовила.
– Да ладно, нормально. Оклемаюсь… Ох, блин…
Я пошёл, пусть тошнит, пусть вина, я пусть пошёл на скрипучей тележке, руками по мокрой земле, я свободен. Я знаю, как это, не существовать.
***
– В этих правилах нет исключений, Я у ручья, что несёт свои грязные воды для Шеннон, и преподносит, как дар, и ей некуда деться.
– Ты заложник системы. Грязные воды ручья как молоко. Шеннон морщится. Ветер тревожится, на небе ни облачка, будет жара или всё-таки Бог пронесёт?
А мне всё равно. Я свободен и счастлив.
– Эй, инвалид. Там твой брат загибается!
***
Вверх ползком. Можно в обход, где тележка пройдёт по пологой тропинке, но это долго. Мальчишка, что крикнул, уже убежал. На дороге в пыли его пятки. Тележка внизу.
Брат загибается. Бог, сотворивший всё сущее, ну, давай я пойду? Ты же можешь?
Обидно сползать за тележкой, реветь от бессилия, по пологой тропинке в обход, по пыльной дороге приближаться к толпе, и тыкаться в стену из задниц:
– Пустите. Пустите меня! Там мой брат!
Почтмейстер пустил, поднял на руки, потом посадил на ограду:
– Смотри.
У Шивон — платье мамы. Белое с пеплом. Лежало себе в сундуке, до самого важного, и вот она в нём. Мэттью лежит на доске, а доска на двух перевёрнутых вёдрах.
– Он упадёт… — шепчутся люди.
Шивон собирает цветы. Во дворе у нас есть незабудки, фиалки, ромашки, много красивого, чтобы сделать венок. У Шивон — пол венка. Люди ждут, что будет, когда Шивон доплетёт ещё половину. Вдоль ограды стоят полицейский, почтмейстер, доктор, священник, водитель автобуса. Все представители общества, на которых найдётся общество совершенно напрасно. Они могут также лежать на доске, на двух перевёрнутых вёдрах.
Мёртвый Мэттью глядит в безразличное небо и улыбается ласточкам. Будет жара. Они высоко. Ветер бредёт из оврага, ерошит кусты и сокрушается: «Будет жара. А я-то надеялся…»
***
В существование главное правило — всего очень много. Куда не посмотришь — везде что-то есть, что-то живое, что-то мёртвое, что-то новое, что-то взаймы, что-то синее, что-то зелёное, что-то, которое хочет с тобой не расставаться, а что-то другое не хочет и знать о твоём существовании. Но приходится. Раз уж мы все в этой лодке.
Сны больше не снятся. Я существую. Где-то Мэттью, варианты разнятся. Кто-то за ре инкарнацию, кто-то за райские кущи, кто-то за ад, и он – самый странный, придумать такое, наверное, думал, кого-то пугать, а напугал сам себя.
Я живу на отшибе сознания Шивон. Краешком глаза она замечает меня и говорит: «Хочешь суп?» Да — киваю. Простые слова до неё доходят. Только движение.
Доктор сказал, что у Мэттью была аллергия на рыбу.
– На эту?
– На всю.
– Так он раньше ел.
– Ну появилась.
Вот так. Я согласен, что Бог не изобретает, как нам умереть. И нам умирать не потому, что Бог так решил. Срок годности тела. Оно же сложнее автобуса.
А автобус ломается каждый четверг, как ехать ему в Галувей. Я теперь на короткой ноге с деревенским водителем. У него в гараже пахнет маслом, бензином, железками, виски, всем тем, чем не пахло всю мою прошлую жизнь. Раз уж Шивон не до меня, мне пусть будет не до неё. Не очень выходит, но запах бензина и виски мне помогает не думать об этом.
***
– Ну ты смотри! В прошлый четверг проверял зажигание! Закономерность — с утра Падди Инголдзби «виупил виуски», как он говорит, а в обед, за пару часов до отправления автобуса в город, не горит зажигание.
– Видишь, искру?
– Не, не вижу.
– Вот именно. Ну железяка!
Автобус Дженерал Моторс. Никелированный кузов, стрела на борту, красные буквы Дженерал Моторс, на таком бы лететь вдоль Аппалачей, или в Нью-Йорке сквозь дождь, а он в ветхом сарае, в котором от гаража — старый верстак, яма в земле, чтобы лазить под днище, и электричество. Редкая вещь, в нашей деревне — бывает на почте, в школе, в полиции и у Падди. У Падди — всегда. Днём и ночью бледная лампочка освещает сарай, приболевший автобус и пьяного Падди. Теперь и меня.
– Ну и что теперь делать? Железка!
Сегодня четверг, но нет никого в Галувей. И похоже, что из Галувея тоже нет никого. Всё на месте, в деревне. А если кто новенький, пусть сам добирается.
Падди вскрывает другую бутылку любимого тёзки*, и пьёт из горла.
– Ну и жажда. Не пьёшь?
– Не, не пью.
– Ну и правильно. Вкусно, но вредно.
Искра в человеческом теле надёжней. Хватает на семьдесят лет, сотню лет, если Падди не пить и не противоречить законам природы. Их придумал бездушный судья, которому надо справляться с такой ситуацией, когда грехопадение без предупреждения и всё посыпалось в смерть.
– Что же делать, что же делать? — носились наверно испуганно все, кроме Адама, которому ясно сказали заранее: «Смертью умрёшь», а он не поверил. А может, поверил, но, подумал: «А что это? Это как сон и дождь, когда с неба течёт, что обычно течёт, или как смех, или слёзы, или желание к Еве? Или бег наперегонки с самым быстрым животным, или полёт над планетой в раздумье — как вон те горы назвать?» Он же не знал, что смерть — это когда всего этого нет. Может — так.
– Эй, Рори, подай мне на двадцать торцовый!..
– Чего?
– На двадцать торцовый! Ты, что там, уснул?
Я мечтаю, и это нельзя в гараже. У Падди закон — будь здесь в гараже, сейчас в гараже, или на фиг иди. Хороший закон.
– Я уснул. Вот, на двадцать.
– Торцовый! Ну, парень, будешь так тормозить, не станешь водителем.
Opportunity, как говорит учитель английского. Он новый, взамен убежавшей в Америки Энн, сводной сестры Падди Ингодлзби, его зовут Уильям, и он носит Шивон всякие книжки.
– Вот ещё Уильям Шекспир. Вы прочили Теккерея?
Шивон смотрит в пол, там ползут муравьи от стены до стены, бесконечно, неутомимо, и, видимо, думает: «Жизнь — это вот», и говорит обречённо:
– Прочла.
– Ну и как вам?
– Не знаю.
А что ей сказать? Там про жизнь. Это как поднимать из могилы и спрашивать:
– Ну, ты прожил свою жизнь?
– Да, прожил, — удивлённый покойник.
– И как тебе?
***
– А мемуары — херня. Вот Том Криди*. Везде побывал, Скотта* похоронил, и никаких мемуаров! Зачем?
Падди Инголдзби в детстве мечтал объехать весь мир, а потом разочаровался в мечте.
– Ну объеду, и что? Смысл кончится. Мемуары писать? Нет уж.
– А чего тогда?
– Ну я пока при автобусе, а там посмотрим…
***
Я при Шивон. Это удобно. Залезет в кровать злая мысль: «Что ты делаешь здесь, Рори О’Донован, калека без образования, и сирота?»
А я:
– А я при Шивон, а там посмотрим.
Хорошо, что тупая та злая мысль. Могла спросить: «А если Шивон выйдет замуж или помрёт, тогда ты куда?» Не хватает ума.
Мне хватает не думать об этом.
***
– Ну чё, есть искра?
– Щас… Поехали!
Довольный автобус урчит как собака, которой отдали костей. Мы — в Галувей. На остановке пятнадцать минут по расписанию, раз там нет никого, я на кондукторском месте, Падди сидит за баранкой, любимый напиток спрятан за спинку сидения, погода до вечера будет красивой и яркой, перемещение в пространстве со скоростью сорок тире шестьдесят, по знакам до Галувея займёт два часа, и ещё два часа мы будем бродить среди каменных джунглей столицы порока всего Коннахта, как говорит Падди Инголдзби.
***
И в чём-то он прав.
– Первый раз в Галувее? — спросила девица, достав сигарету себе, Падди, мне.
– Я не первый, а он… Ты первый раз?
– Я не первый.
Я на тележке, но девице плевать, что Падди поддат, я на коленях, а у неё на коленке дыра на чулке.
– А, понятно. Вы в паб?
– Да, наверно…
У Падди нет планов. Что в порядке вещей, если ты в гараже, но в Галувее, так страшно, все всё предлагают, а ты, если нет ориентиров во времени, можешь пропасть навсегда.
– Автобус обратно в четыре. А так я свободен. А ты, Рори О’Донован?
– Я свободен.
Впервые почувствовал это в существовании. Пусть есть законы природы и общества, путь их лапы хватают меня и куда-то влекут, я свободен внутри. Я выбираю из многообразия, а если мне не хватает, я сочиняю многообразие.
– Да? Тогда здорово. Я тоже в паб.
***
За сгоревшим автомобилем, возле церкви.
– Пришли. Ты как, успеваешь?
– Ага.
Я рассмотрел её ноги. Мне десять, мне нравятся ноги в рваных чулках. Что со мною?
– Маллоун, кого ты опять притащила?
– Они сами.
– Привет, я директор этой дыры, Эштон Мак Калистер.
– Падди.
– Я Рори.
– А не рано тебе?
– Я уже взрослый.
– Ага. Заходите.
Эштон Мак Калистер щёлкает чем-то, зажигается свет, мы под землёй, в окружении камня.
– Садитесь. Тебе-то, сынок, что? Скамеечку?
– Да я так.
– Ну раз так, значит так. Чего вам?
– Мне пива.
– Сынок?
– Можно чай?
– Можно, кто ж запретит…
– А мне…
– Молли, ну хватит. Живо за стойку!
– Пошла. Хотела с людьми посидеть…
***
Паб называется Крипта. Соседняя церковь раньше владела подвалом, но потом продала.
– И недорого. Раньше стояли гробы, а теперь я стою.
Мы за стойкой. С той стороны Эштон Мак Калистер, полный мужчина с бескровным лицом, седой головой, гладковыбритый. У него крупный нос в красных пятнах, из носа торчит волосина, так хочется выдернуть.
– Ну, поедите? Поминки в четыре, там будет уже не до вас.
– Поедим.
– Молли, где ты?!
– Иду!
На подносе две пинты, два чая, сосиски с капустой, хлеб, масло и Tayto*. – Как знала, что будете есть.
Сигарета от прежнего образа, а остальное в магическом свете от электричества, в раме камней, восхищает.
– Привет, ты чего? Язык проглотил?
– Я задумался…
Я пропадаю. Я в другом измерении, где существование кажется не таким уж бессмысленным.
– Ну, помянем.
– А кто он?
– Как угадал, что мужик. Видел машину? Его. Говорят, загорелась сама. Он там спал.
– Пьяный?
– Бездомный.
Вот так в Галувее. В деревне у нас десять домов, не считая полиции с почтой, да церковь, да школа, а автобус один. А тут у людей нет жилья, и они спят в автомобилях.
– Да не может она загореться сама. Я водитель, я знаю.
Я знаю. Все знают. Но если ИРА говорит — значит сама.
– А Ира — это кто?
– Рори, рано тебе.
– Рори, пойдём, я чего покажу.
– Я?
– Слезай со скамеечки. Я тебе помогу…
– Да не надо…
Да надо! Держи на руках, покажи мне чего-нибудь, Молли!
***
– Смотри не ударься, здесь поток очень низкий… Шучу!
– Да я понял.
Мы в коридоре, что ныряет за стойку и ведёт мимо склада продуктов, холодного погреба с пивом, в куда-то. Боится свеча, я волнуюсь, от ног Молли Малоун веет теплом, это всё в этих недрах, что есть у меня, и это так важно.
– Смотри.
Громко скрипнула дверь. В тишине старой церкви вспорхнули испуганно голуби.
– Ну, как тебе?
Мы в тишине старой церкви. Никого кроме нас. Аналой, том псалтыри, распятие. Гроб на скамеечке, калитка к престолу закрыта. Всегда подмывало зайти и потрогать престол, и прислушаться — что же такого слышит священник, когда молчит над престолом. Он же очень внимательно слушает.
– Мэттью, наверно. Ну да, — Молли сдвинула крышку и заглянула.
– Видел покойников?
– Да, — неприятно кольнуло, я же старался, забыл, а тут на тебе в рожу.
– Хочешь ещё посмотреть?
Подняла, заглянул. Бородатый мужик, борода опалённая.
– Ноги сгорели. А сам как живой.
Появились какие-то люди: — Что вы тут! А, Молли Маллоун…
***
– А драгоценная Дженис…
Остальные другие какие-то люди с восхищением ждали, что сейчас будет драка. Я их понимаю. Вот это веселье, церковь с покойником, драка, поминки. Порядок нарушен. Глядишь, весь порядок нарушится, и всё станет не так, как сейчас, так как сейчас всё паршиво. Ирландия, шестидесятые, лето похоже на осень, а осень — на грязь под ногами солдат, которые: «Мы смажемся за существование, и непонятно зачем».
***
– Молли, хватит! Сынок, ну-ка в паб! Молли, я говорю!
– Эштон Мак Калистер, ты не понимаешь…
– Молли, не стоит из-за мужика…
– Да, Молли Маллоун, не стоит из-за мужика, моего жениха!
– Да подавись ты, сука Дженис!
– Сама!
***
К приходу священника в церкви возникли три партии. Падди, Эштон и я — наблюдатели. Молли Малоун с примкнувшими — за чистоту отношений. Сука Дженис, приятели мёртвого Мэттью — за окончательный выбор, который бы сделал покойный, если б дожил до венчания. Бьются словесным оружием, подручными средствами, имуществом церкви.
– Так Мэттью и Молли дружили?
– Сынок, это не так называется. Да.
– И кто его сжёг?
– Говорят, что ИРА. А Ира говорит — что машина сама загорелась…
– На, подруга!
У Дженис от тяжёлой псалтыри по носу кровь по лицу.
– Ну Маллоун — держись!
– Драка, драка! — довольная пинта у Падди плескается мне на колени. Гиннесс холодный, приятно. Постойте, откуда я знаю, что Гиннесс холодный?
– А ну, прекратить!
***
– Вот это священник! Вот это я понимаю!
У всех, за исключением меня, как инвалида, — благословение священника. Кому оплеуха, кому полновесный синяк. Даже Падди досталось, и он, кажется, рад.
– Ещё Гиннесса, Молли! — кричит: — За священника!
– Жаном зовут. Он из Франции, — объясняется Дженис: — Я тут подумала, если с Мэттью не вышло, так, может, с Жаном…
– Ну же Дженис, ну сука. Остановись…— задыхается Молли от смеха.
Обе пьяные, мирятся кружками пива, обнимаются, плачут, смеются. Поминки на славу.
***
У брата было не так. Человек умирает, его кладут в гроб, гроб ставят на стол, на другой ставят выпивку, соседи несут пироги на поминки, и все напиваются. Шумным весельем предполагается, вдруг покойник проснётся и встанет из гроба: «А мне?»
«А всё выпито, Мэттью О’Донован, ты опоздал!»
Мэттью О’Донован не просыпался. Может, мы мало шумели? Я взял кастрюлю потолще, поварёшку побольше и покатился стучать рядом с Мэттью.
Картина. У нас во дворе на столах изобилие, которого не было здесь никогда, люди бродят между столами, чего-то едят, что-то пьют, говорят, не относящееся к теме мероприятия, я стучу по кастрюле в комнате, где всё знакомо и Мэттью, и мне, только вот Мэттью не хочет вставать. Прибежали, забрали кастрюлю, а поварёшку я не отдал. Так и уснул с ней, под разговоры, что Рори, наверное, тронулся. Неудивительно, полиомиелит может в голову дать. Правда, правда. Вон, Падди болел, руки-ноги нормальные, а дурак дураком…
***
Мы в автобусе. Едем сквозь ночь. Рядом горы, луна, звёзды, силуэты деревьев, руины, в них призраки греются друг о друга. Холодная ночь, в ней все рядом. Все жмутся друг к другу и ждут, когда что-то наступит хорошее. Откуда та вера в хорошее? Кто всем сказал, что хорошее есть? Пока существую — не видел. Так, просто неплохо…
– А я говорю: да ну его, Мэттью! Если у вас что-то было, то это не важно! А она мне — что было, то было! А я — так и я говорю!
Падди с Молли поцеловались перед автобусом. Я полчаса погрустил, что не я поцеловался с Молли Малоун, а потом разочаровался в любви. Мужчина и женщина. Женщина, кошка. Мужчина, рыбалка, Падди, автобус. Молли и Падди. Да фу. Никто мне не нужен.
– И мы пьяные едем! Мне никто указ! Да же, Рори?..
***
В деревне у почты толпа, хотя уже за полночь. Все собрались посмотреть, как Шивон будет бить Падди Инголдзби.
Падди:
– Шивон! Да всё было нормально…
– Выходи из автобуса, Падди!
– Не выйду…
– Рори выпусти!
– На, забери!
– Так, с тобой потом разберёмся…
– Шивон, мы нормально.
– Потом… Падди!
– Ага, не успела! Поехал я. Всё, я устал.
***
– Завтра давай? И побьёшь и расскажешь, как ты переживала? Ага?
Дома пасмурно. Плачет свеча на газетный листок из Галувея, на новость, что сгорела машина, погиб человек.
– Я уже думала, всё. Это ты…
– Но там же седан…
– Да какая мне разница!..
Я сижу круглым столом, на скрипучем любимом стуле Мэттью и смотрю на газету. Болтаю ногами, скриплю венским стулом, жду, когда всё это кончится, и я побегу к Падди Инголдзби, потому что Шивон не понимает, а он был со мной там.
– Почему?! почему ты уехал?!
Встаю и иду. Хватит слушать. Упал.
– Не ушибся? Ну Рори, давай-ка я тебя отнесу на постель… Вот так. Ну ты тяжёлый. Вы хоть ели в своём Галувее?
Христос обнажил своё сердце и смотрит в затылок Шивон. Он уже раз сказал: «Встань и иди». Почему Он молчит?
***
Ночь без сна, ночь со сном, да какая мне разница? Мне с утра не на работу, не в школу, не с друзьями играть, ни по дому хозяйствовать. Я — инвалид. Со стула упал. Ха-ха-ха. Удивительно ясно сегодня. Ещё шесть утра разлилось синим сегодня, розовым утром. Я всё понял. У существования на меня не было перспектив. Я, возможно, случайно сломался, но всё равно я не нужен.
«Ты нужен себе», — ноет тело, машина, сложнее автобуса, которую не починить.
***
– И чего? – Падди Инголдзби спал, на щеке отпечатался лук, которым закусывал виски — значку.
– Поехали в город.
– Ага. Щас. Ага, — Падди Инголдзби ищет в стаканах, в бутылке, не понимает, куда подевалось.
– Воды принеси… Вот, спасибо…
У ног Падди Инголдзби я, тележка моя, его грязные туфли, пустая бутылка, сканы, окурки и гаечный ключ. Мы в сарае. Автобус сверкает свежей царапиной.
– Где-то врезался. Щас… А мы что, были в городе?
– Да…
– И Молли Маллоун мне не приснилась?
– Конечно…
– Поехали!..
***
– Значит, у жизни нет смысла?
– Ага.
– Ну дороги… Мы вчера здесь проехали?
– Да.
У автобуса между колёс — огромная яма, он боится ступить не туда и провалился в Америку…
– Ну и дороги. До Галувея всё так?
– Ты не помнишь?
– Да знаешь, я спал, и там многое снилось. Думал, и это…
***
Короче. Мой план. Раз никому нету дела, и существовать хоть немного похоже на всех не получается, я проживу, сколько смогу, как захочу.
– А как ты захочешь?
– Не знаю.
– Классный план. В Галувее — столпотворение. Улицы запружены карнавалом, машины стоят, мы стоим, светофоры моргают цветными огнями и им наплевать.
– Да когда все поедут! А Молли серьёзно сказал, что я ей понравился?
– Она поцеловала тебя.
– Ну поди ж ты… Поехали, что ли!..
Ещё светофор и ещё светофор, Падди Ингодлзби ближе к мечте, а я ближе к свободе. И чёткая мысль: «А почему ты сейчас несвободен?» Сидит за спиной, смотрит в затылок, отточенный взгляд режет волосы под корешок, на затылке мурашки бегут в дикой панике за воротник, под рубаху и дальше, к ногам, которым плевать, они безучастные.
***
– Ну, слава Богу, доехали.
У сгоревшей машины стоят Эштон Мак Калистер, Молли, священник-француз, Дженис, Мэттью-жених, Мэттью — мой брат и Шивон.
Падди бросает баранку и присоединяется к ним. Священник-француз говорит:
– Молодой человек, давайте вперёд.
Мэттью-жених:
– А давайте мы ляжем вперёд, мы же мужчины.
– Давайте.
Смешная картина, Молли, Дженис, Шивон, а в ногах у них Эштон Мак Калистер, Жак, Падди, Мэттью и Мэттью.
Мне не смешно. Я выхожу из автобуса, делаю чик из воображаемой камеры Кодак, широкоплёночной, широкоугольной, с гравировкой: «Запомни нас, Рори», отдаю фотоаппарат Падди Инголдзби и прошу сохранить для Шивон.
– Так вон же она. Сам передай.
– Не могу. Ухожу.
Это странно, быть высоко над землёй, чувствовать дрожь под ногами, идти, куда хочется. Прочь от всего, что ты знал, и наверно любил.
***
Ничего не бывает бесплатно. Мне повторяли, я повторил и поверил.
Я заплатил за четырнадцать лет приключений. Шивон умерла. Мэттью сказал: от тоски. Я с чемоданом, оклеенным яркими знаками моих путешествий. Ямайка, Боливия, Патагония, Африка. Индия, Индокитай. Нет Европы, Австралии, Северных штатов. Почти посмотрел белый свет. Заработал приличную сумму, дырку в плече, два раза женился, и в двух полушариях дети. Жёны знают друг друга. Пишут письма, какой я хороший.
А я у надгробия, со своим чемоданом выгляжу глупо. На это плевать, но хочется знать — почему моё счастье не принесло счастья Шивон? Я крепко стою на ногах, у меня борода и классический профиль, вот деньги, Шивон, заживём, познакомлю с обеими жёнами, дети ждут тётю, Шивон…
– Ну что, нагулялся? Пока…
– Мэттью, брат…
Растворяется. День сегодня такой, из тумана и солнца, уходишь на пару шагов и теряешься, где ты, где все, почему я один, я же просто хотел существовать, как мне нравится, потому что просто существовать мне не нравится…
***
– Осторожно… Выводим…Выводим! Да чтоб, твою мать! Всё, сорвался! Лосось напоследок плеснул из воды и посмотрел на меня рыбьим глазом. Как в объективе, в нём отразились кусты, устье оврага, поганый ручей, я и Мэттью. Остальная компания Мэттью отскочила подальше.
Когда Мэттью разочарован, он может и врезать.
– Ну как?! Я же сказал — мы выводим! Кто дёрнул? Кто вашу мать, дёрнул леску?!
Молчат. Я спросонья: — А чё было-то?
– Рори, не лезь.
– Ты и дёрнул.
– Ах так!
Убежали по склону ругаться. А может и драться.
Один. Время понять, что приснилось, а что правда.
Вверху над оврагом:
– Да идите вы на хрен! Толку от вас!
– Сам позвал!
– Сам позвал, сам больше не позову!
– Мэттью, смотри…
– Да не буду я!
Явно не сон. Лосось из воды, человеческим голосом:
– Видишь, тебе повезло, что я сорвался. А если б поймали, и ты бы попробовал мудрости? Как говорил Соломон, ещё дело было до Фермопил, насколько я помню, а я помню много…
Это тоже не сон.
Голос Падди:
– Эй вы! Хватит драться, толкните-ка лучше!
– Сам толкай свой автобус!
– Ну, захотите ещё в Галувей, так вот хрен вам за это!
– Да твой Галувей, никому он не нужен. Вали к своей Молли!
– Толкнёте, свалю. Ну ребята…
Мотор постепенно заводится, хочет тащить Дженерал Моторс до паба у церкви, между сгоревшей машиной и церковью…
– Эй, а спасибо?!
– Я вам от Эштона виски!
– И от Молли ещё поцелуй!
– Да пошли вы!..
Спускаются. Снова друзья. Помирились.
– Ну, Рори, домой? А ты разоспался. Ночью что будешь делать?
***
Шивон словно знала, приберегла бутылку кагора, пирог испекла.
– С рыбой?
– С картошкой. Рыба-то где?
У Шивон оголённые руки, подоткнут подол, прибиралась, пекла, на щеке след муки, волосы вьются, и закатное солнце их золотит. Приятели Мэттью столпились на кухне и оробели.
– Чего вы уставились? Ставьте стулья, двигайте стол.
– Раздвигайте, я сделал его раздвижным.
– Он же круглый, как ты его?
– Там секрет, надо снизу.
Возня. У меня на тележке, на мёртвых коленях красное яблоко. В нём сосредоточена мудрость всего существования. Откушу и узнаю. А надо ли?
– Ешь. Целый день на реке. Всё равно через час только сядем.
– А почему это?
– Пол Мак Конхогрей снова приедет. Он на почту звонил, почтмейстер сказал. А автобус в четыре.
– Да хрен там, Падди час, как завёлся. А чего это Пол? Он же того, платонический?
– Передумал, наверное.
– Много чести ему…
Появляется Пол. Смотрит на яблочко.
– Ешь.
– Но там же средоточие мудрости. Лосось говорил, что Соломон говорил… – Ну не ешь. Так и останешься у себя на тележке.
Шивон поправляет причёску, подол, рукава.
– У тебя на щеке тут мука, — говорит ей Мак Конхогрей и стирает муку.
Я ем яблоко.
O'Writer PUB 
Leave a comment