Я помню прикосновение. Дрожь, воздух движется, запах немытого тела, мурашки по коже, сейчас… И прикосновение.

– Мама, я сплю!

– Спи, сынок. Я пошла на работу.

И падаешь в сон, где ты король, а мама – волшебница, и всё хорошо.

***

Когда ты родился в приличной семье, кажется странным, что кто-то живёт по-другому. Встречаешь таких, удивляешься.

– Мама, а кто они?

– Тоже люди, сынок.

– А почему они пахнут?

– Не мылись.

– Так надо же мыться!

– Помоются.

В школе дразнили чистюлей. После урока все во дворе, играют, дерутся, а я в стороне. Мама сшила новый костюмчик, не хочу замарать.

– Эй, Уилкинсон! Будешь в салки?

– Не буду…

– Чистюля! — и на чем-то грязным в живот: — Это крыса! На тебе крысу! Ха-ха! Чистюля запачкался!..

– Дети, — сказал директор

– Выродки, — грохнул отец.

С тех пор высшее общество Дублина не говорит с ним.

А раньше-то:

– Сэр зам. лорда майора, как ваши дела? Что там у лорда майора?

У лорда майора три заместителя. Один — по протокольным делам, принимать делегации из дружественных стран, вышвырнуть вон группу мелких лендлордов, другой заместитель — жена, леди Фитцпатрик, следить за прислугой, чтоб арендаторы этих лендлордов не натащили инфекции в дом с поставкой продуктов, и третий — мой папа. Городские финансы, здравоохранение, спорт.

Сам бывший спортсмен, этим маме понравился, она говорила. До сих поднимает меня над головой, крутит и говорит: — Ну, насколько швырну? Ярдов на десять?

– Папа, не надо! — визжу, притворяюсь, что страшно, а сам счастлив.

***

Как долго я был счастлив? Давайте считать. С трёх до шести, после третьего класса, когда перестали дразнить, и вот сейчас.

Мне не спится. Мысль об отце уже не волнует. Как будто он был, но не у меня, у другого какого-то Тома Уилкинсона. А у меня есть отличный топчан в заброшенном пабе на Лиффи стрит, мать — проститутка и я. Всё, что нужно для счастья.

***

Давно в прошлой жизни, у Тома, не у меня, был отец, который поссорился с обществом и подружился с простыми людьми. Докеры и арендаторы, моряки и бродяги, шлюхи, крестьянские девушки, нищий священник из церкви святого Михая боготворили его. Вот он какой, Майкл Уилкинсон. Не гнушается с нами. И выпить, и поговорить.

Есть о чём. Урожай погибает. Картофель гнилой. Чёрные клубни на вкус отвратительны, их можно на семена, а что есть? Или, опять второй заместитель лорда майора, леди Фитцпатрик, купила себе экипаж, а для этого сто процентов лендлордов скинулись денег, а деньги откуда берутся — из арендаторов, а у них весь картофель погиб. Или вот, прибыла делегация от королевы. В другой метрополии снова война, надо денег и мяса, а где его взять? У арендаторов.

Докеры и проститутки согласны, нищий священник вздыхает — Всё в руках Господа, я сижу, не касаясь руками, так тут грязно. Кабак возле церкви святого Михая, мама сказал: смотри не запачкайся, я только сшила, и я очень смотрю. Я помогал маме шить. Мама старается, мама – красавица. Мама выросла здесь, у церкви святого Михая, и приметила папу, когда он вступился за честь одной старой дамы, мамы лорда майора.

***

Как было дело. Я так представляю, я же там не был.

Два скучающих докера и одна проститутка шли в церковь. Проститутка беременна, и от кого — укажет Господь. Докеры — так, за компанию. На улице холодно, дождь, а у Михая тепло. Так бы в кабак, но закрыто ещё. Поперёк их пути проезжает ландо, в котором сидит госпожа, и высокомерно цедит:

– Чего это шлюхи повадились в церковь?

– А вы кинете камень? — говорит один докер.

– Чего? — возмущается дама и кидает платок. Тот падает в грязь.

– Вы уронили, — говорит второй докер и подаёт ей платок.

Дама пугается, кучер вступается, драка кучера с докером.

– Ну ты шлюха, — говорит проститутка растерянно, только настроилась в церковь, а тут эта. Второй докер ржёт, вовсе не скучно, дождь кончился, едет отец верхом на гнедом, видит драку, влезает, даёт по мордам кому под руку, это кучер.

– Спасите! — кричит пострадавшая дама, отец поднимает словно куклу, бросает через седло и увозит от места скандала. Аплодируют все, даже кучер с фингалом. Он, кстати, оттуда. Моя мама сидит в кабаке у окна и всё видит. Она в восхищении. Она дочь кабатчика. Кабак плохо кормит, и мама шьёт на заказ. Собственно, дама ехала к ней за заказом. А дама та — мама лорда майора, как я уже говорил. Она благодарит благородного сэра:

– Как вас то бишь? 

– Мистер Уилкинсон, мэм.

– Заходите на чай.

– А куда, мэм?

– Да в мэрию. Я миссис Фитцпатрик, мама лорда майора…

– Да, хорошо, — папа уходит, даже не думая к ней заходить.

Возвращается к церкви святого Михая, видит мисс Стивенс, мою маму и говорит:

– Вы, мисс, осторожней. Тут дерутся.

– Я видела, мистер. А как вас зовут?

– Я популярен сегодня. Уилкинсон, к вашим услугам.

– Как хорошо, что к моим. Поможете мне передвинуть столы?

***

И в кабаке я зачался. Так мама сказала. Она разбирается. А папа не знал, как ухаживать, и всё, что придумал — позвал мою маму на чай к миссис Фитцпатрик. Мама долго готовилась, это же мэрия, сшила платье, чтобы блеснуть, и блеснула.

Миссис Фитцпатрик спросила отца:

– Это ваша невеста? Какая красавица.

И тут лорд майор навеселе:

– А, вы Уилкинсон? Вы из этих?

– Спортсменов? Вы правы.

– Хотите моим заместителем? По спорту и всякому?

***

Всякое — это финансы и здравоохранение. Папа введён в высшее общество, мама уже в положении у алтаря, все делают вид, что так надо, на улице ждут та проститутка и два докера, кучер. Они подружились.

***

Прошло восемь лет. Вот он я, сижу в кабаке, не касаясь всего, как мама сказала. Возле меня на стене есть отметки — Лили — два года одиннадцать месяцев, женской рукой. А потом всё мужской — Лили восемь лет, Лили — десять лет, Лили перечёркнуто, видимо, мама-подросток не захотела отметиться. Мама миниатюрная, папа так говорит, хватает на руки меня и её и кружит по залу. У нас есть столовая, зал для гостей, спальня детская, то есть моя, спальня взрослая, это родителей, и мне туда утром нельзя, кухня, кладовка, чердак со всяким страшным, крыльцо, двор с кустом бузины, бочка с водой под водостоком, калитка с забором. И всё. Мы живём возле Лиффи. С реки пахнет всяким, и иногда неприятным. Мы с севера. Говорят, что мы бедные. Что без накоплений опасно при королеве Виктории. Но у папы зарплата, а мама готовит прекрасно сама, и нам хватает. Даже стало полегче, когда высшее общество от нас отвернулось. Не надо ходить на приёмы и для этого тратится на новое платье и наём экипажа.

***

Как это было давно. Мой топчан вместо той лавки. Я вижу отметину “Лили” и перечёркнуто. Мама ушла на работу. Мне надо спать. Завтра не будет, пока не поспишь. Мама так говорит. Я ей верю.

***

– На дворе девятнадцатый век, а ты дрыхнешь! Пошли!

У меня есть друзья. Берни, Брайан и Джимми. Великолепная троица их называет священник из церкви святого Михая, когда поминает за мессой. Он всех поминает за мессой.

«Мёртвые в кучу с живыми? Чего ты творишь!» — сказал как-то раз местный епископ. Я слышал. Я служка в церкви святого Михая. Работа не пыльная, надо встать в шесть часов, церковь открыть, свечи зажечь в алтаре, выгнать кошку с колен Девы Марии и позвонить в колокольчик. Священник проснётся — служба начнётся. К нам не ходят, мы непопулярная церковь, в чести англиканский обряд, дорогой католический национализм, а мы чёрт-те что, как епископ сказал.

Один раз зашёл, а столько сказал. Был раздражённый. Церковь святого Михая — самая старая в Дублине, у неё юбилей, надо отметить своим посещением, а неохота. Я его понимаю. У нас тут не очень. В крипте гробы с нетленными всякими, во дворе — так вообще непонятно что, кладбище или пустырь, витражи поросли всяким плющом, распятие позеленело от времени, лавок нет, хочешь — стой, хочешь — на пол садись, а пол каменный, очень старинный, и его после Свифта не подметали.

– Джонатан Свифт? Ты серьёзно? Он протестант.

– А у нас тут всем можно.

– Я вижу.

Пришли посмотреть на епископа. Жмёмся в углу. Проститутка и докеры, я, мамы нет, она работе, кошка с колен Девы Марии и кучер, что управляет каретой епископа.

– Начнём побыстрее.

– Давайте.

– Это был не вопрос.

Месса с епископом — дорого, хлопотно, быстро. Только успели нанюхаться ладаном аж из самой Галлилеи, как вдруг — всё, конец, Отче наш, до свидания.

Кучер перекрестился:

– Ну слава Богу, кажись, пронесло…

И возникает великолепная троица. Берни с цыплёнком в ладонях, Брайан с собакой и Джимми с бутылкой кагора.

– Благословите, отец!

– Это что? — грозный епископ.

– Я их не знаю,— священник устал. Он вообще очень старый для этого, а на ладан из Галлилеи у него аллегория.

– Мы не к вам. Вы, кажется, злой. Мы вот к этому.

И раздражённый епископ покидает святого Михая, ступая в следы самого Джонатана.

На волне Реформации церкви на севере святого Михая хотели закрыть, де, нет прихожан, но мы спасли положение. Я стал служкой, а Берни, Брайан и Джимми — моими друзьями и прихожанами.

Это удобно. Нам говорят: Придите, едите, и вот мы. Как обычно — голодные. Очень хотим прийти и поесть. Нам говорят: мир вам, и нам хорошо, у нас целый мир. Он начинается на Лиффи стрит, от паперти церкви святого Михая и идёт далеко-далеко, вдоль реки, мимо судов и таможни к порту. А там, если сесть на корабль — можно и дальше.

Берни мечтает о Франции. Брайан туда, куда Берни. Джим хочет стекольщиком, и это серьёзно.

***

Сегодня среда. Мессы нет. В это день у священника пост. Он лежит на скамье в тёмной ризнице и размышляет о странной природе Иуды. Глядит в потолок, видит там трещину, вспоминает, как предал товарища, и не может простить себя. Он же священник. Сам себе не отпустишь грехи. Он мне сам рассказал. Бог был свидетелем. Кошку прогнали. Статуя Девы Марии жалела, что кошку прогнали под дождь.

В гулкой церкви каждое слово повторяется трижды.

– И я убежал, а он остался.

Остался, остался, остался…

– И его там убили.

И били, и били, и били…

Товарищ погиб на войне. Он стал героем среди прочих героев Британской империи, а священник скитался в Испании, пока не нашёл католический сан и работу для труса. Он говорит:

– Я же трус.

Я же трус — соглашается эхо один раз.

– Я же ничтожество?

Да — соглашается эхо один раз.

У бога из гипса много вопросов, но Свидетель молчит. Я молчу. Кошка ноет в дверях, — ну пустите, там мокро. У статуи Девы Марии сейчас будут слёзы, так жалко живое.

***

Она — чудотворная. В прошлом году, та проститутка, её, кстати, Эмми зовут, пришла помолиться об избавлении от искушения. Её кавалер, по совместительству доктор, предлагал ей аборт и стать экономкой в его новом доме, где тупая жена ничего не умеет, а Эмми ещё как умеет. Ещё бы, работать в порту десять лет с иностранцами.

И статуя ей помогла. Доктор скоропостижно нашёл себе новую, тоже со стажем, ребёнок родился здоровым, живут теперь выше по Лиффи стрит, дом 14.

***

Да, сегодня среда. Это значит — на службу не надо, мама вернётся не раньше полудня и сразу завалится спать.

У нас целый день великолепного Дублина в мае.

– Что может быть лучше украденной булочки?

– Четыре украденных!

– Да!

Мы бредём по Баггот, пинаем пустую коробку с надписью Вольчек и К и погружаемся в булочки. Вольчек — поляк или еврей, кто их разберёт в антисемитской Европе, и он нас не любит. Завидит в окно и кричит:

– Ну-ка кыш, ирландские морды!

А мы морды. Нас четверо, и мы можем такое, что не снилось полякам — евреям у них там в Европе.

Пока Берни гладит цыплёнка и просит смиренно: «Ну хоть крошечек Гогану?”, мы лезем в окно на заднем дворе и крадём свою долю. Мы не берём больше чем нужно. Говорят же — Хлеб наш насущный на каждый день. По булке на брата — это насущно.

Глупый Вольчек всегда оставляет коробку, набор с разными вкусами в подсобке на заднем дворе. Мы уже месяц так делаем. А он всё никак не поймёт, куда всё девается.

– Дай откусить. У тебя же с корицей?

– Ага. А ты мне лимонную.

– На.

Сколько я помню, всегда так у всех. Вот мама и папа и я за столом, на дворе девятнадцатый век, самый центр, картофельный голод в Ирландии, все живут небогато, и мы голодаем. В тарелках всем поровну, много капусты, мало картофеля с мясом. И папа:

– А что у тебя? О, капуста! Давай-ка меняться, — и суёт своё мясо с картошкой мне и маме.

Или священник, когда мы едим после мессы:

– Ребята, я смотрю — вы жируете! У вас вон картошки полно, а у меня это чёртов бекон. А он вредный. Давайте меняться.

И тут. Берни любит корицу, но лимон тоже вкусный. Джимми нравятся яблоки, но и лимона не против. Я просто с сахаром, и мне нравится всё.

На Баггот много странных домов.

– Тут, кстати, живёт лорд майор.

– Чего это — кстати?

– Мой папа был замом лорда майора.

– Ага, а мой – президентом Америки.

Берни совсем сирота. То есть нашли на пороге приюта в корзинке без записки и денег. За Джимми хотя б заплатили. Неизвестная дама в вуали пришла и сказала:

– Позаботьтесь о нём. Вот вам сумма на первое время.

Правда, первое время кончилось быстро, и Джимми рос, как и все, пока не сбежал из приюта. Брайана вовсе усыновили, и поэтому он не считается. Я без отца. А Берни — совсем.

– А что, президент из Америки, это мощно, — соглашается Брайан.

– Америк, дурень, — возмущается Берни.

– Я так и сказал…

Мы проходим под окнами дома лорда майора. И я вижу в щёлочку тёмных портьер, как пылает камин, согбенный майор плачет в кресле над какой-то бумагой. Невесёлая жизнь на Баггот. В газетах — развод, адюльтер, самоубийство, разделы имущества, и всё здесь. Хоть бы свадьба одна.

***

Булки съедены.

– В порт?

А до порта либо пешком до моста, а потом крюк обратно, либо на переправу, где лодочник – сволочь, и непонятно, когда он меняется.

– Пошли к переправе?

– А если он там?

– Да посмотрим! Да может не он!

Брайан себя воображает героем. Лодочник-сволочь однажды погладил Берни ниже спины, и Брайану чешется ему отомстить. А тот — здоровый.

А Брайан — дохляк. Самый дохлый из нас. Вечно кашляет и задыхается. В приёмной семье — не в приюте, но тоже несладко, когда мама ботаник, а папа сторож на кладбище. Их работы — через ограду. Кладбище новое, без различия вероисповедания, но в основном прут католики. Потому что в основном мрут католики. А Ботанический сад за оградой — рай англикан. Там розы в оранжереях, вишни в саду, яблоки красные. Брайан мечтает прокрасться туда, а в идеале — и друзей пригласить. Но мама сказала — нельзя. Она там сама — самый младший садовник, католик, женщина, ниже нельзя, и шаг влево, шаг вправо — уволят. Хорошо, есть поддержка супруга из-за ограды. Встанет спиной за стеной и кричит:

– Лиззи Мак Конхогрей! Где ты есть?!

А она:

– Я пойду, разберусь? Опять эти пьяные, — своим старшим садовникам.

А им что:

– Разберись…

И воркуют сквозь камни. Так Брайан сказал. Он вообще романтичный. Вот Джим совсем не такой.

***

Мы переплыли самостоятельно. Лодочник вышел из паба с трубкой и трубкой, а мы уже в лодке.

– Куда?!

– В порт, дяденька, в порт! — крикнул Джимми.

– Убью!

– Ну, попробуй… И бросать из лодки барахло этого гада! Ты представляешь? — у Берни и проститутки из порта особая связь. Она ей как мать. Берни Дениз говорит: да ты не волнуйся, и та не волнуется, говорит — и наплюй, та плюёт, говорит — слушай, что расскажу, и та слушает… Как сейчас.

– Ты представляешь?

Дениз представляет. Когда-то давно она не смогла отказать пьяному, грубому, ей незнакомому, потеряла ребёнка и теперь проститутка. Если однажды не смог отказать, то пусть хоть за деньги. Не очень большие, но Дениз одевается лучше многих на севере, в порт приезжает в нанятой бричке и спит капитанами. Только. Не все капитаны с ней спят, бывает неделями нет корабля, где капитан одинок в этом смысле. И Дениз сидит в будке сторожа. Мы понимаем — она ради нас. Мы же друзья. А Берни вообще. Сторож надеется, что однажды Дениз заметит его как человека, и тогда он прочтёт ей своё. Он застенчивый. Тот ещё сторож.

– Привет! Здравствуй, Дениз… Ты ключ нашла? Я под коврик его…

– Но я же вошла.

– Да, конечно. А я вот в лавку ходил. Хочешь конфету?

– Берни, хочешь конфету?

Первое правило улицы — никогда не просить. Если едят при тебе, даже туда не смотри. Но раз угощают.

– Давай.

Мы смотрим в окно. Там корабли, чайки, море. Конфету так хочется.

– Джимми, ребята, берите.

– Спасибо!

Ну вот, полегчало. Дениз говорит:

– А есть чай?

Сторож несётся в лавку за чаем, Берни хвастает, какой смелый Джимми, нам хорошо и ничего не предвещает.

***

Вошли. Два огромных усатых, третий — карлик с горбом и нашивкой сержанта:

– Стоять!

Мы сидим. Дениз в кресле сторожа, я на полу, Берни на лавке, с Джимми и Брайан на ящиках.

– Ну, сидите. Где сторож?

– За чаем ушёл, — брякнул Брайан и получил подзатыльник от Берни, что обидно вдвойне.

– Значит, за чаем? Прекрасно. Мы подождём? Вы не против?

Этот сержант, Стив Мак Гилиган, та ещё сволочь. Что это значит — не знаю, но так говорят. А ещё говорят, что к букве закона неравнодушен. Так бы и трахнул её. Что это значит — даже знать не хочу.

– Ну как дела? Как твой бизнес?

– А что вы ей тыкаете?

– Берни, не надо, — вступает Дениз:

– Бизнес нормально, жду вот корабль…

– А где деньги, Дениз? А? Где деньги? — такой переход неожиданный всем, кроме Дениз. Она смотрит в окно на чаек и корабли, прячет слёзы, но не удивлена.

Два рядовых усатых балбеса в шоке:

– Чего? А про какие вы деньги?

– Молчать. И вообще — покурите на улице!

Вышли.

Мы притворились, что нас не существует. Хотя Берни очень хотелось существовать и как врезать. Кулаки побелели.

– Деньги будут. Потом…

От пощёчины звук оглушительный. Я вот всегда закрываю глаза, когда очень громко. Другие — не знаю. Они, может, видели, как сторож ворвался с коробочкой чая наперевес, врезал карлику, обнял Дениз и прижал сильно-сильно. В глазах у него светилось одно — наконец-то.

Это я видел. Ещё, как сержант выполз на четвереньках, спустился с крыльца и к воротам пополз. Рядовые курили и со своей высоты не заметил карлика.

С высоты шесть футов многое не замечаешь. Например, мой отец высотой шесть футов и три дюйма. Это точно измерено, мы же гроб покупали ему. В лавке гробов пошутили: эх, был бы короче на дюйм, уложился бы в этот, по скидке. Тогда я не знал, что по скидке — значит, не новый. Я ещё пожалел, потому что последние деньги ушли в это всё. Яма, гроб и поминки. А для чего? Здесь уже нет человека, а там ему всё равно. Так вот, мой отец шесть футов и три дюйма, а холера обычно кладёт человека на пол, там удобней тошнить и поносить, и это тот ещё вид, но с высоты шесть футов и три дюйма не видно, что человек тошнит или другое, видно только лицо человека, и оно умоляет. Вспышка холеры на севере Дублина — короткая, злая, все сто человек в общей сложности, среди них волонтёры прихода святого Михая, которым не всё равно.

– Самаритяне их навали, — старый священник на отпевании так горевал, что забыл Отче наш. Начал до днесь, а дальше никак. И не подскажешь. Стоим и не знаем, что делать, двенадцать гробов, в третьем слева мой папа, в остальных самаритяне прихода святого Михая, которых возглавил священник, но они вот в гробах, а он выжил.

Похоронили на Гласневин. Сторож принёс на могилы удивительных роз. Двенадцать, всем по одной.

Мама сказала:

– Это же дорого…

А сторож ответил:

– Это бесплатно.

Тогда я не знал, что он папа Брайана. И Брайан тоже не знал. И что розы — от мамы Брайана из сада за стенкой. Она их украла.

***

Итак, мы в порту, ждём возвращения полиции.

– А смысл бежать? — не волнуется сторож. У него всё отлично, он наконец-то герой, и Дениз глядит с обожанием на человека, а это же важно, когда кто-то увидел в тебе человека. А мы — за компанию. Мы ни при чём, но мы не трусы. Полиции нет уже долго. Тут до отделения карлика — два квартала.

Возникают знакомые докеры

– О, Дениз! Как ты?

– Да я, кажется, это, влюбилась…

– Опять капитан?

– Выше берите.

– Никак адмирал?

– Ещё выше.

– Да неужели лорд майор?

– Тьфу на вас, вечно всякие гадости!

Сторож замер, он, не он?

– Вот он! Рори, иди-ка сюда!

Точно, Рори! Я же знал его имя!

– Рори, знакомься, это Терри и Керри…

– Я знаю…

– Так ты Рори? А мы-то гадали, кто это в будке…

– Ребята, поаккуратней. Он тут сержанту так наподдал…

Рори всё равно. Если Дениз не касаются, то и его не касается. Как он счастлив. Я даже завидую. А я не завидую.

***

– Честно-честно? А так? — на ладони у Берни появился фунт серебром. Это примерно неделя роскошного ужина в стиле лендлорда средней руки времён королевы Виктории. С гусем, вином и сладким пудингом.

– Нет, не завидую…

– Ладно, проверка прошла. Мы друзья.

Проверка прошла на кладбище церкви святого Михая, возле могилы какого-то Джона, что умер от коклюша в одиннадцать месяцев, и он мне свидетель, что я не завидовал. Что значат деньги, когда целый живой человек предлагает дружить?

Фунт оказался фальшивый, а дружба — наоборот.

***

А полиции нет.

– Что-то долго.

– А ты, что, торопишься?

– Ну я в паб собирался…

– Я так-то тоже… Дениз, понимаешь…

– Идите, чего здесь торчать…

– Ну как-то не по-человечески. Может, вы с нами?

***

Брайан шапку забыл и вернулся в сторожку. Карлик с нарядом других полицейских, тех, кто позора не видел, перерывали там всё. Брайан влетел, растерялся:

– Ой, извините.

– А ты кто?! – карлик его не узнал.

– Да я это, за шапкой…

– За этой? А ну-ка, скажи, что ты знаешь про сторожа?

– Ничего я не знаю! Шапку отдайте! Маме сказал, что с тифом без шапки нельзя…

– Фу! Забери! Убирайся отсюда!

У Брайана были папа и мама до приёмных родителей. У всех они были. Папу не помнит, а мама всегда говорила:

– Шапку одень, — когда он собирался гулять.

Шапку мама связала, может, поэтому летом, зимой ли — шапку одень. Однажды вернулся с прогулки, а их тенант обрушился. Дома ненадёжные, строили абы как при Георге втором, господа, для которых их строили, не захотели на севере, и теперь там живёт беднота.

***

А мы в пабе. Сидим за столом. Непривычно, когда паб работает. Пиво по кружкам, детям поменьше, докерам с виски, Дениз из бокала, всё-таки женщина, Рори с чаем. Не пьёт.

Терри:

– Ну, за молодых.

И тут Брайан:

– А знаете, что?

И вот мы знаем.

– Плевать, — повторяется Терри:

– За молодых!

И мы пьём.

Хмель не хозяин душе человека. Если душа очень слабая и не знает, что делать, то хмель предлагает ей всякую чушь, он, ну кто он вино без мозгов, чтоб веселить, а если душа с воображением, то…

– А давайте, по-настоящему?! – Керри поддал, раздухарился, как говорит моя мама. Росла в кабаке, насмотрелась,

– Эй, кабатчик! У тебя есть вуаль?!

Звучало как шутка, но кабатчик рассвирепел:

– Издеваешься?! Знал же? Ты знал?!

Оказалось, кабатчик – вдовец. Подвенечное платье супруги, вуаль и засохший букет хранит в сундуке, с прочим личным супруги. Не может забыть, хоть очень старается. Да и где тут забудешь. Мама, вон, всё ещё.

– Брат, извини!

– Не брат ты мне, сука!

– А может и брат…

Терри умеет поговорить. Керри придурок, если напьётся. И они попадали в такие края, за которые шаг, — и ты труп, но живые же. Всё из-за Терри.

– Скажи, ты хотел бы перешагнуть через это?

– Конечно, хочу! Священник сказал, что она там живая, а я мёртвый!

– Ну вот. Оденем Дениз аккуратно, не думай, она у нас тонкая, дадим ей букет, и ты двинешься дальше. Ты, может, будешь… Да нет, ты не сможешь…

– Что не смогу?

– Быть посажёным отцом…

– Чего это!.. Буду отцом!

Убежал. Мы волнуемся. Как нам встречать человека, отдающего память?

– Держи, одевай!

– Надевай, надо правильно, — пробормотала Дениз и начала раздеваться.

– Не здесь же! Ты женщина…

– А…

Столько лет раздевалась при посторонних мужчинах и забыла, что женщина.

– Да. Вот сюда. Тут и зеркало…

***

В общем, в общем, как говорит моя мама, когда очень волнуется от чего-то приятного, вышла Денис.

– Очень впору, — кабатчик заплакал.

Рори упал на колено, откуда-то вытащил мятый платок и развернул в нём колечко:

– Дениз! Согласна ли ты?..

– Я согласна

– Так-то я пошутил, когда про молодых, — брякнул Терри, но его не услышали.

Воздух паба наполнился криками — Слантче! Детей вам побольше. Пустите священника! Ты, что ли, священник? Вот этот! Так он же бухой! Ну и что?! У Бога все живы!

Пустили, поставили к стенке, поднесли нашатырь. Разбудился.

– Чего?

– Вы священник?

– У меня выходной.

– А за деньги?

– Вера не продаётся. Чего вам?

– Женится.

– Я мужиков не венчаю.

– Не нас, вон, Рори с Дениз.

– Ну раз Рори с Дениз.

Свадьба, свадьба, мы рады, внезапно из выживания в празднике.

– Пусть говорят, что мы на планете Земля, третьей от солнца, в хвосте самой мелкой галактики, и энтропия растёт, а мы живые, мы счастливы, Бог существует, а термодинамика — выдумка!

Терри кивал засыпая. Сначала не знал, как отвязаться от собеседника, а после смирился и засыпал. Собеседник, в очках, при жилетке и шейном платке, выпускник Тринити колледжа, пропивает образование, чтобы на свежую голову жить. Может, получится. Свадьба давно сама по себе, а повод для свадьбы — любовь, творится в квартире Денис, что рядом по улице. Рори с Дениз хотели уйти по-английски, но Кэрри не дал, проводил и вернулся загадочный.

Брайан спросил:

– А чего они, спать?

– Заниматься любовью.

– Как это?

– Мал ещё знать.

Как всегда, взрослые знают, но не умеют или не могут, а дети умеют любить, но им ещё рано.

– Подумаешь…

Вот Брайан вырастет и признается Берни, и они тоже займутся. Тогда и узнает.

***

Между прочим, прошёл целый день. Мы бредём утомлённые. Столько событий, и пиво шумит в голове, и мне стыдно, что мама пришла, а меня нету дома.

– Пока.

Это Берни. Её особняк сразу за Ротондой, в глубине вишнёвого сада, и когда сад цветёт, пахнет радостью.

– Это, ладно.

У Джимми — отличный сарай во дворе кузнеца, который в больнице сейчас. Нет работы, свобода.

– Счастливо!

У Брайана сытый уют приёмных родителей на Иничкор, возле кладбища.

Я:

– Ладно, пока.

***

Вот и церковь святого Михая. Вот паб. В заколоченных окнах сквозь щелчки свет. Мама не спит. Мама не будет ругаться. Мама устало вздохнёт:

– Нагулялся, сынок? Молодец. Ты живи, пока можешь…

***

Мама лежала у стойки. Из разбитой губы натекло на половицы. Рядом стояла свеча, наклонившись к крови. Огонёк отражался.

– Мама! Мамочка!

Голос звенел, отражаясь от зеркала, на котором написано — «Powers — лучший виски в 1780 году», и не мог мне помочь.

***

Вломились, пустили сквозняк, задули свечу. Сапожищи затопали, крики:

– Ищите её! Она где-то здесь!

Я не дам свою маму!

Чиркнула спичка:

– А вот она! Эй, отойди от неё, грязный воришка!

А я растерялся. Карлик в халате и колпаке, те два полицейских. Я сплю?

Я схватил молоток.

– Зашибу!

Вспомнил сторожа, он же смог. Почему-то увидел, как бью по гвоздю. Окна заколотили давно, молоток, как забыли на подоконнике, так и лежал.

– Парень, ты это. Спокойно, — один полицейский.

– Убью!

Слово сказано. Слово не воробей, и теперь надо делать. Один шаг вперёд, молоток как влитой в мокрой ладони.

– Парень, мы не враги…

Заговорил как. Карлик меня не боится,

– Ты положи молоток. Мы ей поможем. Ну ударил, бывает. Ты же нечаянно, да?

А второй полицейский ловко дал по уху и потемнело.

***

Рассвет. Солнце в глаза. А где доски на окнах? Где мама? В ногах молоток и записка: «НЕ попадайся мне, сволочь». А где мама? И ухо болит…

***

– Ты чего тут?

Тошнит. Сижу на пороге, ногами на улице и блюю. Как я пал. Берни, Брайан и Джимми надо мной. Возвышаются. Что я сделал? И где моя мама?

– Ты чего там бормочешь?

– Это похмелье. Мой кузнец, когда напивается, утром всегда так сидит, — Джимми нравится говорить «мой кузнец».

– Да какое похмелье? Ухо, смотри, вон…

Я им не слышу. Брайан стоит с его стороны, и рот разевает, а я не слышу.

– Чего ты несёшь? — говорит ему Берни.

Брайан — губами шлёп-шлёп.

– Да ты врёшь!

Брайан крестится.

– Том, ты это слышал? Ты веришь?

Я блюю. Все смотрят с надеждой на блюющего мальчика. Мне становится легче.

– Повторите, пожалуйста, я не расслышал…

***

Брайан слышал, как мама сказала соседке, что мисс Дулитл, собираться замуж за сержанта полиции.

– Соседка спросила: — Он возьмёт проститутку? А мам ответила: — А сама-то ты кто? Та хоть за деньги. И дальше они поругались, и ничего интересного, кроме того, что соседка кричала: — Да в этих доках всё что угодно! Полицейский сержант может взять проститутку, а такие, как вы, там вообще родились! Неудивительно! И неизвестно ещё от кого!

Мама Брайана, правда, из доков, и кто её мама — неприличная тайна, которую Брайану пока не расскажут, а как вырастет — да.

– А потом вышел пап и полил из ведра.

– Я думала, ты обоссался, — Берни простая, что думает, то говорит.

Брайан краснеет:

– Да нет, на меня чуть попало.

– Сюда?

Я туго соображаю, что мисс Дулитл — это мама в девичестве. Подтверждение этому — паб Эйрин Дулитл паб, зелёная вывеска над головой. Так звали деда. Те, кто пытался смеяться над Эйрин, получали своё, как мама рассказывала, и уже не находили смешным. Даже папе попало, когда он знакомился с тестем. Мама его не предупредила, и он такой:

– Майкл.

А дед такой:

– Эйрин.

А папа:

Серьёзно?

А дед:

– Да шучу, — и на слева в челюсть.

А папа:

– Отлично, — и на симметрично.

А мама стоит с подносом кофейник и чашками и боится — заденут, фарфор дорогой и кофе не дёшев, а два дурака, катаются по полу в пабе, и смешно им. Вот как-то так. Любимая сказка была. Где же мама?

– Том, ты не понял? Твоя мама у карлика!

– Не, невозможно, — а сам вспоминаю, что карлик берёт маму на руки и выносит из паба, а я падаю в сон от удара по уху…

***

– Ну, в общем, пошли посмотреть, а там заперто.

Мы у отделения полиции в доках. Ухо болит. Берни колдует над ним, что шепчет, мостит подорожник, Брайан ревнует, Джимми объясняет Керри и Тери, зачем мы точим на крылечке отделения полиции.

– Так они не работают. Вторник же.

Да. Это доки, и отделение полиции работает в среду после пяти, в воскресенье в обед, и двадцать пятого каждого месяца, когда карлик обходит владения, собирая налоги, как он говорит. Джимми знает, кузнец говорил. Когда-то кузнец был полицейским и тоже ходил собирать. Во всех отделениях Дублина одно расписание.

– Ну а где он живёт? — конструктивная Берни закончил ухом и взяла в свои руки всю ситуацию.

– Там, — неопределённый кивок в сторону юга.

Ну да, очень конкретно. Всего-то шесть тысяч домов, не считая особняков, в которых вряд ли позволит себе полицейский сержант.

***

Лодочник радостно:

– Ну на ловца…

Но его оборвали.

– Греби, а не то…

С нами докеры. В условиях Дублина, можно сказать – с нами Бог.

На другом берегу докер сунул монету, притянул за запястья обмершее тело к себе и прошептал:

– Ты хоть говно, но плаваешь плохо. Смотри…

– Конечно, сэр докер, конечно, — и так быстро отчалил, что весло потерял и завыл от отчаяния. Лиффи текла в Ирландское море, вынося всякий мусор из города.

– Ладно, там мелко. Пошли.

Южный Дублин и Северный Дублин недаром разделены. Лиффи знает, какие у них отношения, и не хочет в них лезть, торопится к морю, но когда же река, тебе некуда деться. На севере бедно, бывает жестоко, но не строят иллюзий. Такая вот жизнь. Бог рассудит. На юге все прячутся за благочестием, благосостоянием, благополучием, расположением духа и верой, что жизнь — это праздник и мы никогда не умрём или не больно и лучше во сне. И потом сразу в рай. Мы же благочестивые и так далее.

Не знаю про рай, там Бог разберётся, а тут явно живут хорошо. Я бы тоже пожил хорошо. Я и живу хорошо, но маме бы надо нормальной одежды, она в свои тридцать достойна блистать, пока молодость, как сказал отец Мак Колин из церкви святого Михая, и я с ним согласен.

Да, мама.

– И где? Шесть тысяч домов, не считая особняков.

Откуда я это знаю? Папа — зам. лорда майора.

– Посмотрим в Тринити колледже?

Есть у Берни мечта. Всем говорит, что станет учёной, в очках, с толстой книгой и в мантии. Не уточняет, какая наука интересует. Лишь бы в мантии с книгой.

– Пошли! – Брайан готов ради Берни на всё.

– Там никто не живёт…

– Ну а вдруг?

– Ну, конечно, — представил, как мама и карлик склонились над книгой в библиотеке, и карлик на табуреточке, что поставил на стул, а мама — нормально, она же пять футов, 2 дюйма, почти как мой папа. А карлик от силы четыре, ну с половиной.

– Том, а ты как считаешь?

Я только взял табуретку у карлика и угрожаю ему. Что со мною не так? Я же вроде не злой?

– Я считаю, что в Тринити нечего делать.

Докеры вышли из лавки:

– Ну что вы решили? У нас есть бутылка и бутерброды.

– А нормального пить?

– Ну знаете! — и снова в лавку.

Есть хочется.

– Вот, молоко.

Кружка полная, лавочник очень просил не разбить, память о дочери, что умерла от холеры. Нарисован цветочек. Молоко проливается, течёт по цветку.

– Ты отпей.

– Да я знаю, — у Берни усы, Брайан смотрит влюблённо, Джим зевает, я жду свою очередь.

– Ну?

– Погоди, — Берни даёт кружку Брайану, Брайан не видит, кружка падает вдребезги, все смотрят в окно дома напротив, где моя мама стоит у окна, а перед ней на коленях карлик с кольцом на ладони. Подоконники низкие, все как ладони.

Терри:

– Ничего себе домик.

Кэрри:

– А что ты хотел, это же доки. Сам знаешь, какие там взятки…

Я, слабым голосом:

– Мама…

Джимми хватает булыжник и целится в карлика.

Берни, шёпотом:

– Не соглашайся…

Все хором:

– Не выходи за него!

И Джимми бросает булыжник.

***

Терри и Керри арестовали за порчу имущества. Джимми кинул три камня. Лавочник видел, кто камни кидал, но ничего не сказал. Из-за кружки расстроился и хотел наорать, но Берни увидел, обмяк.

– Так похожа. Как будто живая, бормочет, — и трогает Берни.

Берни терпела, терпела, и как бы сказала, но Джимми вмешался:

– Пошли. Нам пора. И спасибо за молоко.

Брайан куда-то пропал. Я превратился в безвольную куклу, которой куда говорят, туда и идёт.

Это юг. Полицейские и под земли возникают. Едва третий камень коснулся стекла — три полицейских. Один, Терри:

– Стой!

Терри, качаясь:

– Стою.

Керри, другому:

– А вы-то чего? Его отделение на севере.

Третий:

– Чьё отделение на севере? Имя, фамилия?

– Терри Галэхер…

– Отлично, пошли в отделение!

– Я не пойду!

– Как ты не оригинален!

Удар полицейскому в голову. Падает.

Два полицейских хватают Терри и Керри и валят на мостовую около Джимми, который пытается вытащить четвёртый булыжник.

Третий ещё на земле, обращается к Джимми:

– Будешь свидетелем?

– Не-а.

– Ты не оригинален.

Джим оставляет булыжник в покое и говорит заговорщическим голосом:

– Том, а пошли-ка?

И иду. Я видел маму, кольцо, коленопреклонённого карлика, как шторы задёрнулись с первым булыжником. Я не понимаю, как устроено в мире, и поэтому просто иду, куда говорят.

А от лавки налево — в Тринити колледж, направо — на Дамм, в паб Палас бар, прямо — обратно за реку…

Берни за колледж, Джимми за паб, Брайана нет, я без воли, и Джим победил.

***

Возле Палас стояла коляска и мальчик в матросском костюме. В коляске ругались мужчина и женщина, а мальчик лизал леденец и смотрел в отражение в стекле, в котором ругались мужчина и женщина.

– Такое стекло. Кажется, будто они там внутри, — Джимми живёт у кузнеца, а хочет стекольщиком. Как в приюте сказали, что папа – стекольщик, раз бьёшь окна в приюте, так и хочет. Кузнец насмехается:

– Что, стекло, вот, железо! Что ты как баба?!

А Джимми манит стекло. Это какое-то сложное чувство, сначала желать, а потом уничтожить.

– Так бы камнем…

– Джимми, пошли…

– Погоди, я ещё посмотрю…

 Паб только открылся. Внутри никого, не считая бармена и отражения скандалящих.

Мальчик в матроске:

– Скажите, вы меня видите?

Берни:

– Ага. Леденец дашь попробовать?

– Нате совсем. Он слишком сладкий. А вы меня видите там?

Мальчик не отражается. Мы, коляска, очевидно, родители мальчика, но не он.

Женщина:

– Оскар, поехали! Папа туда не пойдёт!

Мужчина:

– Ещё как пойду, дорогая!

– Не называй меня так!

– А как тебя? Миссис Уайльд?!

– Вот я дура была, когда согласилась…

– Да ты и сейчас!..

Бармен машет из паба, зовёт — заходите.

Мы:

– Мы?

Бармен кивает. Мы заходим, дверь отрезает от шума скандала, и мы в тишине. Слышно, как Берни и леденец громко чавкают…

Оскар:

– И изнутри не отражаюсь.

Бармен:

– Ну как же? Смотри, — поднимает его выше стойки, и там, в зеркалах, видно Оскара.

– Видишь, видишь?

Оскар счастливый. Довольный бармен говорит заговорщицки:

– Чаю? Я угощаю.

Берни кивает. У неё леденец слишком сладкий.

Коляска уехала, продолжая ругаться. Через стекло — как в театре теней, — смешно и нестрашно.

– Забыли тебя?

– А, нестрашно. Найдут. Они так всегда.

Оскар маленький, но уже рассудительный. Говорит, что придуманный мир лучше этого.

– Чем? – Берни с чаем и леденцом и сомневается в этом.

– В придуманном мире — всё как ты хочешь. А в этом…

Ну да. Я бы тоже пожил в придуманном мире.

– А как в нём пожить? – Джимми — практический парень.

– Сначала придумать, всё там обустроить и жить…

Бармен:

– Так-то, конечно, можно придумать получше, но настоящего жалко.

– Мне тоже.

– Мне тоже…

Здорово, чтобы папа был жив, но тогда была бы Дениз, Рори, Терри и Керри? А Берни, Джимми и Брайан? Вообще!

За окном чьи-то губы и нос и прижались к стеклу. Так прижались, что не похоже на человека.

– Эй, там, не марайте стекло! Только намыл! — бармен вышел ругаться и вернулся, втолкнул внутрь Брайана:

– Ваш? Объясните ему!..

– Ему? Бесполезно… – Берни надулась горячего чая и обмякла у стойки. Брайану очень обидно, но это же Берни сказала, да и что говорить, Брайан трус, размазня и неряха. Приёмного балуют.

– На вот тряпку. Иди вытирай, что намазал.

– Не давайте ему, он только размажет! Дайте я уберу.

В придуманном мире Берни — сестра Брайана Мак Конхогрея. Старшая, строгая, но справедливая. Я так. Намётки.

В реальности Брайан канючит у Берни разрешить ей помочь, и сквозь стекло это комично.

Ещё за стеклом подъезжает коляска, из неё господин, который решительно входит в паб Палас бар и говорит высокомерно:

– Бармен, пинту Гиннесса и…

Драматичная пауза:

– Виски. Четыре двойных.

Тишина. Мы все смотрим на Оскара.

– А, да. Спасибо за сына, что приглядели.

– Пожалуйста, сэр. Вот ваш виски и пиво.

***

Коляска уехала с Оскаром. Бармен сказал, что хозяин заявится и нам бы пора. Берни сказал, что знает дыру в Тринити колледж. Я надеюсь, что мама выйдет от карлика, и мы встретимся. Вон его дом.

***

Из дыры вид на Лиффи. В дыру — на библиотеку Тринити колледжа.

– Там, говорят, есть одна книга…

– Джимми, это библиотека.

– Эта другая. Ты не понимаешь…

– А ты понимаешь…

Берни — знаток Тринити колледжа. У неё есть мечта. Иногда встанет в позу и говорит как англичанин:

I have dream…

Чтобы учиться в Тринити колледже, надо быть протестантом, богатым, мужчиной… Но у Берни мечта. А пока мы в дыре между Дублином высшим образованием.

– Ну, полезли?

***

Внутри хорошо. Сидим на скамейке под дубом. На скамейке табличка — In loving memory Jonotan Swift. Студенты ведут разговоры о смысле жизни. Один утверждает, что смысл в борьбе со страстями. Другой — что страсти не победить, это инстинкты. Третий зовёт всех в кабак. Все соглашаются, но не идут. Мы благоговеем. Вот это свобода от обстоятельств. Ни забот, ни желаний. Но звенит колокольчик, и студенты идут на занятия, забывая какую-то книгу.

– Такая лежит, — Джимми ткнул палочкой в буквы.

– Порвёшь, осторожней.

– И чё?

Джимми не умеет читать. Он вообще говорит, что изобретение письма ослабило память.

– Всё в голове, понимаете?

– Здесь, что ли? — палец Берни тычет в нос Джимми, из которого видно соплю.

– Да, и здесь! — Джимми волнуется, сопля надувается.

– Ну и чего там?

Надо сказать, что память у Джимми отличная. Кто сколько съел в прошлом месяце, украденных булочек, что сказали на мессе в прошлом году в этот день, сколько раз Берни упомянула про Тринити колледж вчера. А про родителей — путает. Папа — стекольщик, это всегда, а мама — в диапазоне от белошвейки до герцогини.

– Она же была белошвейкой?

– Она герцогиня, но ей нравится шить. Вот и прозвали.

***

– Ага! Вот, порвал! – Брайан рад, Брайану нравится Берни, ему кажется, Берни нравится Джимми, и теперь вряд ли нравится.

– Книгу порвал. Что ещё? Джимми, это Тринити колледж!

– Подумаешь…

Берни расстроена, ей неудобно за нас. Она уже в мантии, с книгой, в очках, а мы грязное прошлое умницы Берни, выпускницы…

– Пошли! — проводила к дыре:

– Вылезайте.

– А ты?

– Я потом вас найду, вылезайте!

– Можно я тоже потом вас найду?

– Брайан, нет! Вылезай! А мне ещё книгу отдать в библиотеку… — и столько всего в этом «книгу в библиотеку», что видно очки выпускницы.

***

– Пошли! — Джимми зол. Что у него? Где его Тринити колледж стекольщика?

– Бесперспективно. Вот вы, молодой человек, что-нибудь слышали о самоуправлении?

Мы на мосту. Мы проскочили за господином в крылатке и его собеседницей. Крылатка широкая, юбка у дамы широкая, сборщик полпенни и на одноимённом мосту нас не заметил за ними, и мы проскочили. Нам надо на север, а дама и господин застряли на середине моста, перегородив весь проход. Мы вежливо ждём. Всё-таки даром прошли. И тут господин обращается к Джимми:

– Вы, молодой человек, что-нибудь слышали о самоуправлении?

– Нет.

– Вот видите, миссис Уайльд!

А я её знаю. Это Уайльд из коляски. Мама Оскара.

Миссис Уайльд:

– Ну они же мальчишки! Что знают мальчишки? Проказы и шалости?

– Ваш сын не таков.

– Он особенный мальчик.

– Станешь особенным с вами…

Зачем я сказал. Я же молчал себе в тряпочку?

– Что вы сказали, молодой человек? Я не расслышала?

Зачем я вообще. Стой и красней, Том Уилкинсон!

– Я мистер Парнелл, к вашим услугам. Это миссис Уайльд. А вас как зовут?

Брайан и Джимми давно отступили подальше, и смотрят через перила на воду. Бросили, гады.

– Том Уилкинсон, к вашим услугам. Сэр…

– Погодите-ка, сэр Томас Уилкинсон… А не ваш ли отец заместитель лорда майора?

– Ну был…

– Вот отличный чиновник! Вот на таких самоуправление может построиться. Кстати, как он сейчас? Я был у лорда майора и не встретил.

– Он умер.

***

Вот так, на мосту судьбоносные встречи и происходят. Так говорит мистер Парнелл, подливая нам чай и соловьём разливаясь перед миссис Уайльд. Всё же ясно. Она — симпатичная, он только неделю, как из Америки, где симпатичных ирландок вообще днём с огнём, само благородство и адвокат, позвал в дом бродяг типа нас, прислугу не держит, прекрасный ирландец, переживает за судьбы отчизны. А мы — аргумент, мы поколение, что будет жить при самоуправлении, если объединиться мистеру Парнеллу и миссис Уайльд и всем прогрессивным ирландцам.

– Ну да, — к месту не к месту брякает Джимми, скрывая икоту. Он обожрался эклерами. Он только узнал, что такие бывают, и обожрался. Вон крем на рубашке. А я вдруг так заскучал по отцу, вспомнил о маме. Как она там? Какая Ирландия и самоуправление. Мне бы домой. И чтобы там мама ждала.

Брайан волнуется. Где мы с Берни встречаемся? Когда это будет? Вдруг она уже там, а мы тут перебиваемся чаем и этими штуками травимся? Может, с ней что плохое случилось?

– Пошли, а? Пошли… — ноет мне в ухо, и я бы пошёл, но иногда, используя нас как аргумент, мистер Парнелл упоминает отца, как будто он жив, где-то есть, и о нём говорят. Например:

– Он же неоднократно предупреждал лорда майора о наступающем кризисе! А что толку? Картофель гниёт третий год, население питается, чем попало, и нате, пожалуйста — эта холера! А лорду майору плевать! Его не касается, значит, страны не касается! А почему? Да потому что страна — не Ирландия. Большая империя, в которой приличные люди живут где-нибудь в Лондоне, а остальные, замечу, создающие эту приличную жизнь, во всяких Ирландиях, Индиях и Австралиях. Я не говорю, что самоуправление всем. Но Ирландия! Колыбель цивилизации! Ваш отец, мистер Томас Уилкинсон, как-то водил меня в Библиотеку Тринити колледжа. Зря смеётесь, миссис Уайльд. Я там учился три года, и даже не знал, что в запасниках есть одна книга. Из Келсо. Шедевр.

– А про что? — Джимми устал просто икать и сел прямо. Может, икота отпустит.

– Это евангелие.

– А…

– Зря вы…

– Джимми.

– Зря вы, Джимми, так пренебрежительно. Рукописная вещь. Такие рисунки, орнаменты! Век примерно восьмой…

– На книжках же пишут, какой это год?

– Ну не на всех, мальчуган…

– Я вам не мальчуган, миссис Уайльд. Ваш сын — мальчуган. А я Джимми.

Невежливо, грубо, сейчас нас взашей наконец-то из этого рая с эклерами, но миссис Уайльд наплевать, что сказал голодранец, так сам Парнелл взял её за руку и спросил проникновенно:

– Скажите, а вы бы могли посвятить себя делу?

– Какому? — читалось в глазах миссис Уайльд, и это было не о самоуправлении.

***

Мы сбежали с позором. Джимми стошнило эклерами в самый момент, когда Парнелл взял обе руки миссис Уайльд и повторил свой вопрос. Стошнило на платье миссис Уайльд. Бежали по саду, слышали вопли, то ли — Да, я согласна, то ли — Паршивый мальчишка. Плевать.

***

Берни топталась у входа в Библиотеку. Уже прозвенел колокольчик, студенты шныряли туда и сюда, наслаждаясь большим перерывом, а Берни стоял у входа, книга как пропуск прижат к груди, запах полок и старой бумаги кружит голову, если зайти, всё закончится, а пока — так хорошо. Кто-то взял за ухо.

– Ай!

– Что украла? Дай посмотреть… Философия Гегеля? Было бы что. Никто же не купит?

– Я не украла!

– Ага. Вот тебе шиллинг и не делай так больше. Ты поняла?

***

Берни трясло. Пролезая в дыру, зацепилась за что-то и юбку порвала.

– Чёрт, последняя юбка!

Сидеть на Нассау, рыдать — это выгодно. Люди с Графтон идут, смотрят — нищенка плачет, так трогает, на тебе пенни, сиротка, и от этого горше. Мечта не сбылась. Тринити больше не рай. Пойти в особняк, зарыться в подушки и не разрываться.

***

Если бы Берни писала роман про себя, там было бы:

«Надо сказать, что Берни не принадлежал. Да вы и так догадались, дорогие читатели книги Берни. Дорогие читатели Берни, дальше будет в третьем лице про меня, так что не удивляйтесь…»

***

Кто бежит из приюта, в первую очередь ищут ночлег, потом пропитание, после – работу, после становятся взрослыми и умирают от пьянства и поножовщины. Или побоев, если ты женщина. А Берни пошла по другому пути.

По красоте страшно ступать, вдруг сломаешь. Цветы захватили пространство от ограды до тёмных кустов, в которых неясное серое, неинтересное. Вот же, цветы. В приюте цветным был забор из железных листов. Рыжее ржавое сквозь зелёную краску. Всё остальное — гранит, который хранит, как известно, цвета до второго пришествия, да и потом не отдаст.

Сложно ждать второго пришествия. Группа сирот, предварительно договорившись, сбежала в субботу, седьмого числа, в день Благовещения Девы Марии. Стекло зазвенело, монахиня вскрикнула, группа сирот в серых робах как крысы стекли из окна на тёмную улицу и разбежались.

Вчера на обед обещали сегодня пороть. Сегодня в обед свободный апрель, пахнет сиренью, цвета неба, реки, красных ящиков почты, скриплых вывесок пабов, кружат голову, и не хочется есть.

А за этой оградой что-то невероятное. Просочилась сквозь прутья. Цветы. Так вот они как! Так вот они что! Страшно потрогать, а вдруг красота распадётся на плесень и мёд, из которого сделано всё, говорила монахиня, злобная тварь, не нашедшая счастья на воле, а в приюте — покоя. И била, и била, убила бы, если б они не решились бежать.

В животе засосало. Такой красоте наверняка только добрые люди живут. Иначе — зачем им цветы.

Постучала. Вполне особняк с приведением. Окна в пыли с паутиной, ручка двери позеленела от времени, плющ везде, всё зелёное, серое, в море красных цветов. Постучала ещё.

Тишина. Толкнула позеленевшую ручку. Вошла. Запах свежести. Если долго не жить, то начинается тлен, пахнет трупами воспоминаний, а потом всё проходит, и свежесть.

– Давно никого?

Эхо:

– Да…

– А почему?

Эхо:

– Му…

– Ну понятно.

«Чего ей понятно?» — подумало эхо, но ничего не сказал.

Итак, особняк. Есть какие-то платья и юбки, постель и постельное, посуда в шкафу, кочерга у камина, портрет на стене, на котором похожая на Берни Галэхер девушка плачет в платок. И ни крошки еды. А есть, кстати, да. Даже очень. Со вчерашнего дня. На свободе тебе — не в приюте. Там выпорют, после накормят хоть как-то. А тут надо как-то самой.

– Ну, плохая, плохая девчонка! — сказала огромному зеркалу и пошла добывать, но вдруг вспомнила, что в сиротском до первого полицейского и обратно в приют. Ну уж нет. Переоделась. Тем более, платья в шкафу.

***

– Кринолин, кружева и босая… Артистка?

– Ага.

– Ну-ка изобрази?

– Паду ли я стрелой сражённый, коварным трусом или лицом к лицу с врагом. Вот мой меч! Я не трус!

Палка едва не треснула парня по голове.

– Ой. Извините…

– Да ты!..

Спутница парня расхохоталась:

– А здорово! Ты молодец! Это Шекспир? Уильям, это же он? Вы же там в Тринити учите?

– Да… Это он. Вот тебе пенни.

И началось. Пении за пенни, в особняке появились дрова и запасы еды и газеты. Их можно читать и стоят недорого. И в каждой газете почти Тринити — то, Тринити — сё.

Появилась мечта. Это же просто, когда у тебя особняк, маки в ограде из бронзы и много сводного времени.

Появились друзья. Они не такие, как Берни, но так и надо же. Такие, как Берни есть в зеркале в холле, и они одеваться в разное, мечтают о Тринити и не понимают, о чём плачет портретная девушка.

***

Теперь поняла. В особняке по-летнему пыльно и сухо, пылинки летают, косые лучи в них играют, камин с пересохшей губой, полной пепла, дрова недоумевают с прошлой зимы, что мы делаем здесь. На втором этаже, в спальне, в мятой постели, отпечаток вчера, когда Берни надеялась, верила в Тринити, а теперь уже нет.

Заревела. Платка не нашла, заревела в подол, то есть в дыру на подоле. Видно сквозь слёзы. Как мирозданию плевать, что ты разочарован в мироздании. И куда теперь жить? Без направления быстро устанешь и сдашься в замужество или в бутылку, или не дай Бог, в самоубийство. А почему же не дай? Чем лучше без смысла и долго существовать? Лучше быстро, без смысла, по собственной воле.

***

– Эй, Берни, ты там?

Это Брайан узнал про особняк. Как-то выследил и подглядел, как Берни переодевалась. Никто бы не знал, но он сам проболтался. Похвастался Джимми, заверил, что женится, и просто проверил, что Берни в порядке. Джимми сказал:

– Ну понятно… Мы с кузнецом тоже ходили смотреть, как бы бабы купаются, — да и забыл это всё.

А Брайан покаялся Берни. Берни сказала:

– Ещё один раз, и ты вовсе не женишься!

И тех пор повелось, что мы знаем, где Берни живёт, но не ходим туда. Но сейчас — исключение. Она же не знает такого! Она же…

– Бени, ау! Я знаю, ты там. Короче, тебя тут мам искала…

***

За два часа до того. У ограды Тринити колледжа. Брайан:

– Может быть, подождём? Она же недолго?

Джим:

– Ты и жди. Том, пошли?

Я откуда-то знаю, что будет с Берни в ближайшие пару часов, и согласен:

– Пошли. Она там надолго. Я соврал, она на 15 минут.

– Всё мамочку ищешь?

– Ну ты Брайан и сволочь! Пошли.

Джимми первый, я следом, Брайан стоит у дыры и канючит:

– Ребята, я пошутил! Ну, простите!

Проезжает телега, груженная всяким, мужичок на телеге:

– Ребята, хотите подзаработать? Напарник запил, а мне разгружать не с руки.

***

У него две руки, но одна деревянная.

– Как это? – Брайан потрогал, он с нами в телеге, пока не прощён, но почти.

– На крымской войне. Слыхал про такую?

– Ага.

– Да ничего он не слышал. А это из пушки?

– Да чёрт его знает. Стоял на посту, вдруг, как ударит, очнулся уже без руки. Доктор сказал: надо Богу молиться, что так повезло. Вот, везу в монастырь. Там приют, детишкам продукты. Капуста, картошка, мука.

– Небогато.

– Что дали. Монастырь католический, кому это надо…

***

От былого величия на север Дублина остались развалины, у которых ютится сам монастырь, церковь, приют, кельи монахинь.

– Три в одном, говорят. Так-то весёлые, но есть там одна…

Видимо, это одна. Кастелянша. Глядит сквозь тебя, говорит сиплым голосом:

– Это в подвал, это в кладовку. Побыстрей, голодранец, я не за время плачу!

Рассчиталась. Возница склонился, чтобы руку поцеловать, но она убрала:

– Я не священник.

– Ну это, спасибо. Парни, пошли.

Мы загляделись на серый гранит, на ограду из ржавых листов, на серое небо специально над монастырём. Ни травинки, ни птицы. Как тут живут?

– Тоже хотите сюда? Смотрите, поймает полиция, и отправят. Пошли, здесь не рай.

– Это точно.

***

– И тут из монастыря выходит какая-то женщина в красном. Красная шляпка, вуаль, платье, всё!

– Я сапоги разглядел, тоже красные!

Мы неслись в сторону монастыря. На бегу неудобно, но распирает всё рассказать.

– И она говорит — Значит, Берни?

– Мы выбрали имя по Святкам. Вы же даже записки…

– Простите.

– Не передо мной извиняйтесь. Если вам повезёт, если найдёте, она убежала тогда-то…

– А тогда-то — это когда я убежала! — у Берни гремучая смесь страха, радости, слёз, и надежды, что это правда.

– А ещё говорит, что совершила ошибку тогда и хотела забрать, но её увезли в другую страну!

– Как, насильно?

Хотелось сказать, что насильно, но это неправда.

***

– Понимаете, герцог такой прямолинейный. Он сразу сказал, что было, то было, но ребёнок послужит воспоминаниям, а он не потерпит. Он же платил вам?

– Мать-кастелянша, он же платил нам?

Монахиня, что может глядеть сквозь тебя, на секунду задумалась:

– Нет. Нам не платят. Мы же невесты Христа.

– Вот повезло Ему, — брякнул Джимми, и все обернулись на нас.

***

– Пришлось убежать. Даже денег не взяли!

– А зря, — у ворот монастыря тот возница с телегой:

– Это выходит, я вас обокрал, если денег не дал?

– Извините…

– Да ладно, чего там. Вот ваша доля. А вы чего убежали?

– Так я же сказал, они посмотрели…

– Сынок, там такое пошло, не до вас…

***

– Как не платил?! Он мне врал?

– Ну это вы между собою. Девочки нет, муж наврал, вы вся в красном…

– Простите, простите меня! Мне так стыдно, возьмите, вот, всё, что есть!..

– Извините, на что вы даёте?

– Не знаю, я так…

– Эх вы, дамочка…

***

– Я притулился в углу, такая спектакля, а кастелянша как давай говорить этой в красном…

***

– Я потеряла детей на пожаре. Я позволяла им всё, души в них не чаяла, растут без отца, три близняшки, ловкие шустрые девочки…

Пауза. Другая монахиня, умоляет уйти всех, но жестами.

– Спичек нашли, говорили. Тогда появились ещё только-только, забавная вещь, чирк – и пламя, и вот они чирк…

Ещё пауза. Другая монахиня пытается спрятать лицо, чтобы не видеть, не слышать, но не выходит.

– Всё сгорело. И девочки тоже. Спички нашли. Они целые. Чёрт…

Сквернословие вырвало в небе кусок, и там стало синим.

– Ничего им нельзя позволять. Надо пороть, так хоть выживут, может быть. Найдите её, следите за ней, не позволяйте брать спички…

***

– А потом я ушёл за ворота. Они там ревут, а я же солдат. Я же так не могу…

На рукаве деревянной руки подозрительно мокро. Мы видим. Мы делаем вид, что не видим.

– А та дамочка вышла, села в коляску и поехала к Тринити.

– Откуда вы знаете?

– Ну кучеру так приказала. У неё вроде муж там в командировке…

– А это откуда?

– Брайан, тебе это важно?

– Каюсь, подслушал, они там ругались, монахини. Та, что с дамочкой вышла, кастеляншу ругала, что та денег взЯла.

– Не взялА.

– Ну вот это. А кастелянша сказала, что ничего ей не надо от этой. А та первая — ей не надо?! А монастырю, а приюту? А кастелянша — вернётся ещё. Сейчас мужику своему взбучку устроит и вернуться платить. Устроит ему командировку…

– Ну всё, ну поехали в Тринити?

– Вы ребята, конечно, вообще. Мне так-то дальше на север…

– Тогда побежали! Пока!

– Пока! Удачи найти свою маму!

***

На Лиффи стрит против церкви у паба Мак Кой, сидели, курили по росту, два полицейских из доков, мама и карлик. Мы пробегали, и я невольно затормозился и встал. Друзья убегают, а мама сидит рядом с карликом и курит трубку? Вот это да! Я и не знал, что женщины курят!

– Привет. Где ты был?

– Мы с ребятами…

– А… Я вот замуж иду…

– За этого?

– Да…

Карлик вжался в себя. Голову в плечи, плечи в корпус, корпус к земле, ноги поджал, кулаки сунул глубже под мышки.

– Ты не против, сынок?

– А папа?

– Он умер, ты знаешь.

– Но он же карлик?!

– Он добрый.

– Ага. Обирает всех в доках!

– Да я же на свадьбу! На это! — на ладони у карлика дорогое кольцо.

– Ты пока не взяла?

– Я пока не взяла. Томми, знаешь, как тяжело без мужчины?

– Но ты проститутка?

– Жестоко. Но правда. Ты знал?

Карлик:

– Конечно, я знал.

– И не против?

– Да я… Для тебя… Том, пожалуйста, разреши нам?!

Полицейские встали, перекрестились на церковь святого Михая и пошли от греха, посмотреть, что там с рекой…

– Да как хотите. Но смотри, если что, — погрозил кулаком сержанту полиции.

– Да ей-богу!..

Но я побежал и не слышал дальнейшее. Минус проблема, плюс — хочется знать, что там в Тринити.

***

В Тринити. Возле дыры стоял часовой, и пришлось обежать по Нассау ко входу. И там часовой.

– Дяденька, а чего там?

– Брысь, мелкотня!

– Ну как хотите. Наверное, скучно стоять?

– Сходишь за табаком, расскажу.

– А разве можно курить на посту?

– А ты больно умный…

– Давайте, схожу, а куда?

– Там за Палас есть лавка. Скажешь, от Шона.

Вернулся, а часовой поменялся.

– Привет, а где Шон? — я с табаком, я практически свой у часовых.

– А ты кто?

– Я вот принёс…

– А чего там?

– Держите, смотрите.

И пока он смотрел, проскочил внутрь Тринити.

***

Боже. Как неожиданно. В раме гранита и унылой зелёной травы леди в красном. Их много. Заполонили весь двор. Их кавалеры практически спрятались в камни, сливаются с цветом унылого Тринити. А леди рядами, как на параде, делают раз, делают два…

– Менуэт называется. Табак-то принёс? — это Шон.

– Он у вашего сменщика.

– Ладно. Он всё равно не курящий.

– А чего это?

– День британского флага. Красный — символизирует…

Мне вдруг стало неинтересно. Я увидел отца. Ей-богу, живого отца.

Он стоял у стены, а перед ним, как солдаты в расстрельном строю — Берни, Брайан, Джимми и леди в красном. Наверно, она — мама Берни. Что они делают с папой?

– Привет! — я не знал, что сказать, кроме этого.

Ты хоронишь отца, а потом он стоит у стены перед расстрельной командой друзей и женщиной в красном.

– Привет, — это Джимми:

– Она его так отчихвостила, ух!

– Прямо матом, — это Брайан:

– Ага, честно-честно.

Берни, сквозь слёзы:

– Вот, моя мама.

Женщина в красном:

– А что ты хотел?! Ой, спасибо, спасибо, устроил мне сладкую жизнь?! Да на хер такая сладкая жизнь!

Мой отец:

– Ну ты же сама говорила…

– Я говорила? Я дура была! И сейчас! Берни, доченька! Я тут ругаюсь, а ты тут одна! Иди, обниму.

Мой отец:

– Положение… Вы где хоть живете, ребята?

– А ты, вы… Мой папа?

***

Дальше неинтересно. Он тоже Уилкинсон, они близнецы, мой отец слишком гордый, чтобы пойти по стопам сановитых бездельников, ушёл из семьи и не поддерживал связь, теперь вот…

– Похож. Чёрт, похож!

– Не сквернословь при ребёнке!

– Каком?

– Моем!

Берни счастлива и не знает, что делать при этом. Вот — мама, взрослая женщина в красном и пахнет духами, несёт сентиментальную чушь, перемежая проклятиями мужу и грандиозными планами. Вот друзья, с которыми жили и как-то справлялись, тихонько сидят в роскошной карете с гербом Тринити колледжа и наверно завидуют. Вот мамин муж, попечитель образования в Дублине, ему только слово сказать и Берни хоть в Тринити, хоть куда.

***

Вот и сервер.

– Ну, переехали реку. Куда, сэр? — возница от Тринити, как и карета.

– Налево, пожалуйста, — Берни никто никуда не возил на карете, и она не говорила — налево, пожалуйста. Голос дрогнул.

– А, за Ротонду? Я понял.

И вот особняк Берни Уилкинсон. Ворота распахнуты. Маки. Весна же.

– Красиво. Сама посадила?

– Да нет. Это не мой особняк. Тут так…

– Погодите-ка… — ненастоящий отец и, выходит, мой дядя, что-то вспомнил:

– Погодите-ка… Как вас, кебмен, скажите, а это не Парнелл 14?

– Я так-то не кебмен. Но это 14 Парнелл.

– Ну да! Ну конечно! Здесь жила моя бабушка! Лиззи, ты не представляешь, какая удача! Мы думали — домик сгорел! Землю хотели продать, но ведь всем некогда! Развели виноградников всяких во Франциях, а родные пенаты!..

– А ты-то? — заметила Лиззи.

– Ну да… Ну так вот я! Входите, входите! Мои дорогие друзья, представляю вам вилла де Уилкинсон! О, вот и бабушка!

Камин, над камином портрет, на нём девушка плачет в платок.

– Нервная женщина…

– Кучер, возница, как вас…

– Я Шон. У нас магазин табака за Палас бар. А брат мой работает в Тринити, я вот вожу иногда…

– Это неважно! Я вам что-то должен?

– Так-то от Тринити, но… Да. Да должны… Восемь шиллингов! — Шон замер от собственной наглости.

– Фунт! Всё! Без сдачи! Свободны! У нас тут момент, вы мешаете.

– Да пожалуйста… Можно, я маков нарву?

Никто не услышал вопрос. Все застыли в моменте и месте, где Берни жила и выживала, не зная, что где-то есть мир, полный родни и богатства.

– Она правда была нездорова, — сказал лже-отец:

– Троих родила, два погибли от воспаления лёгких, потом овдовела и повесилась. Вот…

Все поёжились.

– Здесь?

– Не, в лесу. Там в Уиклоу. Гуляла, гуляла и вот…

Стало легче.

– Мой отец рос во Франции. Дом забросили. Вот же удача, что он не сгорел? Да, дорогая?

– И не пытайся подмазаться, мистер Грегори Уилкинсон! У нас ещё будет с тобой разговор!

– Ну хоть будет. Я-то думал, ты вообще меня бросишь после такого…

– Куда я с ребёнком без мужа?! Кстати, ребёнок, ты где?

***

Мы сидели на мятой постели в спальне Берни.

– Вот тут я жила.

– Столько комната, и ты здесь… Одна, — Брайан не знает, что чувствовать. Берни счастлива, Берни уедет во Францию, а он будет сторожем кладбища или ботаником, но не во Франции.

– Эх, я бы здесь развернулся! Мы б с кузнецом… — Джимми придумал, где будет куница, где склад железок, а где его личный подвал, где будет сидеть и никуда не ходить, потому что зачем, когда есть подвал?

А я за три дня потерял друга Берни, друга маму, то есть половину друзей. Это больно.

– Пойдём?

Брайан и Джимми:

– Пойдём…

Берни:

– Ребята…

– Да ладно… Напиши там. Из Франции. Адрес же знаешь? Дублин, кладбище Гласневин, Брайану Мак Конхогрею…

– Пока…

***

Вот так попрощались. Не обнялись, не целовались, сурового сервера — ладно, пока.

На перекресте Брайан свернул на Гласневин, Джим к кузнецу. Я поплёлся по берегу в паб. Там, наверное, нет никого. Все держаться вместе, когда выживают, а когда всё наладилось, люди расходятся каждый в свой рай, и ты остаёшься с собой, а с собой, почему-то, не очень.

***

Паб заперт. Вот новости. Постучал. Тишина. Вырвал доску, залез через окно. Пусто. Мебель вывезли. Хоть бы записку оставила. Лёг на пол, укрылся дерюгой, смотрел в потолок, падал в сон, в несуществование и желал одного. Не проснуться.

***

А утром проснулся от прикосновения. Дрожь, воздух движется, запах немытого тела, мурашки по коже, сейчас…

– Мама, я сплю!

– Спи, сынок. Я пошла на работу.

– Да… Погоди!

Поздно. Хлопнула дверь, мамы нет. На какую работу? Она же…

– Мама!

– Чего кричишь? Все ещё спят!

– Ты не к карлику?

– Что? Дурачок. Откуда я знаю, кто это будет, я же…

– Я знаю, ты проститутка.

– Спасибо, напомнил. Пока.

– Ну пока.

Рассветало. Уже не спалось. С Лиффи туман и фигуры. Машут руками:

– Привет! Ты готов?

Берни, Брайан и Джимми!

– Фу, не лезь! Ещё целоваться! Как баба!

– Вот именно! Особенно с Берни! – Брайан расстроен.

– А мне вот понравилось, — Берни:

– Да шучу я! Пошли?

И я вспомнил! Дениз поменяла работу и стала уборщицей в Тринити! Она обещала, что нас проведёт, но прийти надо рано. Посмотрим библиотеку, где она убирает и всякое!

– Да, идём!

Через мост, над туманной рекой, переулками юга, на Дамм мимо витрин Палас Бар.

– Говорят, популярное место. Вот я стану писателем, будут здесь собирать круг друзей.

– А ты станешь писателем, Брайан?

– Джимми, ну я не кузнец и не сторож при кладбище. Значит — писателем.

– А кто круг друзей?

– Вы, конечно.

Эх, мы. Самое лучшее слово.

– А я отыщу свою маму. Она наверняка из знатного рода.

– А я стану стекольщиком. И кузнецом. Или стекольщиком-кузнецом одновременно…

А я, сколько смогу, буду с вами, мои дорогие друзья.