— Приехали в отпуск, а тут… — мы в летнем кафе, мой собеседник отбился от группы и расстроен. — Я думал — Ирландия…
А это две тысячи двадцать четвёртый. Витрины, неон, люди, автомобили, бродяги, жара, задыхаешься.
— Дублин, что вы хотели…
— Хотел? Я же знаю Ирландию.
«В эти глаза не смотреть, эти речи не слушать…»
— Нет, ну вы посмотрите! Это Дублин, как вы считаете?
Я потратила все на него. Пили в Палас, катались в кораблике, до Брея в такси! Я понимаю — бюджет, но также нельзя в две тысячи двадцать четвёртом. Цены-то видели?
Мы поднимаемся. Брей на ладони, прибой еле слышно, внизу разгулялась погода, а наверху тишина. Тропинка петляет в кустах, его задница то пропадает, то появляется, резво идет, по фигуре не скажешь, обычный турист, наетый, напитый, с давлением.
— Вот и пришли. Это Брей. Это я знаю…
С вершины действительно все как в начале двадцатого века.
— Брей… Он такой…
А я-то чего запыхалась?
— Вот это люблю. Выпьете, барышня?
Он же купил на последние деньги эту бутылку! А на что мы обратно? Дура, доверила сдачу…
— Ну что ж, на здоровье. Так у вас говорят?
— Слантче1, как у вас говорят.
— Не говорят уже. Слантче.
Погода заинтересовалась и поднималась от моря. Сначала кусты задрожали, потом чайки взмыли повыше, задуло.
— Ого! Это для нас?
— По-моему, хватит.
Пора. Пусть там разбираются, правильно ли я поняла этого человека.
— Это для вас. Нам пора.
— Понимаю, — и такая хитринка в глазах, будто он понимает.
А он — понимает. Не сопротивлялся, уселся на заднем сиденье, потрогал обивку, заметил:
— Ого. Ситроен. Шестидесятые?
— Сорок восьмой, — буркнул водитель.
В Уиклоу чувствуешь — дома. Турист на удивление просто воспринял:
— Заложник? ИРА?
— Не ИРА.
— Понимаю, такая игра. Долго ехать?
То ли дурак, то ли бесстрашный.
Проехали Глендалох. Заложник дремал. Не похож на туриста… Другой бы: «О, Глендалох! А вы знали…», и что-нибудь из Википедии, а этот — будто со смены домой. На заднем сиденье вольготно, в сорок восьмом делали без экономии места, но он как сидел, прислонившись к стеклу, так и дремлет.
Завидую. Я бы так. Я не спала с двадцать второго апреля, со своего дня рождения.
— Семнадцать уже. Можешь гулять сколько хочешь.
Мама сказала, папа поддакнул, и вот я лечу по апрелю, в туфельках, в платье. Подарки родителей. Первое взрослое.
— О! Ничего!
Мой кузен. Из деревни. Стоит на телеге, держит вожжи, машет рукой. Сделаю вид, что не слышала.
— Слышь, не узнала? Я Пит! Питер О’Нилл? Ну, узнала?
— Узнала…
«Питер О’Нилл, откуда ты взялся…»
— А я вот корову продал. У нас в Росскомоне от силы три фунта, а тут, — Питер потряс кошельком: — Погуляем?
Погуляла однажды. Четырнадцать лет, Росскомон, всей молодежи — Питер О’Нилл и его слепоглухая сестра, что остра на язык, компенсирует свой недостаток.
— Пошли, прогуляемся?
Я сижу на крыльце, меня бросили в лапы маминой сводной сестры, которая запросто:
— Стелла? Что за имя такое?
— Можно Астра, если не нравится. Тоже — звезда…
— Будешь Шивон, как окрестили. Помой-ка полы…
Ну привет. Городская не приспособлена, Стелла. Я вам докажу…
Утопила ведро. Чертов колодец. И тут эти Питер О’Нилл и кузина.
— Привет, я Адель. Мы — О’Ниллы. А это мой брат, Питер О’Нилл… — тараторит и трогает. Ей, значит, можно «Адель».
— Я Стелла Мак Конхогрей.
— Ты мне говори. Эта — глухня…
— Он что-то сказал? Что он сказал?
— Как ей говорить?
— Ты что-то сказала?
— Вот так, — Питер О’Нилл взял руки сестры и пальцем в ладони:
— Адель, ты дурында.
— Сам ты дурак, Питер О’Нилл. Представь нас.
— Стелла Мак… Как это пишется, Кох… Кон…
— Просто Стелла.
— Просто Стелла, пойдешь прогуляться?
— Шивон, ты помыла полы?!
— Шухер, мать. Ну пойдешь?
— Побегу!
На реке. Берег зарос камышами.
— Купаться пойдешь, просто Стелла? Такая жара, — и раздевается. Хорошо быть слепой.
И кузен:
— Ну а чё ты, давай? Мы в деревне.
Белье не моё. Мне его мама дала, но с условием — побереги. Оно из лионского шелка, папа маме купил на заре отношений, у них в отношениях полдень, мама поправилась, а мне впору.
— Давай, чё ты возишься?
Пока я возилась, Питер разделся и в воду залез. Адель так вообще на середине реки.
Человек принимает решения, но очень не хочет за них отвечать. Я сижу в камышах, одежду украли, О’Ниллы пропали, едят комары, и какая-то штука в воде выглядит страшно и хочет подплыть.
— Помогите!
Весь Росскомон на ладони. Из крайнего дома вышла женщина.
— Эй, помогите!
Прислушалась вроде. Ну, давай!
— Помогите!
Ушла, вернулась с ведром и к колодцу. А он в центре этого чертова Росскомона. Чтоб она тоже ведро утопила!
— Ну ты как?
— Питер, ты? Не ходи, я тут голая!
— Да я знаю, я видел.
«Позор!»
— Чего ты приперся?!
— Ты же орешь — помогите! Я вот одежду принес…
— А откуда ты знал, что одежду украли? Ты и украл!
— Ну раз не надо тебе, я пошел…
— Погоди! Отвернись…
— Столько правил…
Одежда — штаны, сапоги, куртка без пуговиц, кепка…
— Одела? Я посмотрю?
— Надела. Но все равно не смотри…
— Да ладно… Огонь! Так идет!
— Да иди ты!..
По Росскомону до дома О’Ниллов пятнадцать минут. Будто нарочно, все вышли на улицу. Смотрят, молчат. Один помахал. Помахала в ответ.
— Она настоящая!
И началось. Обнимают, целуют, один мальчуган подарил мне букет, пробормотал: «с возвращением…»
Дома:
— Шивон! Деточка, солнышко, слава Богу! Живая! А мы уж не верили…
— Надо верить, сестра.
Тут и священник, и полицейский, и представитель газеты.
— Скажите, вы что-то видели там?
— На реке?
— Ну, можно сказать, на реке…
— Да что происходит?!
— Опять — ничего…
Разочарованы явно. Расходятся, шепчут: «Опять ничего… Столько шумихи и зря…»
Питер пропал. Его слепоглухая сестра взяла меня за руку и, глядя перед собой, пробормотала:
— Пойдем. Вопросов не задавай. Просто делаем вид, что гуляем.
Дошли до сарая. Он у них за огородом, в зарослях ивы.
— Садись.
— А куда?
— Села?
Села на землю.
— Отлично, а то упадешь. В общем, слушай, не перебивай.
«Как её перебьешь?»
— В нашей реке ты не первая. До этого я, но я ослепла, оглохла, а до этого — батя наш, но он умер от этого…
— Отчего?
Бесполезно.
— А у тебя все в порядке?
«Надеюсь…»
— Мне Питер сказал, что у тебя все в порядке… Ты не состарилась?
— Нет.
Как сказать? Тронула руку.
— Ага, поняла. Батя состарился. Как я родилась, он пропал на одиннадцать лет. Нашли в камышах, без одежды. Питер одежду принес. Она на тебе? — прикоснулась: — Она на тебе. Батя сказал, что просто купался, выплыл на середину, нырнул, почувствовал — плохо, вынырнул, выплыл — а одежда пропала. А мы думали — он утонул… Я-то не думала, мне так сказали. Я же не знала его. А он вон какой. Высокий, красивый, седой. Я тогда еще видела. Мама плачет: «Седой! Где ты был одиннадцать лет?» «Меня не было час!» — отвечает отец. Говорят — это сиды. Я вот не верю. А ты что-то видела?
— Нет, — коснулась руки.
— Я так и думала. Я-то просто купаться пошла. Мать все: «Адель, даже не смей! Вон что с отцом!» А отец заболел после того и скоропостижно скончался, — Адель повторила, как скороговорку: «скоропостижно…»
— Никто в Росскомоне не ходит купаться туда. А я так подумала — если нельзя, значит, что-то там есть. А как что есть не попробовать? Мне же четырнадцать. Я поперешная…
«Прямо как мне» — подумала я.
— А тебе пятнадцать уже. Год прошел…
Как?! Слепоглухая деревенская дурочка наплела эту чушь. Как в неё верить. Но вот на гвозде мое платье, белье из лионского шелка, вот Телеграма от матери: «едем срочным курьерским», как будто не виделись год. Я же приехала в прошлый четверг. Питер О’Нилл не появляется, будто прячется.
Мама врывается и с порога пощечину:
— Доченька! Мы думали, ты умерла!
Непонятное.
Пощечину сводной сестре:
— А ты-то на что?! Бесполезная!..
Плачут.
Я убираюсь из дома. Возле сарая Питер О’Нилл и Адель. Питер О’Нилл: — Извини. Вышла два дня…
— Что два дня?
— Ну это, как ты…
Оказалось, он тоже заплыл на середину реки и нырял. Вину искупал.
— Искупил?
— На два дня.
Я вернулась домой, в газете «Деловой Росскомон» написали про девочку, пропавшую на год и оказавшуюся в камышах без одежды. Иллюстрация из камышей прилагается. Газету прикрыли за иллюстрацию. В школе сказали — отличница, сдаст все экстренным, что пропустила. Мать поседела. Она из Росскомона. Она должна была знать.
— Она знала, но не поверила, — папа сказал по секрету.
Между ними какая-то трещина. Я посередине. Но я бы тоже не поверила лучше. Я почти позабыла. Несколько лет, выпускной, два романа по переписке, весна, Дублин в эпоху прогресса и тут этот Питер О’Нилл: «Пойдем, погуляем?..»
— Да чего тут рассказывать… Едем в телеге, а тут этот «бах»! Лошадь как понесла, я в телегу упал, Стелла взяла пулемет и по этому тра-та-та!..
— Постойте, какой пулемет?
Питер не все рассказал. Мы купались. Лиффи до города — чистая, так и манит. Питер:
— Давай? Как раньше?
— Вообще-то, апрель.
— Да тепло же, давай? Или боишься?
«Дешевый подкат», как говорит его слепоглухая сестра.
— Ничего не боюсь. Не хочу.
— Ну как хочешь, — и в воду.
— Сука! Толкнул прямо в платье!
— А ты бы разделась при мне?
— Я тебя утоплю!..
— Ну, попробуй!..
На середине реки стала тонуть. Воздух кончился. Тянет на дно. Питер хватает за волосы, тащит на берег. Сидим под кустом и дрожим. Лошадь смотрит и фыркает: «вот дураки».
— Ну ты как?
— Да пошел ты!
— Я с того раза ни разу…
— Чего?
— Не купался. А ты?
А я тоже. Вдруг поняла, после того Росскомона — ни разу. Лиффи переходила по мосту — закрывала глаза.
— Ну и как?
— Да вроде нормально…
— Я тоже. Шивон…
— Я Стелла. И где твои руки?
— Шивон…
На — по лицу! Недавняя практика. В школе для девочек такому не учат, но мама на что?»
— Начнут приставать — сразу — на по лицу!
— Начнут приставать? А зачем?
— Ну ты девочка…
— И?
И поняла. Отвратительно.
— Куда ты пошла?!
— Да пошел ты!
— Погоди, отвезу!..
— Да пошел ты!..
А это за городом. Дороги не существует. Лошадь еле справлялась, а тут в туфельках, мокрая, дура, поехала черт-те куда, с этим…
— Стелла! Ну, погоди… Ну пожалуйста. Я же серьезно. Я женюсь!..
— Чего?
— И картина, стоит на телеге и ржет. Мне неудобно, подумают — я ее знаю.
— А ты будто не знаешь?
— Раньше думал, что да, а теперь уже нет…
— Как заговорил! А вот это — Шивон, о, Шивон?..
Офицер молча слушал. Наверное, думал — эти ирландцы. В его чопорной Англии так не бывает.
— Достаточно. Я понял, что вы оба вполне сумасшедшие. Зачем направляетесь в Дублин?
— Домой. Я домой, он — не знаю.
— А я на вокзал. Мне еще денег должны за корову. Дали аванс, а остальное сказали потом в воскресение.
— Сегодня четверг…
— Ну конечно… — У Пита кривая усмешка, и лучик надежды, что офицер пошутил.
— Двадцать девятое. Десять утра. Что в телеге?
За офицером — расчет пулемета и максим без щитка на станке. Тогда я не знала, что это расчет и максим, и лучше б и не знала.
— В телеге? Веревка, сено, штаны…
Питер О’Нилл без штанов, в сером исподнем.
— Чего? Все так носят после купания…
— Так вы купались?..
У пули, теперь-то я знаю, короткая жизнь. Летит из ствола, попадает в живое и с ним умирает. Делает — тук.
«Тук». Офицер повернулся неловко и лег. Расчет растерялся.
— Бежим, — крикнул один: — Это они!
«Тук, тук, тук», — заладили пули. Ищут живое. Живое боится. Расчет бросил все и скрылся в кустах. В кустах через дорогу слышно крики:
— Они побежали к реке!
Через дорогу перебегает мужчина в светлом плаще, парень в визитке не по размеру и девушка. Мы лежим под телегой и завидуем лошади, которой плевать на происходящее. В кустах у реки слышно:
— Стоять!
— Не стреляйте!
«Тах-тах!»
— Что ты сделала, дура!
— Поосторожней. Я вооружена.
— Вот именно! Доверили бабе…
А Питер О’Нилл влезает из-под телеги, берет пулемет, кладет его в сено, надевает штаны и говорит убедительно:
— Может, поехали?
И так я согласна!
Дорогою он объяснил свой поступок:
— Ну ты поняла, что сегодня четверг, а не воскресение?
— Я поняла… Зря мы в реку…
— Чего уж теперь. А пулемет пригодится. У них тут творится…
«У них…» Ты же не знаешь, когда возвращаешься из глубины, какой у них год, что творится.
И видно — что-то творится. Четыре суда2 — баррикады. Эбби горит. На перекрестке у церкви святого Михая — мертвая женщина. Лошадь храпит, ей не нравится Дублин, и Питер поехал бы к черту отсюда, но он обещал довезти. Мне до Парнелл.
— Тут близко уже. Вон туда поверни…
Пулеметное рыло измазало платье, которое после купания — тряпка. Я как тряпка, безвольная кукла, которую время швыряет, куда ему хочется. Саквилл неузнаваема. Клирис3 в руинах, почта дымится, между ними усеяно. Мертвые лошади чем-то похожи на лошадей, а вот мертвые люди ни на что не похожи.
— Ты туда не смотри.
— А куда мне смотреть?
Небо апрельское. Бледного месяца серп. Перелетные кто-то перелетают. Если зажмуриться, можно представить, что этот апрель будет вечно. Я же живу. Почему я должна умирать? Что я сделала?
«Бах!» Как пощечина.
У новой реальности нет сострадания: «Бах! Ну-ка правую щеку, ты же живешь, почему бы тебе не умереть?!»
Отрезвляет. Ну что ж, раз ты так, получи! Это сейчас я такая спокойная, переживаю по новой, а тогда — пулемет, как тут чего, разобралась и по реальности — тра-та-та!
Мы на Парнелл. До дома рукой подать. Группа солдат и офицер. Как знакомо. Как плохо кончилось.
— Ну расскажите, как вы тут оказались?
— А чего тут рассказывать…
«И зачем он сказал — пулемет?»
— Где пулемет?
— Я его бросила там…
Там творится. На Саквилл решили творить из ничего, и поэтому пушки все сперва в ничего, а потом уже новое. Облако дыма, и в нем желтые вспышки. Как будто гроза опустилась на землю. Но звук не такой. Равномерный.
— Там? — у офицера пушок над губой. Он младше Питера. Ему кажется ад — это там. Мы — посланники ада. Нас нужно бояться.
— Итак. Так, так, так… — офицер — недомерок среди бывалых вояк и посланников ада. Звание, образование, происхождение — к черту. Тут надо мужское решение.
— Этих в комендатуру. Телегу и лошадь — реквизировать. Пулемет после обстрела найдем. Выполняйте.
Шли мимо дома. Питер О’Нилл:
— Это же Парнелл 24? Ты тут живешь? Я собирался зайти…
Я пожала плечами. Солдат ткнул прикладом:
— Отгостевались. Давайте…
Комендатура за Королевским каналом. Улицы севера — узкие, бедные. Люди стоят, смотрят на нас.
Одна:
— Паразиты! Все из-за вас!
Другой бросил камень. Мальчишки свистят.
— Видали? Устроили бучу! — солдат недоволен. Такая толпа, он один, налетят, и некого будет доставить в комендатуру.
— Куда их, солдатик? — спросила одна: — Расстрелять?
— Тьфу ты, дура! С дороги!
А Питер О’Нилл говорит мне вполголоса:
— Ты понимаешь, что происходит?
Молчу.
— Это из-за реки. Давай на канале еще раз попробуем? Вдруг все вернется в нормальное?
И на мосту Питер толкает солдата, тот падает в воду, мы падаем в воду, я открываю глаза под водой и вижу башмак. Рыжая кожа, с зеленым оттенком из-за воды, рыбы крутятся возле.
— Питер! — трудно дышать, я нахлебалась, темно и тепло.
— Питер!
— Нету Питера. Чего ты орешь?
— Я тону.
— Так ты встань.
Встала — по пояс. По воде проплывает огрызок.
— Яблоко хочешь? Вылазь.
— А кто говорит?
— Я говорю.
— Я не вижу…
— Естественно. Ночь же.
«Неужели сработало?»
— А какой день недели?
— Ну ты спросила… Погодь… Пророка Ильи на четверг… Позавчера… Сёдня суббота. Так и сказал — сёдня.
— Суббота?
— Глухая? Я же сказал. Вылезай.
На берегу Роял канала. Мальчишка пыхтит, раздувает костер.
— Ты не видала башмак? Ну, там?
— Рыжий с зеленым отливом?
— Он! — мальчишка босой: — Я один потерял, бросил второй наугад, мол брат брат найдет, а тот в воду. А первый-то — вот.
Возле костра рыжий башмак.
— Батя убьет. Будешь уху?
— Ловить в Королевском канале — плохая идея.
— Чего? Погоди-ка. Стой прямо. Я тебе перекрещу. — перекрестил: — Не, не призрак. Ты же не призрак?
— И не утопленник и не самоубийца, если ты вдруг подумал.
— Грешен, подумал..
— Я Стелла Мак Конхогрей, Парнелл 24. Ты не знаешь, там уже кончилось?
— А где эта Парнелл? На юге? Я там не бывал еще..
— Парнелл на севере. Тут в общем-то недалеко.
— Не, не бывал. А чего там?
— Стреляли…
— Стреляли?! И все без меня! — у мальчишки большие глаза. Костер разгорелся, видно рубаху, штаны с дырой на колене и огромную кепку.
— Кепка отца. И башмаки. Он — башмачник. Ты это, скажи, что я тебя спас и случайно башмак утопил? Ладно, так скажешь?
— Скажу.
Мы идем по траве. От моста сотня ярдов мощеное, а потом по траве. Улицу знаю. Я же здесь шла под конвоем. Вот эти дома проходила, а этих не помню.
— Пришли. Под ноги смотри, тут у нас лестница.
— Ой! — полетела, упала в надежные руки.
— Оп-па! Нормально поймал.
Меня ставят на ноги. Зажигается свет керосиновой лампы, вижу — Питер О’Нилл, только старше и шрам через щеку.
— Привет. Питер О’Нилл.
— Мы знакомы.
— Ну да? Не припомню.
Появляется мальчик:
— Батя, я это… Я ее на канале…
— Нормально поймал. Как хоть зовут?
— Стелла она.
— Я Шивон.
К черту Стеллу.
— Она с Парнелл 24. Слыхал про такую?
— Может недавно назвали. А где твой башмак?
— Началось…
Через час. Мальчик выпорот, спит и бормочет во сне:
«Я ее спас… Несправедливо…»
Сидим у окна. Рассвет еле теплится в полуподвале. Лампа погасла.
— Какой удивительный год, — говорит Питер со шрамом: — Жена умерла, с работы погнали, Брайан башмак утопил…
— Все события?
— Встретил тебя…
Не-не-не. Не для того я топилась в канале, чтобы связаться с версией Питера.
— Давайте на вы. И мне пора. До свидания.
— Ну, до свидания…
«Проклятый его баритон, ну-ка вон из головы!»
— Осторожно, там лестница…
Платье порвала. Туфли — раскисшее нечто. Воняю как докер, хотя в двух водах. Может из-за канала. Туда всякую дрянь…
— Барышня, вас ограбили?
— Нет.
— Вас подвезти?
Вот привязался. Разряжен, как кучер времен королевы Виктории, еще не вдовы4.
— Мне на Саквилл. Серьезно, ну как вы пойдёте такая?
— Мне до Парнелл, спасибо.
— Не знаю, где эта Парнелл, но до GPO5 довезу.
— Я выйду раньше, на Парнелл.
— Ну как хотите. Мне так-то на почту, за телеграммой. Слыхали? Недавно устроили. Из Америки, за день!
— Да можно быстрее.
— Ну да?! Мне хозяин сказал — это самое быстрое. У меня там жена. В Вашингтоне. Небольшой городок, делать нечего, пишет и пишет. Там невеста хозяина, а жена, значит, с ней. Отдыхают. Хозяин скучает. Послал телеграмму, я вот за ответом…
— На почту?
— Так я ж говорю.
— За телеграммой?
— Ну да.
— А почта работает?
Я ему намекаю, что почта сгорела, но он гнет свое:
— Подожду. Открываются в девять, но хозяин послал. Подожду. У меня бутерброды. Хотите?
До Саквилл — квартал. Поперечная улица — Парнелл.
— Приехала. Благодарю.
— Да пожалуйста. Вы осторожней. На этой Великобритании6 всякие шастают…
— Я, например, — расхохоталась и нырнула в знакомый квартал. Наконец-то я дома!
Парнелл 24. Третий дом от угла. Может я заблудилась? Пустырь, на пустыре огромная лужа, у лужи девчонка.
— Девочка, это Парнелл 24?
— Это Великобритания, тетенька!
«Тетенька?»
Встала рядом, глянула в лужу. Большие глаза, перекошенный рот, морщины на лбу.
— Тетенька, вы сумасшедшая? Мне нельзя с сумасшедшими…
— С чего ты взяла?
— Папа сказал. Мама у нас сумасшедшая, и нам хватит одной…
— А…
— А что вы ищете?
— Дом.
— Там? — взгляд в лужу.
Там небо, ворона летит.
— Не знаю уже…
— Да, сумасшедшая. Жалко. А так вы красивая.
— Да?
Захотелось ступить в эту лужу и стать как ворона.
— Вы осторожней, лужа глубокая.
— Да?
До вороны — четыре шага.
— Осторожней!
Вода приняла, небо рассыпалось волнами, призрак вороны исчез, как и я.
— Молодец, не сдаешься.
— Мне надоело!
— Хочешь вернуться домой?
— Где мой дом?!
— Где тебя ждут.
— Ты серьезно?
— О, мы на ты.
— Ты же на ты!
Я не вижу, кто говорит. В луже плавают всякие рыбки, жуки, головастики.
— Я…
Рука потащила за волосы.
— Эй! Я не договорила!
— Пока… — помахали из лужи, я не видела кто.
— Вот, активистка.
— Какая странная.
— Ну так да!
Я на стуле. Какая-то будка. Снаружи ревет, хлещет в окна. Два в желтых жилетках ругаются:
— Ну и тащил в полицию!
— По такой-то погоде?
На улице шторм. Стекла дрожат.
— Позвонил бы в полицию!
— Тут до автомата квартал!
Сижу, обтекаю. Какой это год? Вроде лето.
— Это лето?
— Ну вот! И под кайфом!
— Зрачки не широкие…
— Эй, не лезьте в лицо!
— Говорящая! Надо же… Как зовут?
— Не скажу!
— Ну конечно. Сдадим вот в полицию!
— А может, отпустим? Она же и так чуть не утонула?
— Куда?
Дверь открылась. На улице жутко, громко, темно.
— Может чаю?
У них электрический чайник. Я про такие читала, в Париже на выставке был образец, так у него все знаменитые люди снимались. А тут просто рабочие!
— Спасибо за чай. А вы что-то строите?
— Если бы. Сносим.
— Не если бы. Сносим старье, построим красивое, новое. Может, квартиру куплю.
— Да куда тебе! Парнелл 24, Терри — домовладелец!
— А что? Ну не Кэрри же домовладелец?
— Вы братья?
— А вы как догадались?
— Терри — ты идиот. Мы — близнецы.
— А, ну да. А вы протестуете против нового Дублина?
— Да…
— Мне вот тоже не нравится.
— Не нравится, нравится, платят. А вас-то чего понесло в такую погоду?
— Я Стелла.
— Это не объясняет.
— Я просто представилась. Стелла Шивон Мак Конхогрей.
— Совпадение.. Когда мы сносили, я посмотрел по документам, здесь жили Мак Конхогреи..
— Когда?
«Вот оно!»
— До сорок второго.
— Переехали?
— Они старички. Переселились на кладбище…
«Так, так, так. Это не происходит. Со мной все в порядке».
А злой человечек внутри: «Нет, не в порядке. Страшно вперед. Надо в прошлое.. Там пулемет, так тра-та-та все это несправедливое…»
— Эй? Шивон? Ты чего?
— Я упала. Нечаянно..
— На-ко воды. Простудилась поди-ка, в августе в луже купаться — не шутки. Терри, давай-ка, сходи позвони.
— Так ведь шторм…
— Ничего, не растаешь. Скажи, чтобы Питер на автомобиле приехал.
— Питер — сосед. Мы-то без телефона…
— Давай!
Питер приехал. Короткий сигнал, яркие фары сквозь дождь, автомобиль странной формы.
— Садись. Куда тебя? Адрес?
— Парнелл 24.
— Смеешься? Это же здесь.
— Да я знаю…
Ревела. Позорно, навзрыд, в автомобиле.
— Приехали.
— Это Парнелл 24?
— Уже не смешно. Вылезай, побежали, пока нас не сдуло!
Четвертый этаж. На двери самодельный плакат — «У нас вечеринка». За дверью какая-то музыка.
— Не узнаю, это Бах?
— Это Хендрикс , подруга!
Короткие стрижки девчонок, парни длинноволосые, Хендрикс играет из патефона странной конструкции, громко, красиво.
— Не Бах, но неплохо
— Неплохо? На-ка, курни.
Затянулась. Сигары отца много хуже.
— Ого ты! Бывалая?
— Да. Побывала..
Плывет в разноцветных огнях, пары кружатся. Питер смотрит в глаза, не похож на О’Нилла и, в тоже время, родной человек, потянулась…
— Эй, эй, красотуля! Это мой парень!
— Простите…
— А ты ничего. Платье модное. Твигги7?
— Не поняла?
— Значит, не Твигги. Из Дублина?
— Да.
— Что уважаешь?
Питер ушел переворачивать Хендрикса, как он сказал.
— Родителей…
— Ну ты даешь!..
«А действительно, разве я уважаю родителей? Лишь бы вырваться. Вырвалась…»
— Мои развелись. Батя в Лондоне. Я сам по себе. А твои развелись?
— Они уже умерли.
— А, поздний ребенок. По Фрейду…
Питер, видимо, перевернул. Зазвучала мелодия. Очень красивая. Я поднимаюсь с дивана, руки делают так, ноги делают в такт, в голове шум прибоя и музыка.
— А, прилетела.
— Питер, а как вас?..
— О’Нилл.
— Не удивлена. А кто прилетела?
— Джейн Мэри.
— Джейн Мэри, привет! — помахала в толпу.
— Ты смешная. Откуда такая?
— С Парнелл 24. Я говорила…
Очнулась на кухне. Подумала — дома. Перешагнула тела, вышла на улицу. А, это четвертый этаж. Надо по лестнице. Вниз, вниз, вниз, вот и улица. Шторм завершился поражением Дублина. Город долго сопротивлялся, кричал — не хочу, но его искупали. Нахохлился, вымытый, злой. Улыбается небо: да ладно, нормально же вышло.
Прошла до реки. Тут же близко. Я знаю. Туфли в руке, парни завидуют — чья же такая?
Ничья. Сама по себе. Остановилась — витрина, газета. Прочла: «Третье августа одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Полет на луну запланирован через неделю». Вот так, мы летим на луну. Хорошо!
Злой человечек внутри: «А чего хорошо? Ты одна в целом свете.»
В целом свете — прекрасно одной.
— Вы же подруга Мак Картни?
— Кого?
— Вы же Твигги? — группа школьников, форма у всех, самый смелый из них говорит.
— Я — Твигги.
— Вот это да! А Мак Картни, какой он?
— Отличный.
— Я знал!
— От всех.
И пошла. Что терять, если все потеряла.
Река.
— Ну привет.
Лиффи уже не такая как раньше. Шторм накидал всякую дрянь, надо нести эту ношу до моря, еще катера, еще эта девчонка.
— Привет! Ты глухая?
Река или делает вид, или правда глухая. И пусть. Туфли в реку, следом сама, ну посмотрим, куда занесет.
— Помогите!..
Стоят — Питер О’Нилл девятнадцатого, Питер О’Нилл шестидесятых, Питер О’Нилл — начала двадцатого. Сидя на корточках — Терри и Керри, слепоглухая Адель, Брайан, сынишка башмачника. Все молчат, улыбаются.
— Питер!
— Ага, — трое Питеров.
Слепоглухая Адель:
— А что там, а что там, всплыла?
— Такое не тонет, — сынишка башмачника.
— Щас как дам по ушам! — суровый отец.
— А чего? Она из канала!..
— Она из всего…
Я тону. Растворяюсь в воде. Руки и ноги безвольные, тело едва на плаву, Лиффи касается губ, я не хочу целоваться.
— Тону же!
— Ну ладно, —Терри и Керри сходят в воду, берут меня на руки и несут к остальным.
— Здесь по пояс?
— Нам по пояс.
— А мне?
— От тебя все зависит.
На берегу. Серый гранит, ступени в лишайнике, снизу невидно домов.
— Не смотри. Не угадаешь.
— Терри, нельзя говорить.
— Ну она же не угадает сама…
Остальные молчат. Слепоглухая Адель делает пассы руками.
— Какой это год?
— Я говорил!..
— Ну все, не угадала. Обратно бросаем?
— Постойте! Сейчас… Я не проиграю! Я угадаю! Две тысячи…
— Так…
— Двадцать…
— Теплее.
— Четвертый!
— Попала! Ей Богу, попала!
— Терри, хватит орать. Поднимаем…
Поставили. Ноги не держат.
— Держись вот за воздух, — воображаемый посох.
— Тяжелый…
— А то. Он же воображаемый. Он же, знаешь…
— Терри, завязывай.
Меня довели до машины, теперь-то я знаю, что ситроен, пятидесятые, сами набились в салон и зовут — залезай.
— Я не влезу.
— Да влезешь!
— Там мало места. Я ездила в ней.
— Залезай и увидишь!
Увидела.
— Это диван для тебя.
Каждый в кресле, у каждого трубка, слепоглухая Адель держит неправильно.
— Ну, убедилась? Воображение! — Питер О’Нилл, самый мой первый, торжественен: — Я так рад за тебя. Я не верил, что сможешь.
— Я бы хотела понять, что происходит, пожалуйста, если возможно..
— Адель, может ты?
— Она же не слышит?
— Да все она слышит! Адель!
— А?!
— Ты глухая?
— Да как эту трубку…
— Адель!
— Да чего?!
— Ты расскажешь? Иногда — как глухая…
— А, это. Ну я подумала…
— Давай по порядку?
— Как вы надоели! Короче.
— И без короче!
— Питер, заткнись!
— Я?
— Нет, он.
— Я молчал!
— Ну а кто тогда?..
Я легла на диван и закрыла глаза. Этого не существует. Я дома, в гостиной. Сейчас выйдет мама и скажет: «Чего разлеглась, ну как в кухню, пирог сам себя не приготовит».
А Адель, тем временем:
— Ну вы будете слушать?
— Ты ей говори.
— Так она, вон, уснула.
— Ты же слепая?
— Как же, слепая…
— Адель, пожалуйста, ты вроде нормальная. Скажи, что мне все это кажется..
— В принципе — да. Я когда первый раз утонула, тоже казалось. Потом отлегло. Есть то что есть. Я слепоглухая. Мир — непознаваемый. Все в моей голове. А в моей голове — что угодно.
— И в моей голове — что угодно!
— И у меня!
Кто поднимался из кресла, кто хлопал в ладоши, кто согласно кивал.
— А в моей голове я не слепоглухая, перемещаюсь куда захочу и когда захочу.
— Путешественник?
— Я вне времени.
— Я.
— Я.
— Я.
«Море рук», говорил мой учитель истории. Но кто мне ответит — а что это значит?
— Есть только сейчас. Каждый момент нашей истории — происходит сейчас.
— А, понятно. Где мы едем?
— Ты все поняла? И не удивляешься?
— Да, — независимый вид, больше юмора: — А чего непонятного. Вы из разных времен, подружись, простой ситроен, внутри помещаются кресла с диваном, за окном две тысячи двадцать четвертый. Нормально.
— Ты врешь…
— Да конечно я вру!
— Но не боишься…
— А смысл? Принимаю, как есть…
Развозили по временам. Башмачника с сыном — в девятнадцатый век, он на сервер, возле канала. Терри и Кэрри — в шестидесятые, Парнелл 24, вагончик-бытовка. Питер с сестрой из начала двадцатого — станция Коннолли, поезд до Росскомона. Меня…
— Все, приехали.
— В смысле? Это же Дамм? Мне на Парнелл, начало двадцатого…
Питер О’Нилл из шестидесятых:
— Я не могу.
И такая тоска в его голосе.
— Но мы же в начале двадцатого? Ладно, дойду…
— Не ходи… Тебе не понравится…
Стелла Шивон Мак Конхогрей остановилась. Патроны закончились, видимо. Тяжелый, горячий, железный. Глупая вещь без патронов. Откуда-то из-за плеча говорят:
— Положи пулемет. Не торопись…
— Почему?
— Поживи еще…
— Что?
Развернулась, и глупая пуля от неизвестного ей человека попала в лицо и убила.
— Вот видишь. А я говорил, тебе не понравится… Эй, ты чего?
«Я жива. Я видела смерть, я упала на Саквилл на мертвую лошадь и пулемет мне оставил ожог на запястье. Вот он.»
— Ну посуди. Все обошлось. Мы как рыбы во времени, то есть в воде, я запутался, ты смеешься и плачешь?
— Ага.
— Хочешь ко мне?
— В шестидесятые?
— Можно туда…
— Не хочу.
Я остаюсь в две тысячи двадцать четвертом. Я буду жить как другие. Я никогда не вернусь в эту воду.
Работаю в летнем кафе. Снимаю квартиру в Ратмайнсе. Не сплю по ночам. Живу, глядя в пол.
Эти ботинки заметила сразу. Рыжие с зеленью. Остановилась. Поднос полный пива, а я замерла среди гомона пьяного Дублина.
— Нравятся? У канала купил. Рынок блошиный. Какой-то мальчишка за евро. Шнурки к ним дороже!
«В эти глаза не смотреть, эти речи не слушать…»
— Не в тон.
— Да там старые сгнили, а в магазине все белые. А как вас зовут?
— А вас как зовут?
— Питер О’Нилл.
— Ну естественно.
— В смысле?
— Вы же турист?
— Из Америки. Я ирландец по крови.
— Все когда-то были ирландцами…
— Да, были.. Вот и я говорю! Это что — Дублин? Посмотрите на них — это ирландцы?!
Четыре шотландца и один из Германии посмотрели презрительно.
— Я верил в Ирландию! Но не в эту!
— А в какую вы верите?..
От Глендалоха дорога испортилась. Все как в шестнадцатом. Поезд до Росскомона идет целый день, а мы долетели до час.
— Ситроен! — Питер похлопал по кузову: — Ну, с возвращением. Я уж не стал говорить при постороннем.
— Он Питер О’Нилл.
— Да понятно. Откуда?
— Америка.
— Эка. Двадцать четвертый?
— Ага.
— В реку?
— Давай я посплю, а ты его реку?
— Давай.
Наконец-то. Пахнет шиповник, шепчет камыш, теплый песок . Падала в сон и подумала — «это был сон?»
- Тост «Slainte mhath» – в переводе с гэльского означает: «Будем здоровы!». ↩︎
- «Четыре суда» (англ. Four Courts) — один из основных памятников дублинского классицизма. ↩︎
- Старейший универсальный магазин на Саквилл-стрит. ↩︎
- Муж королевы Виктории, Альберт, умер 14 декабря 1861 года. ↩︎
- Главный почтамт Дублина (англ. General Post Office, GPO) — здание главного почтамта Дублина. Расположен на Саквилл-стрит. ↩︎
- Улица Великобритании была переименована в честь Чарльза Стюарта Парнелла, после его смерти в 1891 году. ↩︎
- Ле́сли Лоусон — британская супермодель, актриса и певица. Известна под псевдонимом Тви́гги (Twiggy, — «тоненькая, хрупкая»). ↩︎
O'Writer PUB 
Leave a comment