– Ну чтоб не болеть…

– А еще что?

– Не знаю… Выключи музыку! Брайан!

– Ну мама!

– Не мамакай! Простите, мисс Стивенс, он такой непослушный…

– Может — послушного сына? — мисс Стивенс вязала или делала вид. Не разберешь ее, эту соседку.

– Может, послушного сына… Я забыла, а с чего началось?

***

Мисс Стивенс зашла в неподходящий момент. Только вернулась с работы, устала, прилечь бы, но Брайан наверняка не сделал уроки, и посуды гора, и на завтра что-то надо готовить. А тут эта Стивенс:

– Здравствуйте, миссис Мак Конхогрей. Чем занимаетесь?

А не видно. Сумка с продуктами, туфли только сняла, пальцы красные, тоже, взяла на распродаже, не посмотрела размер.

– Да ничем, мисс Стивенс, входите.

Соседка. Надо быть вежливой. Нельзя быть невежливой, если вдова, сын-подросток, работа с восьми до пяти уборщицей в офисе и нет никого, на кого можно переложить груз забот хоть на время.

– Войду. Я с вязанием. Вы не вяжете?

– Нет. Чаю?

К чаю и нет ничего. Брайан толстеет, это возраст такой, и да и самой за фигурой пора последить, а то вечно веселая и молодая, а тут хлоп – 35. Смотришь в зеркало и не понимаешь, где ты, а где 35.

– Спасибо, спасибо. А я не с пустыми руками! — и достает из пакета печенье, варенье, конфеты, все, что нельзя, если тебе 35 и подросток в прыщах с лишним весом. И он слышит сквозь дверь.

– О, конфеты! Здравствуйте, миссис…

– Я— миссис Стивенс. Забыл? Дети такие…

– Угу, — две конфеты за щеку, три в кармин и четыре в руке.

– Брайан, хватит!

– Ну мама!

С конфетой во рту вышло:

– Му мама…

– Конфеты отдай. Мисс Стивенс, садитесь. Я сейчас…

***

Переодеться. У каждого взрослого есть своя комната. Ты сначала мечтаешь о ней, выживая с другими детьми, которые вроде бы братья и сестры, а на деле — те еще сволочи. Потом ты заводишь себе мужика, тащишь его в свою комнату. Потом заводится третий, который пищит, и не спит, и не дает, а еще мама, мама, как будто другие слова не существуют, потом вам становится лучше, вы переезжаете в дом, где много комнат, потом твой мужик исчезает надолго, а тебе говорят, что он умер, потом ты смиряешься и привыкаешь к Своей комнате. Без никого. Только женское. С возрастом там появляются мази и кремы, таблетки, стыдные мысли об одиночестве, шкаф, где висит, что уже не налезет, но вдруг похудеешь, комод с бижутерией, нижним бельем, флаконами из-под духов, фотоальбомами, глупой запиской от Джима из пятого класса, который теперь черти где, а когда-то так нравился, в общем, со всем, что, по-хорошему, лучше бы сжечь перед смертью, чтоб не позорится.

Запах. Да, еще этот запах. Когда человек перестает развиваться, расти, запах тоже перестает изменяться. И не выветришь.

Каким-то специальным чутьем узнаю́т тебя, те, кто еще не отчаялся:

– А, 35 и вдова. Есть ребенок. Давно одинока. Следит за собой, но что толку.

Это как в гору тележку толкать. Чуть зазевалась — и все, лишние пять килограмм, складка на подбородке и волосы грязные. Что же такого сделали люди в райском саду? За что так жестоко? Лучше сразу бы смерть в цвете лет, а не это вот.

Старость со стороны кажется милой. Вот взять мисс Стивенс…

***

– Ау? Где вы там?!

– Я иду!

Так и не переоделась. Плевать. Все равно это лучшая кофточка, юбка, чулки и прическа.

– Сейчас!

***

Макияж чуть поправить. Уборщица в офисе. Шанс кому-то понравится. Хотя этим странным в костюмах, изнемогающим сидя с восьми до пяти, ничего не понравится, если не выпьют. А как выпьют — держись. В канун Рождества вечернику устроили. Были все. Даже курьер, что вообще из другой организации. Нарядилась как дура. Думала — праздник же. А они нахватались бесплатного виски, и давай очаровывать. Бледные лица, испарина, запах плохих сигарет и язык заплетается. Господи, это мужчины? Да Джим в пятом классе выглядел лучше!

***

– Лили!..

– Да, иду!

Ну, пошла. До свидания душная комната, зеркало с женщиной в ее 35, здравствуй, Лили Мак Конхогрей, белокурая бестия, талия 40, бедра, ну 60, грудь — четвертый размер между прочим.

– Та-да!

– Вы обворожительны. Я в ваши годы такой не была, — мисс Стивенс сидит на диване, рядом клубки, что-то вяжет или делает вид.

– В мои годы? Ну да… — неприятная пауза.

До какого-то возраста время ползет, хочется все и быстрей, а потом хочется все остановить, но не выходит.

– Я поставила чайник. Вы извините, командую…

– Нет, ничего… О, как раз закипел!

Иногда за тебя вся вселенная. Или свиток закипевшего чайника.

***

Пили, молчали. О чем говорить одинокой старушке и одинокой вдове? О мужиках?

– Может, о мужиках поговорим?

Расхохотались. Минуту неплохо и снова неловкая пауза. Сын включил свою музыку, как он ее называет. Шум и крики.

– Ваш сын любит музыку?

– А это она?

Еще посмеялись. Так, ложка за ложкой, и исчерпаем все темы, вернемся в свои отдельные комнаты и умрем там одни.

– Вы тоже жалеете, что живете бессмысленно?

– Ну как же? А сын?

– Он же вырастет. Женится. Может, будет звонить. Иногда…

Больно, больно, не надо, пожалуйста. Молитва не помогала, и здесь не поможет. Молчи, улыбайся и проклинай эту суку.

– Ну иногда хочется нового…

– А чего?

***

И вот — разговор. Оказалось, что не готова к желаниям. Ну не болеть, ну что б Брайан учился нормально… И все? Лили Мак Конхогрей, ты же мечтала. Забыла? Забыла…

– Не знаю.

– И все? Вот смотрите — волшебная палочка, — мисс Стивенс вынула спицу:

– Можете взять, не укусит.

Взяла.

– Надо махнуть и загадать.

– Абракадабра… — махнула.

– Вы что?!

– Поздно, поздно! — воскликнула спица и сделала абракадабру.

***

– Входите.

Ворота распахнуты, сторож навеселе, за воротами сад земных удовольствий и какие-то люди.

– Ну?

– Я подумаю…

Где-то сидит мисс Стивенс, Брайан трескает сладости, завтра к восьми на работу, а потом в поликлинику, что-то кололо в боку, но не колет уже.

– Ну, подумали?

– Да.

***

Из знакомых земных удовольствий выбрала поговорить. Так давно по душам не говорила, что отвыкла. Последний раз в пятом классе, про Джима, с подругой, за школой. Сидели как взрослые, обсуждали парней, подруга пока теоретически, а Лили достала записку и говорит:

– Вот, от Джима.

– Да сама написала.

– Смотри.

Его почерком, кляксы и отпечаток мизинца как подпись.

– Ну да. Что он пишет…

– Отдай! Не тебе!

– Что тебе жалко?

***

А тут взрослые умные женщины, слушают, понимают тебя и говорят: вы все правильно сделали, Лили Мак Конхогрей. И на все вы.

– По мужу Мак Конхогрей?

– Что вы, стала бы я менять такую фамилию.

Мужу исполнилось двадцать, ей восемнадцать. Священник спросил: спали до свадьбы, и они покраснели. Какое. Даже не целовались.

– Могу записать на субботу. Фамилия?

– Мак Конхогрей, — пробормотала.

И как-то само повелось, Мак Конхогрей, да Мак Конхогрей, даже на свадьбе кричали:

– Горько, Мак Конхогреи!

Кто бы знал, чем закончится.

– Он хоть хороший? Не пьет?

Если бы пил и курил — я б потерпела.

– Он умер.

– Простите.

– Да ладно.

– Нет, не да ладно. Что вы чувствуете? Вас вообще интересуют мужчины? Хотя бы для секса?

Вдова в 25 – это опасно и весело. Столько желающих по-утешать. Выбирай хоть кого: холостые, женатые, толстые, тонкие, с образованием, без, на ночь, жениться серьезно, усыновить Брайан Мак Конхогрея, переехать в пентхауз у Лиффи, бросить все и прожить на Бермудах долго и счастливо. А вдова в 35 – это запах уныния. От него не отмыться.

– Уже не интересуют…

– А как вы справляетесь? Лесби?

– Чего?

***

В офисе слышала, пиджаки между собой обсуждали, как женщина с женщиной. Картинки смотрели в журнале. Там ничего, у одной неплохое белье. А в жизни видала одну. В пабе сидела и думала — к черту напиться и домой не пойти или доесть этот маффин и к сыну, наверно опять не сделал домашку и все разбросал, и подходит такая, с фигурой не то мужика с ожирением, не то непонятно кого, и говорит тонким голосом:

– Что скучаешь? — и прижимается.

***

– Фу! Я не лесби!

– Мы только спросили.

Они — это три пары внимательных глаз, длинные, стройные ноги, черные платья, духи, от которых легко и уютно, хорошие волосы. Эх, мне бы такой…

– Мы не имели в виду. Просто вы симпатичная, и без секса.

– Я симпатичная?

– А вы посмотрите…

Из зеркала, что возникло из воздуха, смотрела модель из журнала для женщин. То есть, не это 90-60-90, а утонченная женщина лет 30, с дорогим макияжем, прической, с загадочным взглядом. В белье.

– Я раздетая?!

– Что вы, это вам кажется!

Правда, одетая. Но белье ничего. Сколько стоит и где? Я бы взяла. Как раз отложила…

***

– Не абракадабра! Не абракадабра! Отмена! Отдайте немедленно!

– Нате…

Вкус у реальности какой-то картонный.

– Выплюньте!

– Тьфу! Что это?

– Мама, ты мой альбом забрала и откусила…

– Какой твой альбом?

– Мама! Что вы с ней сделали?

– Я — ничего. Сцапала палочку и давай ей махать! «Абракадабра…» Ой, черт!

– Мисс Стивенс, куда вы!

Соседка растаяла. Осталось вязание, кусок Look at Yourself, что я откусила и Брайн растерянный.

– Спокойной, сынок… Это тебе показалось…

– Мне показалось, что ты забрала мой альбом Uray Hip и откусила кусок? Или что мисс Стивенс растаяла?

– Брайан, не надо дерзить…

– Мама, мама… Кто из нас взрослый? — ушел, хлопнул дверью. Постой-ка. Кто из нас?

Вышла на улицу. Нервы. Где спички. Вот. А сигареты?

Приятной наружности молодой человек остановился и протянул сигареты:

– Вы курите?

– Да…

– Ну, курите.

Неловко достала из пачки и прикурила. Какая же дрянь! Молодой человек смотрел с удовольствием, как я морщилась, но курила.

– Давайте, давайте. Еще одну?

– Смерть! Где ты, сволочь?! – донеслось из переулка. Там у нас паб, все время орут.

– Да иду я, иду! — отозвался молодой человек:

– Извините, дела.

– До свидания, — пробормотала растерянно.

– Смело, — заметил и ушел в переулок.

А сигарета исчезла. Так холодно. В чем это я… И накрашена. Шлюха… Остановилась машина. Посигналил шофер.

– Ну чего еще! — закричали из дома напротив:

– Устроили тут!

Шофер улыбнулся:

– Соседи? Я понимаю. Садитесь…

Так холодно.

– Ладно.

В машине тепло, квакает радио, в розовом свете маленькой лампочки все кажется мягкими и кожаным.

– Кожа. В салоне сказали, что пластик дешевле, но я настоял. Один раз живем, так ведь?

– Да… А куда мы?

– Не знаю. Это же ваша машина…

– Моя? Настоящая?

– Странный вопрос. Вы наверно устали? Там за дверкой коньяк и посуда. Располагайтесь, я плед постелил…

Ехать и ехать. Слились огоньки, улицы, загород, горы, дороги в один серый фильм за окном, а у нас коньячок, уютное радио, надежный водитель, который не подведет, и плед постелил. Молодец…

– А скажите, а вы холостой?

– Вы смешная. Вы же знаете.

– Да?..

Коньячок буль-буль-буль для просветления, просветление не наступает, рассвет, что-то волнуется…

– Море?

– Атлантика…

– Я вот люблю океан…

– Ну конечно…

– Мне показалось или вы это саркастически?

– Что вы, миссис Мак Конхогрей, ни за что! Я же ваш.

– Кто?

Остановились. Мотор замолчал, радио вяло мурлыкало на аккумуляторе. Вышел водитель, открыл пассажирскую дверь:

– Выходите, приехали.

У него по лицу…

– Вы, что, плачете?

– Нет…

– Вы мне врете?

– Идите, не мучайте.

Ладно. От коньяка легкость необыкновенная в жестах, в поступках. Поцеловала, пошла, каблуки так подводят на этой неровной дороге. Асфальт весь изрыт. У океана всегда так.

***

Ступеньки куда-то…

– Ой!

– Мэм, осторожней…

– А, еще молодой человек…

– Мэм, в ваши годы…

– А вы хам…

– Мэм, виноват! Мэм, вашу руку. Трап очень скользкий…

Туман растворяется в воздухе, и воздух становится ядом. Задыхаешься от расставания. Там на огрызке земли видно автомобиль и фигурку. Такую нелепую в таких обстоятельствах.

Здесь, на мостике кроме меня — никого. Непорядок.

– Где вахтенный, — в переговорную трубку.

– Мэм, он спешит…

– Распустились. Машины на малый! Идем в поворот!

– Мэм, есть, мэм!

Постучались. С подносом запыхавшийся вахтенный.

– Завтрак, мэм.

– Завтрак? А кто у штурвала?

– Вы, капитан…

***

Долго-долго и далеко-далеко. Если нет цели — то океан. Он готов предоставить кругосветное плавание, у него брат индийский и тихий. Можно крутить, пока не утонешь. И вроде бы жизнь, где ты выбираешь, и ты капитан, и команда не ропщет, и когда надоест, можно просто кингстоны открыть и ко дну, но как-то глупо. Такой экипаж, такие машины, корабль с иголочки. А капитан не с иголочки.

В зеркало смотрит тридцатипятилетняя женщина, в складках возраста и образа жизни. В правом мешке под глазами — неуверенный брак, что не справился и убежал, в левом мешке под глазами — двадцать лет затяжного сражения с пьянством и поиском смысла. Не победили меня. Я капитан. Я управляю железной коробочкой в тридцать пять тысяч тонн водоизмещения, с двумя паровыми котлами, командой в дюжину ловких невидимых бестий, с одной стороны. А с другой стороны — мы железная вошь на животе океана, которому сто́ит почувствовать зуд и почесаться, и все. Так бодрит.

Это — смысл? Это глупо, но хоть что-то. А вообще, что мы как несвободные? Мы… Ощутила всю мощь двух паровых и дюжины бестий.

– Вахтенный!

– Мэм?

– Карту!

– Мэм, а какую?

– Неси все, что есть!

– Магелланов пролив, озер Длинное, бухта Рик свюр до Конух… Это что?

– Это карты, мэм…

– А океана?

– Которого, мэм?

– Этого! Черт!

У невидимой бестии искры в глазах. Кажется, вахтенный ждет продолжения.

– Черт, черт, черт!

За вахтенным дверь в коридор. Там команда. Одиннадцать бестий. Все как на подбор. У всех искры.

– Черт, черт!

У корабля что-то икает в машинном. Он содрогается, из трубы извергается пламя, волны волнуются раз, два, три, а чело горизонта нахмурилось.

– Есть, капитан — неизвестно к чему рявкнул вахтенный.

– Поворачивай к черту!

– Кто, я? А вы, капитан?

– А я посмотрю…

***

Все корабли приплывают сюда умирать. У Манилы опасная слава порта всех морей и кладбища всех кораблей. На каждой махине стоит порт приписки — Манила. Когда-нибудь все корабли объединятся, взбунтуются и уничтожат Манилу. И наступит бессмертие для кораблей.

***

А пока — порт Манилы. Наши тридцать пять тонн измещения прикованы цепью ко дну, канатами к пирсу, трапом к земле. У невидимых бестий — отпуск на берег. У меня — выходной. Форма лоснится от ощущения важности формы. Содержание ждет неизвестного, что сотворит с ней известное.

Женщина и одиночество. Форма и содержание. Какой еще смесью можно взорвать этот мир и создать на обломках другое и/или погибнуть?

Ночь. По Маниле проехался шторм. Люди, мусор и псы забились в свои закутки и собираются спать. Я ас видом на океан на скамейке. В руке сигарета, бутылка, ни то ни другое не вызывает желания.

– Что, прикурить? — молодой человек приятной наружности.

– Ну да, прикурить.

– Вот, держите. Как тридцать пять?

– В смысле? А! Ничего, живу помаленечку…

– Жаль. Время уходит.

– Эй, смерть! Где ты, черт?!

– Да иду я, иду! Извините, дела…— и пропал.

Сигарета истлела непокурившись. Бутылка пустая. Сама по себе.

***

На скамейке в Версале, как в спальне в музее — неуютно и холодно. Надо вставать идти в это чертов дворец. Подниматься по лестнице, слушать бредни лакеев за стенкой. Кто так строил? Французы. И зачем я осталась красиво стареть за дворец и приличные деньги? Что мне деньги?

– Тлен, — отвечают из лужи, в которую надо ступить и идти во дворец. Так не хочется. Надо.

***

Это надо — как гильотина, в момент, когда нож уже падает, и надо успеть задохнуться от гнева — за что, и запомнить таким этот мир. Несправедливым и жалким. Надо нести до конца этот крест. Надо не думать, что крест самодельный. Так легче.

Пришли. Слышно топот. Возбужденные люди. Для них это праздник. Что свадьба, что казнь королевы.

– Антуанета, вставай! Мы пришли! — словно гимн. Последний лакей испуганно держит платье для казни:

– Я приготовил вам, моя королева.

– Беги, я сама.

Убежал через окно. Он же не виноват, он же за деньги, а я что? Глупо родиться в королевском роду во Франции в тыщу семьсот черти каком, и погибнуть на гильотине. А не глупо родится когда угодно и потом умереть тысячью способов? Чем отличается?

– Смерть! — ворвались, с факелами, веревками, пьяными лицами, в треуголках и рваных камзолах. Один прикоснулся к руке и захотел. Другой взволновался Рембрандтом в простенке. Третий увидел Версаль из окна и проникся симметрией. Четвертый улегся в кровать и, наконец, отдохнул от многолетнего рабства. Пятый накинул на шею веревку:

– Пошли.

Он же должен. Как я.

***

Человек не помещается на эшафоте. И эшафоту не очень-то нравится то, что его ждет, он из дерева, юной бретонской сосны, пахнет медом и клевером, месяц назад эта сосна видела море и мечтала о путешествиях, а теперь на ней будет кровь, остывающий труп, сотни ног будут топтаться, чтоб увидеть отдельно лицо королевы, отдельно ее декольте, и удивиться — обычная женина. Такой бы рожать, ссориться с мужем, красиво стареть.

– А теперь приглашается гражданка Мария Антуанета! Сама королева, дамы и господа!

Ареопаг вдохновился. Вчера был военный министр, скучный толстяк, а сегодня сама королева. Тоска. Как в театре стареющей приме снова на выход. Уже без огня, уже тысячный раз толстый Ромео будет кричать глуховатой Джульетте на балконе из картона и палок:

– О, если бы боги нас слышали!

Мне лучше. Сейчас это кончится. Приятной наружности молодой человек галантно подвинулся, чтоб пропустить. Улыбнулся:

– Ну как тридцать пять?

– Смерть, смерть, смерть, — скандировал ареопаг.

– Да прошли, не заметила.

– Как вы правы, время летит. Но можно замедлить. Сейчас… Вот вам трубочка. Пару затяжек…

По лестнице медленно вверх. Королева идет. Все почтительно замерли. Трубка в зубах, удивительный взгляд на тысячу лье, руки машут приветствие, ноги топчут сосну, что мечтала о путешествиях, лезвие ждет, все готово отсечь до от после, а время так медленно, так с наслаждением, будто прощаясь, целует тебя яркими видами, новыми чувствами, свежим дыханием осени, что так идет к тридцати с половиной.

***

– Отрубили, и что?

Я скатилась в канаву. Помимо меня тут еще голова, с сигаретой.

– Не больно.

– Естественно. Это же смерть. Ну, пошли?

– Я не могу.

– Почему?

– Я голова.

– Все мы такие. Пошли.

А действительно. В прошлой жизни, до смерти, где была я? Не скажешь — в ноге или в жопе. Я голова.

– Ну, пошли.

А здесь это просто. Какое-то тело, куда-то летим, перебирая ногами.

– Мы голые? Я вот голая.

– А, одежда… Ну, придумай чего-нибудь. Ты ж голова.

В темноте — огонек сигареты и профиль, с которым летим. В принципе — по фиг, что голая. Спортивный костюм Аддидас, Брайан просил на физкультуру носить, но дорого. Даже стыдно, какая же мать купит себе и не купит ребенку.

– Ты не купила. Ты придумала.

– А?

– Я так-то мысли читаю.

– А я?

– Если хочешь.

Не знаю. Когда иногда заходит соседа мисс Стивенс и смотрит с такими непонятным лицом, рада, что не читаю.

– Нет, не хочу.

– Прилетели. Сюда.

Ускорение падения вжало в площадку. Чего в нем свободного?

– Свет! — крикнул кто-то. Защелкала лампочка, пытаясь включится.

– Я говорила — пора заменить? Говорила?!

– Простите…

Диалог прерывается вспышками света и щелчками. Мы сидим на кортах, так нас вжало в площадку. Я в спортивном костюме, мужик с сигаретой, в рубашке навыпуск и шортах.

– Не холодно? — спросила его.

– Не, нормально. У нас там зима, а так хочется лета.

«У нас». У мужика дрогнули гласные.

– Вы скучаете? Ну, по Земле?

– Да не очень. У нас там расстрел, дали вот напоследок покурить…

У на сигарете написано: «беречь от детей, курение убивает».

– Марка такая…

– Да это я выдумал. Мы же умерли.

Свет наконец-то определился. Светло. Кошка на стуле, у неё под хвостом что-то чешется и она умывается. Застали врасплох.

– Извините, минуту… — закончила:

– Да, вы умерли. Видите свет? Идите туда.

Мы на корточках. Свет — это лампочка, что так долго решала, светить ли ей. Голос, с кем кошка ругалась — мышка у выключателя.

– Ну, что смотрите? Удивлены? Думали, тут вам черти и ангелы? Идите, идите…

Поднялись в полный рост. Кошка и мышка стали совсем кошкой и мышкой.

Мужик:

– Ну-ка, брысь.

Кошка:

– Ш-ш.

Мужик:

– Пошипи мне, пошла! — выгнал со стула и сел:

– О, наконец-то. В вагоне стояли, на расстреле стояли, хоть посидеть.

– А чего у вас там? Революция?

– Да черт их поймет. Одни убивают других… А ты — королева?

Я в Аддидас.

– А вы как догадались?

– А ты посмотри на себя. Вон там зеркало…

Я сияю. Буквально. Сквозь Адидас видно тело. Могла бы не одеваться.

– Ну да. Мария Антуанета. 18 век.

– Ну и как тебе жить?

– Да не очень. Какие-то странные воспоминания, много возни по поддержанию жизни, несколько милых моментов…

– И все? — кошка сидела в углу, дулась, дулась и ворвалась:

– Это все?! Да я бы жила, я бы такое!..

Мышь поддержала. Она бы тоже такое!

– И что бы ты сделала? — возник молодой человек приятной наружности, из ничего, но это не удивляет, мы же умерли.

Кошка смутилась:

– Да я ничего… Я просто так…

– Нет уж скажи, — молодой человек приятной наружности явно благожелателен к кошке, а кошка боится его.

– Ну там котят родила… — и так лапкой. Стесняется.

Мышке тоже не терпится что-то сказать, и она тянет лапку. Так мило.

– Ну а ты чтобы сделала?

Мышь:

– Я бы, я бы…

И тут гаснет лапочка. В темноте слышно мышь:

– Я бы просто жила…

***

Просыпалась, вставала, чистила зубы, варила бы кофе, мазала булочку маслом и джемом, шла на крыльцо, садилась на мокрую лавку и смотрела, как солнце и море играют в пятнашки. Кормила бы чаек, бродила по узким тропинкам между кустов можжевельника, купалась в холодной соленой воде, рисовала бы мелом на камне, кидала бы палки волнам, чтоб они приносили, дружила бы с кошкой соседей, а с соседями нет, ела бы рыбу, которую сама бы солила, ходила бы в паб напиваться и петь на обратном пути. Зевала бы подругу, любовника, хобби, библиотеку и бар. Надо красиво стареть.

А не так. Умирать в 35 – глупо, пошло и несправедливо. Ты еще хороша, и непривычное тело готово бежать, соблазнять, танцевать, петь и трахаться, и не может. Большая больная собака. Глупое, глупое. Жалко его. У меня вот душа. А у него что?

В доме просторно, сюда поместятся мужчина, с которым я так и не встретилась, трое детей, которых я так и не родила, внуки, которых не будет и я. Я одна. До края кровати ползти очень долго и незачем, так как не хочется пить, по нужде или сказать что-то важное тем, кто дорог. Ворваться в соседнюю комнату и воскликнуть:

-А знаете что?!

И все:

– Что?

– А давайте!..

И все:

– А давайте!..

Откуда я знаю, что это здорово? Я никогда не была в отношениях.

Доктор сказал: мне осталась неделя. Скорей бы. Невыносимо жалеть об упущенном. Невыносимо хотеть жить не так, когда у тебя только неделя. Бог бы, наверное, смог. Он и смог…

Постучались.

– Да, доктор…

– А это не он, — молодой человек приятной наружности:

– Здрасте…

– Вы кто?

– Так невежливо. Смерть, к вашим услугам.

– Мне неделя еще…

– Я не за этим. Хотите пожить по-другому?

– Зачем? То есть, за что? То есть как?

– Три вопроса. Запомните их. Пригодится. Хотите?

– О, да!

***

И, конечно, там будет Мак Конхогрей! Славный парень среди славных парней, но какой-то особенный. С ним хочется жить, а с другими — ну мажет потрахаться и разбежаться.

– Ну, Ив, как тебе?

У подруги отличное тело, но она не позволит себе такое белье. Я позволяю.

– Прекрасно! Почем?

– Тебе не купить, Ив.

– Ну ты и сволочь, подруга!

– Да ладно, шучу. Накопишь и купишь…

– Я убью тебя, Лили Монтана!

Хохочем, упали в кровать. Младший брат пубертатного возраста заглянул, обомлел и получил свою детскую травму. А мы молодые здоровые бестии, мы богини земной красоты, мы полураздеты и веселы, собираемся на вечеринку, где будут все, и запретное что-то, что Майк Мак Конхогрей обещал принести и научить, как курить. Он король вечеринок. Я— королева.

***

– Пошли?

За дверью кричал Uray Hip о любви к своей Джулии.

– Даже страшно…

– Пошли!

Лава лампы и свечи. Портрет Джимми Хендрикса маслом. Будда и Шива. Кастанеда и Кант. Распятие, свастика. Мао на русском, плакаты от пола до потолка, стеклянная штука, которую передают, чтобы вдыхать из нее. Uray Hip, Look at Yourself. Только что вышел.

– Новый альбом. Будешь?

– А что это?

– Бонг. Попробуй, понравится…

Бонг, и мы Майклом на улице, возле сарая целуемся. Банг — мы в постели, и делаем странное. Майкл первый раз, я первый раз, не особенно нравится, но интересно, что будет дальше.

– И все?

– Вроде да.

– Мы это сделали!

Мы! Ради этого столько усилий, дорогое белье, вечеринка, марихуана.

– Мы — мы?

– Ну конечно.

***

За свадьбу — родители Майкла, а мои — за венчание. Мы современные люди, и не против всего. Это Ирландия, семидесятые, длинные юбки и клеш, пить не в моде, в моде хорошая музыка, лава-лампы и секс. Много секса.

***

Но не у нас. Утром тошнит, днем Майкл на работе, а вечером смотришь в глаза человека, которому отдаешь годы жизни, а там ничего, ради чего отдавать. Даже страшно.

– Беременность протекает нормально, — сказали в больнице:

– А как ваша личная жизнь?

– А вас не касается! — хлопнула дверью, ревела в трамвае и утешалась, что это беременность.

Майкл на работе, у них совещание, Майкл на работе, аврал, на работе в субботу и воскресение, дома гора немытой посуды, крошки отчаяния колют в постели, и вид из окна отвратительный.

Появилась соседка, мисс Стивенс. Ходила под окнами, а потом постучалась:

– А, здрасте.

– Ну, здрасте.

– Я ваша соседка.

– Да что вы.

– Мы только приехали. С кошкой. Вот кошка.

– Ну, заходите.

И подружись. Не то чтобы, но хоть какая живая душа.

***

– И она говорит: «Вы так разведётесь. Давай, что-то делай». А я говорю: «А что делать-то? Пятый месяц уже».

Майкл молчал. Я стояла с половником над плитой и варила какую-то дрянь в оставшейся чистой кастрюле.

– А ты как считаешь?

Майкл молчал. Стало смешно. Значит, вот так все кончается?

– Лучше б я умер. Прости.

***

– Это все, что ты можешь сказать?

– Ну, извините. Я нейросеть, а не гадалка какая-то.

Сука! Хочется швырнуть смартфон в стену, но жалко. Только купила, только открыла аккаунт в ChatGPT и спросила, что делать. Все-таки у нейросети моя биография, антропометрия и переписка в аккаунтах.

А ChatGPT:

– Займитесь собой, изучите язык, путешествуйте.

– Все?

– А что вы хотели? Я не гадалка какая-то.

Все-таки швырнула. Сотрудник салона так посмотрел. С уважением. На всякий предупредил:

– Это не по гарантии…

– И подумаешь!

Гордо пошла доживать, что там осталось от жизни. Мои 35, плюс 75 обеспеченной старости в лучшем Digital мире, где все улыбаются, а кто нет — тех не существует.

Улыбка сползла в прошлый вторник. В старом смартфоне булькнуло уведомление, я посмотрела, а там поздравляем — вам 35! И картинка от ChatGPT — я в 35. Бодро, в купальнике, в лазурные волны. Цифровой силикон, говорила соседка, мисс Стивенс, которая помнила время, когда силикон был настоящим. Умерла. Умный дом позвонил моему умному дому. Все же соседи, у них комьюнити умных домов. Спросил — что же делать, если хозяин лежит без движения на полу третий день? Не такой он и умный.

Ей было 110. Мне будет 110 через 75. Обязательный срок гарантирует общество тем, кто улыбается в социальных сетях. Наноботы и прочее лечит тело, душа в соцсетях, ей там здорово, судя по фотографиям, что ChatGPT генерирует исходя из истории поиска, антропометрии и биографии.

– Господи… Что же делать?

И тут же картинка — Господь простирает ладони и улыбается так широко, что страшно.

Я б не пошла за таким. Поменяла смартфон, а что толку? ChatGPT — не гадалка, да и все равно никто не звонит. Мисс Стивенс звонила, любила, чтобы все по старинке.

– Алле, а ты где?

– Я дома.

– Зайду?

– Ну конечно!

Было здорово. Эх.

***

– Заняться собой… Найти увлечение… Путешествовать…

Клик. Варианты билетов, подписок, подкасты и два приглашения замуж.

– Опять этот спам, извините, — Майкл, водитель мусоровоза, что дал свой смартфон, закурил и волновался. Чего волновался? Не украду же.

– Я старый сдала, а новый разгрохала. Это вы извините.

– Конечно, конечно, звоните, куда вам…

– Алле? — притворилась, что куда-то звоню:

– Это реальные люди?

– Алле? – Майкл поднял ладонь, будто это смартфон, и говорил с ней по громкой:

– Алле! Это реальные люди. Кто говорит?

– Лили Монтана. А кто вы реальные люди?

– Майкл Мак Конхогрей. Как дела, Лили Монтана?

– Очень плохо. У вас?

– Очень плохо без вас.

Показалось. Да не, он же мусорщик. Даже не инфлюенсер, а тех сторонятся, как сумасшедших. Ну что у него? Дом на окраине, одноэтажный, небось, с видом на Лиффи и настоящей собакой? Да, брр…

– Ну как, позвонили?

– Ну да. Это, спасибо, — пошла, содрогаясь от мысли, что мусорщик смотрит…

А без ChatGPT как-то грустно. Пришлось топать ножками в общественный центр, на допотопном лэптопе букать билеты, гостиницы, такси до аэропорта, тащится в такси и разглядывать пригород Дублина.

***

Кругосветный Райнэйр* – это долго, хреново и дорого. Неделею болталась, как в проруби что, задавала вопрос мисс Стивенс и не отвечала, и я вот не знаю, как, что и зачем. Отели, экскурсии, кухня разных народов, два пищевых отравления, опыт случайного секса, во всех легалайзах легально попробовать и понять, что похмелье все равно одинаково, что от виски, что наркотиков, запостить в сетях свои достижения и забыть поскорей. Травматический опыт. Соцсети напомнят, но лучшую сторону.

***

– Ну, как слетали? — мусорщик Майкл, вне расписания.

– Вы же по вторникам?

– Да я так. Заскочил… У меня вот, цветы, в палисаднике выросли. Не хотите?

– Хочу!

***

До икебаны не доросла, а вот гербарий могу. Тоже — хобби. Мисс Стивенс сказала, что их заставляли детьми. Будет опыт катарсиса прошлой и стремной истории и увлечение.

– Ну, ChatGPT, что ты скажешь?

А, я купила смартфон. Не быть же офлайн. GPT промолчал. Обновлялся.

– Ну ладно.

Гербарий — это же клей и альбом, Google знает, Google потом будет слать предложения клея, альбомов, Google — дурак, но еще существует.

– Винтажная вещь, — говорила соседка о Google мисс Стивенс.

Скучаю.

***

– В гербарий… — мусорщик Майкл притащил целый букет:

– Ну, как продвигается?

– Ну, ничего. Хотите зайти?

В умном доме сломалась автоматизация, и все лампочки словно взбесились.

– Наверно сломалось. Хотите, я выключу?

– Я сама. Умный дом, ну-ка, выключи! Эй, я тебе говорю?

Хоть бы что.

– Да я выключу так.

Все же рукастый мужчина. Сам нашел, где включается прямо руками. А я и не знала.

***

Темно. Проживи даже тысячу лет — не станет светлее. Я, наверно, год проживу. Мне уже 35, а у нас это много. Я разумная форма полипа, на девятой планете от нашей звезды. Все, что я осознала — мне 35, я разумная форма полипа на девятой планете от нашей звезды. Цифру девять я запишу на скале. Потомки прочтут. Это не смысл существования, но надо же как-то…

***

– О Господи! О Господи! — я держалась за спицу, как за спасательный круг и голосила.

Брайан с пластинкой Look at Yourself, мисс Стивенс с вязанием прижались к стене. В окно был видно, что дому бегут от соседей…

– В чем смысл, мисс Стивенс?! В чем смысл?!.

– Это вопрос не ко мне, миссис Мак Конхогрей…

– Мама!..

– Брайан, в чем смысл?!

Соседи стучались в окно, царапались в двери.

Появилась машина полиции. Пролетел самолет. Мы живем возле аэропорта. В чем смысл слова мы, аэропорта, соседей, полиции, Брайана, мисс Стивенс, меня?

Спица хрустнула, жизнь прекратилась.

***

– Вода? Да, вода…

Сердце колотится. Как тут темно.

– Осторожно, вино…

– Тут темно.

– А откройте глаза, сразу станет светло.

Сразу стало светло. Да, вино. Как я сразу не поняла. Неплохое. И чашка красивая…

– Жажда? Пейте еще, — молодой человек приятной наружности подлил из кувшина:

– Ну как?

– Очень… Вкусное…

– Да, говорят… А еще говорят, что вы ищете смысл.

– Я умерла?

– Это как посмотреть… Посмотрите…

Небольшой телевизор, картинка моргает, но разобрать, что я лежу на полу, и полицейский пытается реанимировать.

– Майкл, между прочим…

– Постойте… Постойте-ка… Так все еще?..

***

– Спицу, Лили… Спицу отдайте! — мисс Стивенс тянула из рук, Брайан придерживал, чтобы я не упала.

– Отдай… те! Вот так! Фух… Вы сильная… Еле отобрала. Кто так делает? «Абракадабра» и машет! Это вам не игрушки!

И ни соседей, ни полицейского Майкла, альбом Look at Yourself весь целый, и я ничего не кусала, не была королевой и разумным полипом. Я — это я.

***

Мисс Стивенс:

– Ну, что-то поняли?

Я:

– А должна была?

Мисс Стивенс:

– Наверное, поняли. Я тоже считаю, что мы не должны.

Я:

– А вы сами-то?..

Мисс Стивенс:

– Да вы что! Вы молодая, и то! Не-не-не… Я другим предлагаю попробовать…

Я:

– И много других?

Мисс Стивенс:

– Ну вы первая…

***

Смысл, любовь, откровение. Мы не должны, но хотим. Будьте готовы, встретиться с ними. Смерть — не оправдание быть не готовым. Жизнь — не оправдание быть не готовым. Будьте готовы. Пожалуйста.