– Привет! Я Дэн Лири, мы продолжаем наше вещание! Семь дней в неделю, 24 часа…

***

– До свидания…

Мы виновато молчали. Но мы не виноваты, что он одинок. Мы — усилитель, кассетная дека, микшерный пульт, микрофон и наушники.

И телефон. Он никогда никому не звонил. Мы же семь дней и 24 часа. И ему никто никогда не звонил. Мы вещали веселую музыку, мы обещали, что завтра будет еще веселей, мы украшали застолья, компании, пабы, а он пил свой чай и замызганной кружки, курил сигареты и слушал. Ведущий. Куда он нас вел, мы до сих пор не понимаем. Столько воды утекло за окном, а он приходил, уходил, но не менялся.

***

– Пойдем?

Он зажмурился, вообразил, что она в строгом синем пальто, из-под которого красная юбка как вызов, босая, ботинки в руке, и говорит сиплым голосом:

– Ну, скорее, пойдем!

Простудилась. Сколько раз говорил не ходить босиком, сколько раз зашнуровывал эти ботинки, потому что ей восемь и она не умеет.

– Пойдем?

Где-то отстала в развитии, а где-то обогнала, сама варит суп, моет посуду, прячет его сигареты, ругается, если он спит по ночам, а днем работает.

Нет, перепутал. С фантазией вечно так.

Переулок забит всяким мусором. Паб переезжал и оставил. Вон стул, на котором сидел много лет, вон удобное кресло, на которое местные не посягали, поскольку в нем раньше сидела она, забиралась с ногами и рисовала картинки, которые бармен вешал над стойкой, и алкоголики плакали — так хорошо. Вон стол, за которым они заключили пари — сделать радио и продержаться до лета. Спорили против бармена, который не верил, что ирландская музыка кому-то нужна. Двадцать фунтов. Он выиграл. Он. Никого не осталось.

– Пошли?

Кажется, стал забывать. У воображаемой дочери синие волосы и серёжки.

– Сережки? Серьезно?

– А что? В восемь лет многие девочки и носят.

– А волосы?

– Нравится? Цвет — лондеколор. Соседка дала.

Ах, соседка. Невероятная женщина. Вечно выпятит грудь и сверкает глазами и говорит томным голосом:

– Лири! Я вас не понимаю! Почему вы один!

Будто бы дочери нет. А она щиплет за руку и шепчет:

– Давай, поцелуй ее? Что тебе стоит? Ты же умеешь. М-м, — и изображает.

Где научилась?

***

– Мужчина, вы не поможете?

Женщина, стол, на какой-то этаж, и банкнота, которую женщине жалко давать, и хотелось отделаться чаем, но он не согласился и вышел.

И вот уже дома. Если место, где спят — это дом. Это дом. Здесь уборная, душ, стол на кухне, скрипучий диван, на который никто не садится, потому что хозяйки нет дома, а это ее.

***

– Где хозяйка? – прогавкал будильник. Когда-то его заводил, и просил позвонить в шесть часов, когда все еще спят, а радио — нет.

– Я не знаю.

Не врал. Будильник не знает воображаемой жизни, а настоящую Полли похитили, как сказали в полиции. Очень давно. Ему было тридцать. А теперь пятьдесят и давление, доктор сказал.

Все говорят, он говорит, он Дэн Лири, ди джей на LiveIreland из Дублина, семь дней в неделю и 24 часа непрерывного счастья с ирландским акцентом, король вечеринок и пабов.

***

– Пора.

Поселиться, матрац, простыни, валик одеяла под голову, все на полу, рядом с диваном.

Пора.

– Закрывайте глаза. Кто не спрятался – я не виновата! – и ночь входит в комнату. Ню*, по привычке.

– Забыла, мне пятьдесят?

– Ну что? Ты же мужчина.

У них был роман, с восемнадцати до тридцати, но как дочка пропала, роман сам собою угас. Но по-прежнему ходит. Сидит в изголовье, гладит по волосам, напевает.

– Окно не закрыл. Вот как продует!

У Полли, сказали, ворчливый характер. Вся в маму. С чего вдруг решили? Мама Полли ушла, оставив корзинку с ребенком, запиской «Побереги восклицательный знак» на пороге. Как мог, так берег. Не уберёг. И записка — его обвинение.

– Полли, ложись. Не продует.

– Сквозняк.

– Ночь, не лезь.

– Это грубо.

– И ты заодно?

Проговорили. Будильник молчал, но рвался к шести.

– Хватит уже! Ты собираешься спать?!

– Так уже утро.

– Так уже утро! А ты не ложился!

– Я же лежал.

– И работа! С кем ты болтал?!

Не объяснить, как увлекательно жить. Хоть бы и ночью. Хоть и с ночью и с воображаемой дочерью.

***

Утро встречало рассветом. А нет, не ему. Где-то над Уиклоу щурилось свету:

– Спасибо, спасибо, не стоило.

Солнце хотело обнять целый мир, мир еще спал, только он шел по улице, мимо булочной. Пахло корицей. Сквозь жалюзи прямо сочилось.

– Хотите?

– Ой, блин!

Испугала соседка. Это ее запах корицы и жалюзи. Ее предприятие.

– Да.

– Заходите.

– Спешу.

А куда он спешит? Автомат включит джингл в половине седьмого, кассета перемотается, будет Алтан*, а потом грустный Кристи*, но в восемь О’Коннор рванет Фогги Дью, потому что пора на работу и просыпаться. Или наоборот.

– Заходите?

Соседка готова любые подходы использовать, чтобы его заманить на чашку на кофе, на суп, на занавески повесить, а то высоко, а у них потолки 10 футов.

«У них…» Это корица так действует.

– Ну?

– Хорошо.

Это чай с молоком или чай в молоке? Это сахар на булочке или булочка в сахаре? Это вырез, или надето на голое тело?

– Простите. Пуговки долго не держатся. Нитки ни к черту.

***

Давно, много лет до ирландского радио, он был молод и глуп и женщинам был интересен. Порхал от цветка до цветка. И допорхался.

В корзинке ничто не выдавало хозяйку, кроме ребенка. Ребенок пищал и смотрел убедительно:

– Папа.

А дети не врут. Допорхался. Ну что ж. Пора принимать на себя обязательства.

И соседка тогда помогла. Самой восемнадцать, но взяла в библиотеке пособие, как и что делать с младенцами. Первые дни с ней спала. Полли назвала. Он согласился. Он совершил благодарный порыв и устранился. Как мотылек. Но потом у соседки случилась какая-то драма. Она уезжала, надолго, оставив кучу инструкций, запасы подгузников, корм для ребенка, как его называл, поскольку название не выговаривал.

***

– Смесь разводить из расчета…

– Надолго уедешь?

– Не знаю. Там плохо все.

Где, с кем, как соседку зовут, он тогда не запомнил, а после и не вспоминал.

Научился кормить из бутылочки, спать с перерывами, носить за спиной на работу как индейская женщина, пожинать знаки внимания женщин коллег, которые делали все, чтобы ребенку было комфортно. Даже начальник сказал:

– Молодец. Феминист, — и зарплату поднял.

Не помогло. Поспорил с барменом, уволился, сделал LiveIreland из Дублина, дочь потерял из-за него. Лучше бы. Лучше бы, лучше бы.

– Эй? Как тебе булочки?

«Ты», вырез ниже, голос ниже, придвинулась. Та, в восемнадцать, была много скромнее.

– Послушай, я вот что хотел…

Не успел. Постучались в окно — открывайте, семь без пяти.

Вот же черт, опоздал! Побежал, не допив, на ходу доедая отличную булочку.

***

Радио ждет. Радио может годами молчать, пока кнопку не включишь, и сразу, с полслова:

– Привет! Это Дэн Лири, и мы начинаем с Шинейд!

Фогги Дью будто бы раздражена. Ей почетное место — будильником. Но ей хотелось звучать после ужина, к виски, когда ветераны лелеют свои воспоминания, а молодежь их почтительно слушает. У Фогги Дью свое представление истории. Ей лучше правду не знать.

Начинаем. Поехали.

Восемь пятнадцать. Сходить за сигаретами, пока Кристи Мур ноет с волынкой о чем-то таком. 9.15. Сходить в туалет, пока новости от РТЕ*, по обмену. LiveIreland из Дублина — новости от РТЕ в 9.15 и в шесть вечера, а РТЕ — помещение даром. 10.15. Музыка, чтобы не отвлекать. Донегол, Коннемара, и Кэрри, лучшие пьяные песни, которые сочинены, чтоб веселить, а теперь понукают несчастных сотрудников офисов через наушники, кнопки жать.

Полдень. Обед. Хорошо бы пойти и съесть суп. В пабе сделают, если попросишь.

– А паба и нет, — неприятным открытием поделился прохожий. И так очевидно. Табличка To Let, осиротевший бармен курит окурок до фильтра, пиная ногой дверь на замке:

– Открывайте! Суки!

Над пабом, на втором этаже из окна сморит мальчишка.

– Эй, мальчик, ты не видел. Кто это сделал?

– Пошел ты, захлопнул окно.

– А кто это сделал?

– Откуда я знаю! Пойдем, что ли, выпьем?

– Куда?

Взяли бутылку и напились на радиостанции. Пели в эфир непристойные песни, и одна позвонили и спросила по телефону баритона с такой хрипотцой. А это бармен.

Дали. Бармен смеялся и все повторял:

– Да, да, да…

Все у него хорошо. Видел в такси на светофоре. Обнимется с женщиной. Счастлив. Говорил, что паб купили американцы и пока суд да дело – в аренду сдают. Никто не посмел из района, а тех, что посмели — побили. Так и стоит на замке и табличка To Let. Внутри кто-то возится. Может ремонт, может, лутеры. Мебель вынесли. Их переулок перегородили. Хотя бы машины не ездят.

– Обед!

Воспоминания воспоминаниями, но обед. На углу есть кебаб с грустным турком и курицей, и непонятно, что лучше. Взял колу на всякий.

***

– Нельзя написать так!

– А как?

У бармена смущение. Он то сказал, что так не подходит, а как — не придумал.

– Ну это… Пиши.

Смелый парень.

– Пишу.

«В полицию города Дублина…»

– А если она не из Дублина?

– Там самые главные.

«Официальный запрос».

Через неделю, как ни странно, ответили. В паб, потому что оттуда отправили.

«Сим удовлетворяется, что образец не совпадает ни с одним образцом почерка в базе полиции Дублина».

– Я говорил, надо не Дублина.

– Ну, напиши — всей Ирландии. Или мира…

– Куда уж.

Записка. Что они приложили, вернулась в конверте полиции. Как будто еще раз подбросили Полли. На свет посмотрел. Ничего.Только буквы. «Побереги»

***

А как же о ней не заботится? Спит в импровизированной люльке около кассы. Пьяницы тише бубнят, курят на улице.

– Дети – ответственность, — заявил инспектирующий Гиннесса и поставил печать без проверки*.

– Спасибо!

– Ее благодари. Вы бы ее не таскали по пабам. Мужчины…

– Да мы не пара!

– И то слава Богу. Без матери?

– Да.

– Умерла?

– Я не знаю.

– Держи, — и дал сотню.

Купили на выпускной самое лучшее платье, какое себе представляли.

Продавщица спросила:

– Точно этот размер?

– Ну она вот такая пока…

– Вы не пара? Сколько лет девочке?

– Восемь…

– Восемь лет?! Выпускной?

– Восемь месяцев… И мы не пара!

На улице взялись за руки. Прихожих смущало. А не хер.

Полли понравилось. Бирку сжевала.

– Еще без зубов, а уже…

– Ей невредно?

– Не знаю. Смотри, улыбаются.

– Вы еще поцелуйтесь, родители…

– На хер пошел! Но действительно, бабу тебе надо бы…

***

Это просто сказать, и так нелегко, когда ты холост, тридцатилетний, с ребенком. Соседка уехала, и да вряд ли соседка подходит. Еще молода. А ему бы постарше. С ребенком непросто, абы какой не довершишь. И как на подбор – молодые.

Ты же на радио? Да! Я узнала твой голос!

На голос клюют. Ориентация, что ли, испортилась. Что там в ушах у них?

***

– Эрогенные зоны. Серьезно. Я вот одной говорю серьезные вещи, а она улыбается и раскраснелась как дура.

– А чего это – зоны?

– Старик. Ты вообще, ты хоть знаешь, что делают с женщиной?

Только в кино. Специально ходил на старинные фильмы, где поцелуй крупным планом, и старался запомнить. Вдруг подвернется Грейс Келли, или Одри, или О’Хара. Хотя не О’Хара.

– Да знаю я!

– Ладно.

***

Прошлое восемь лет. У LiveIreland из Дублина выросли рейтинги. Бармен пережил бракоразводный процесс. Паб покрасили красным снаружи и зеленым внутри. Полли выросла.

– Ну, завтра в школу?

– Ага.

– Не боишься?

Чего?

У девчонки, что выросла в пабе, на радио, в компании сильных мужчин и их женщин, не может быть страха.

– Завтра эфир с Томом Хенксом. Утром. Сама доберешься?

– Конечно!

– Смотри, ту по Парнелл четыре квартала, во двор, чрез дырку в ограде и школа. Вопросы?

– А при чем тут Том Хэнкс?

***

Удивительный этот Том Хэнкс. Отвечал на звонки, подпевал Фогги Дью, дал автограф бармену, который спросил втихаря: это кто? предложил подвезти на лимузине до школы, и подождать, чтобы Полли потом покаталась.

Пролез через дырку в заборе, кругом обошел – все закрыто. Табличка «ремонт» и достаточно старая. Окна в пыли изнутри.

– Извините. Это же школа?

– Когда-то была. Как затеяли этот ремонт, так и нету конца…

– Извините…

Куда он завез, это чертов Том Хэнкс! Тут проехать четыре квартала по Парнелл, налево во двор, через дырку в заборе!

– Ну где твоя дочка?

– Куда ты завез?!

– Воу-воу-воу!

Эти американцы действительно предприимчивы. Девочку в платье из красного шелка, в синем пальто, потому что сентябрь и может быть зябко, в ботинках на босую ногу, потому что ей нравится так, вышли искать все отделения полиции Дублина. Хэнкс постарался. Ездили с ним на лимузине в такие места, где автомобили вообще не бывают. Лично подрался с охранником одного заведения, куда его не пускали под предлогом, что это для молодёжи.

– А мы – молодежь!

– Вы Том Хэнкс. Не мешайте проходу.

– Ах, так! – и так врезал.

Пока суд да дело, прокрался и посмотрел. Нет, не та молодежь. Юноши, девушки и порошок. Полли нет и не может здесь быть. Ей зубной порошок-то не нравится, а уж порошок.

– Все пошли. Нет там ее.

– Погоди, я еще не закончил!

У Хэнкса разбито лицо, у охранника зуб еле держится и куртка разорвана.

– Хватит! Нам еще Полли искать!

– Нам? Извини…

***

Американцы. Никто не нашел его Полли. Он потерял свою Полли. Он – виновен.

Соседка вернулась из Коннемары. Совсем не узнать. Раздобрела, выросла в пятый размер то, что выросло, взгляд постарел, а может, стал жестким, что равнозначно для девушки. Сразу с порога:

– Где Полли? Что я пропустила?

– Да все…

***

Переспал с ней во сне, наяву избегал, старался не разговаривать, стыдно. И так бы дожить до конца этой жизни, и в той получить по заслугам, а тут еще эта соседка. Имя забыл. Не намеренно. Просто неважная информация. Записку из люльки в рамке поставил как напоминание, кто он такой.

***

У кебаба поганая опция – соус. Стоит задуматься – кап на штаны. Белый, жирный, вонючий. Обед завершен. Ждут на радио.

– Снова привет! Я Дэн Лири и это радио LiveIreland из Дублина! Мы начинаем отсчет до начала весны вместе с Энией*! Эй, Эния, начали!

Клэннед пел песню как парень и девушка мечтают, сколько у них будет детей, и кем они станут, когда вырастут.

Больно себе представлять, во что превратилась пропавшая девочка Полли. Скелет у маньяка в шкафу? А попроще? Встретила маму и уехала с ней далеко, к настоящей семье?

А попроще? Ушла, потому что какой он отец? Никакой…

***

До свидания, радио. Восемь часов. Автоматы меняют кассеты вместо него. Автоматы включат бодрый голос:

– Привет! Я Дэн Лири и это LiveIreland из Дублина. 

7 дней в неделю, 24 часа за него. Не пойдет. Больше так жить не пойдет.

– До свидания.

Кому он соврал? Автоматам?

Они виновато молчали. НО они невиноваты, что он одинок. Они – усилитель, кассетная дека, микшерный пульт, микрофон и наушники… И телефон.

***

Никогда никому не говорите – я быстро. Будет не так.

– Я на месяц. Дела. Справишься?

Полли такая, что жалко ее оставлять и на день. Но мама совсем разболелась, надо квартиру продать в Коннемаре, маму перевезти и лечит в лучшей клинике. Дорого? Да. Надо квартиру продать.

В Коннемаре по-прежнему скука, четыре мужчины спиваются от одиночества, женщины либо сварливы, либо стары, а она, вся такая из Дублина, в белом плаще с красным хлястиком, и у неё маникюр и прическа, чтобы мама сказала:

– А ты молодец, Анна-Мария.

Вот так у них заведено. Мама миссис Кавендиш, а дочка – Анна-Мария. Потому что учитель и ученик. И школа одна. В Коннемаре. Где четыре мужчины и старые склочные женщины и невозможно давать слабину в таком окружении.

***

Мама сказала:

– Привет, – таким слабым голосом, что стало страшно. И что теперь делать? Куда ее в Дублин? Здесь у нее каждая трещинка, вещь, родные могилы, а там?

Посетили родные могилы. Посмеялись над термином. Она же учитель литературы. Убрали у бабушки с дедушкой, постояли у брата, посмотрели на волны, как они роют песок, добираясь до кладбища. Как это бросишь?

– Поезжай. Я нормально. До лета поправлюсь, а там, глядишь, как нагряну! – закашлялась. Как же. Туберкулез не поправляется к лету.

Застряла. Надолго. Раз так, надо с пользой. Ремонт, в палисаднике рододендроны, на заднем дворе – беседку под крышей. Один из четырех мужиков пообещал, что поможет, взял деньги, надолго пропал и вернулся в наручниках.

– Дрался в общественном месте, – в машине сидел важный чин, судя по взгляду, рядом сидел виноватый в наручниках, за рулем – симпатичный без формы.

– А почему вы ко мне привезли?

– Это я попросил. Я же должен.

– И что? Как отдашь?

– Господа не займете?

Короче, трагикомедия. Вышла мама, отругала виновника, который когда-то был ее учеником, и позвала всех на чай.

Из Коннемары до Галувея четыре часа по мерзкой дороге, потому согласились.

Пока пили чай, симпатичный без формы внимательно слушал, как мам кашляет.

Вышел за Анной-Марией и на заднем дворе взял ее за руку. Симпатичный, конечно, но наглость.

– В полиции учат?

– Чему?

– Наглости?

– Я не полицейский.

– А, просто нахал?

– Я студент. Медицинский. Пульмонология. Терри – мой брат.

– Это все хорошо, но зачем же за руку? Понравилась?

– Да, то есть нет, то есть да.

– Определитесь.

– У вашей мамы…

– Я знаю…

– Не туберкулез. Есть такое заболевание. Его часто путают…

***

В общем, час операции, реабилитация месяц, и кашель прошел. Местный доктор уволился к чертовой матери, там обвораживать туберкулез. Симпатичный студент курса пульмонологии предложил Анне-Марии сердце и руку. Он старомодный. У мамы на свадьбе платье было лучше, чем у невесты. Четыре мужчины из Коннемары влюбились в нее прямо в церкви. А в пабе потом подрались. Брат жениха арестовал их за драку, но потом отпустил.

Первый выкидыш – летом, второй через год, третий на пасху. Родные могилы. Их стало больше. Дублин все дальше. У мужа горит диссертация. Пульмонология ждет в Барселоне на конференции, в Лондоне, на семинаре в Париже, на суаре для диссертантов, оставивших след в пульмонологи.

Мама стареет, естественно. Лучше ли ей? Говорит с несуществующим мужем, с братишкой, с другими родными, не узнает четырех мужиков, которые бросили пить из-за здоровья и посвежели. Говорит:

– Ты поправилась, Анна-Мария.

– Да, миссис Кавендиш.

– К доске. Что задавали?

– Отрывок из Гете.

Читала и плакала. «Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу…»

– Молодец. Оказалась. Запомни.

И как так? Была же красивая, стильная, в белом плаще, на каблучках, а теперь у угасающей мамы, три не рожденных ребенка, и муж на суаре?

Не вернулся. Письмо написал. Даже не стала читать. И так все понятно. Пульмонологини красивые. Видела на фотографии. Группа – девчонки, девчонки, и он там один.

Мама сказала, что мир – больше чем кажется. Мама сожгла вещи брата. Мама сказала, что этот мужчина стал бы убийцей, если бы вырос. Мама нашла каблуки, белый плащ, надела, вертелась у зеркала и говорила себе:

– В Дублине лучше. Каждый живет, где ему лучше. Долга не существует. Поехали?

– Мама! – отобрала, уложила в постель, много плакала. Не помогло.

Мама смеялась:

– Не плачь. Не трать свое время! Поезжай куда хочешь! И я…

***

– Не нашли… – виноватый начальник полиции, брат пульмонолога. Плешь, на висках серебро. Работа такая. Из Галувея три катера, две поисковых собаки из Дублина, волонтеры из Коннемаре и соседних поселков, сержанты, один капитан и начальник полиции. Виновато глядят. Анна-Мария держит в руках белый плащ, каблуки, кофту мамы. Прибой что-то шепчет, но нет переводчика.

– Вот еще что… Брат звонил…

– Хватит!

Хватит агенту процентов, хватит на Парнелл на первый этаж, где до этого был магазин, а она будет булочки печь. Хватит помнить. Без этого больно.

***

Вода все смывает. Гель сохраняет укладку. Тушь добавляет к ресницам, помада… Нет, лишнее. Грудь раздалась. Это все булочки. 42 попытка понравится снова. Она же понравилась юной, до брака и трех нерожденных детей, смерти мамы и булочной?

– Здравствуй.

– А, ты…

Не закрыто. Да и о кого? От худых новостей? Их уже не осталось.

– Поешь? Это суп.

– Наливай.

И себе.

Вместе ели и слушали радио LiveIreland из Дублина. Все, что осталось от жизни.

***

– Это вся моя жизнь!

У налоговой цель – отобрать, у гражданина – не дать, и полиция вроде бы за государство, но там же такие же люди. У их тоже налоги.

– Это ваше имущество, которое вы незаконно эксплуатировали в течение, – взгляд в недра пачки постановлений:

– Восемь лет и одиннадцать месяцев.

– Незаконно?! И что я нарушил?

– Закон.

У полиции кончилось курево, а до магазина идти три квартала, и надо идти их, поскольку они тоже слушают радио LiveIreland из Дублина и им нравится.

– Ну? Конфискуем или заплатите?

– Нет у меня.

– Забирайте!

А нет никого. У магазина сержант и рядовые сотрудники курят не торопясь, и осуждают налоговых приставов. Вот – демократия.

– Ладно.

Суббота. Палачу из налоговой тоже охота домой, к телевизору.

– Ладно. До понедельника. Если к полудню на счет не поступит…

***

Не поступило. На радио он попросил, и ему помогли. Незнакомые люди. По мелочи, фунт или два, кто-то печенье, кто-то открытку поддержки, даже котята в коробке. Бармен притащил:

Под дверью оставили. Люди…

– Спасибо.

– За это? Не надо. Вот тебе, – дал недостающее.

Вместе пошли и вручили в налоговой их палачу. И котят. Все взяла. Часто звонила в эфир, благодарила за кошек.

***

Прошло двадцать лет. Целая жизнь с того дня, как Полли нашлась, и целая смерть, как пропала. Пора что-то делать. Пора отпускать свое прошлое.

– Анна-Мария! – кажется, правильно вспомнил:

– Анна-Мария, открой!

Барабанил, и дождь за окном барабанил. У них на площадке окно. Когда-то курили, неловко молчали, у Анны-Марии горел именинный пирог, у него дома Полли в новом платье, с погремушкой, с барменом, другими друзьями, не понимает, что у нее именины и все это ради нее. Чтобы тогда не поцеловаться? Чтобы Анна-Мария не ездила к маме, чтоб Полли…

– Анна-Мария!

Друзья многозначительно хмыкнули, бармен подмигнул:

– Ну?

А он будто не понял. Не ну.

-Анна-Мария! Открой…

Тишина. Как и везде тишина. Что-то он упустил. Может, жизнь?

***

Подумала:

– Хватит!

Подумал:

– Черт с ним! Не хочет – не надо!

Надела зеленое платье, которое ей облегает что надо, и пошла на свидание. Какой-то позвал. Позвонил:

– Это пекарня?

– Ну да.

– Это Анна-Мария?

– А что вы хотели?

– Пригласить на свидание.

– Странно.

– Мне тоже.

Заинтриговал. Хоть что-то новое. Хватит тонуть в это хтони. Кх-х. Мошка попала. Да тьфу!

– Вы Анна-Мария?

– Простите. Я на вас наплевала…

– Я не заметил, пойдемте…

Куда он ведет? Коридоры и двери. Было бы страшно, но это полиция. Тут не спасешься.

— Сюда.

Сам сел у окна. Против света не видно лица.

– Родди Дойл, детектив.

– Очень приятно.

– Не врите. Я детектив.

– Это такое свидание?

– Нет. Это… – замялся.

***

Письмо поступило в полицию с почты. Казалось бы – что тут такого, но письмо принесли лично в руки и присовокупили:

– Вообще…

Мол, разбирайтесь, вы же полиция.

Адрес – Дублин, Анне-Марии, что живет на втором этаже в доме с зеленой крышей, может, с соседом, который мой папа, но это не точно. Письмо погуляло. Штемпели, штемпели, Дублин отправил обратно, в Коннемаре поставили штемпель, нет адресата, который отправил, отправили в Дублин, и чехарда началась. Новый почтовый начальник, романтик, приказал по инстанции срочно найти адресата, а рядовым почтальонам не улыбалось искать на втором этаже под зеленой крышей Анну-Марию.

– Вот, отправили к нам. Я детектив. Я – разобрался.

Приятный. И голос приятный. Любит хвалиться.

– Мы не стали звонить вам домой…

– Там нет телефона.

– Ну да. И чтобы не беспокоить возможного мужа соседа.

– Я не замужем.

– Как же? Я обнаружил в архивах свидетельство…

Да. Пульмонолог.

– Он не считается. Это было давно.

– Это было давно В Коннемаре. Кстати, отдайте письмо.

– Так. Отдайте письмо! Хватит этого!

***

Что?!

В чашке виски, чашка на блюдечке, блюдечко мелко дрожит в правой руке, в левой руке на бумаге такое написано, что остается одно:

– Что?!

«Не уверена, что это нужно, и очень надеюсь, что это письмо в пустоту, тем не менее. Вот. Я Полли Дэн Лири. Я оставила имя, фамилию выбрала, хотя у приемных родителей тоже красивая. Так и не научилась их называть папа и мама. Видимо, и не выйдет уже. Что ж, Анна-Мария. Все, что мне рассказали о тебе в Коннемаре, оставляет надежду, что ты поймешь. Я готовилась долго. Полгода копила карманные деньги, смотрела по карте, где Австралия, верила, что если там кверху ногами, то и все кверху ногами. То есть нормально. Дэн хороший, но одинокий. Из-за меня. Мне бармен рассказал про тебя. Мол, почти получилось у них, но из-за младенца уехала. Из-за меня. Да, я глупая, самовлюбленная дура. Была и осталась. Да, чем я думала. Слава Богу, меня сняли с поезда в Белфаст. Слава Богу, бездетная пара железнодорожников, миссис и мистера Дойлов, удочерила меня. Очень добрые. Жалко, что старые. Их первый приемыш теперь детектив где-то в Дублине. Анна-Мария! Пожалуйста! Если ты счастлива с ним, если он счастлив, просто скажи ему: Полли жива…»

Детектив ждал за дверью.

– Ну что там?

– Читай. Я пошла.

– Как же чужое.

– Там и про тебя.

Побежала. Дэн Лири наверно на радио. Музыку слышно из каждого паба.

Срочно, срочно.

Не заперто. Микшерный пульт, магнитофоны, усилитель и микрофон оглянулись испуганно. Будто застали их.

– Дэн?

Тишина, не считая наушников, где бодрым голосом Дэн:

– Это Дэн Лири LiveIreland из Дублина, 7 дней неделю, 24 часа.

Побежала.

***

Веревка готова, таблетки готовы, бритва готова. Еще пистолет и комплект идиота. А тут хорошо, на краю. Ничего не волнует. Все в прошлом. А пришлого нет. Или не станет посредством комплекта для идиота. Последней надеждой еще потянуть была Анна-Мария, но она не открыла. Ну и правильно. Что хорошего он может дать ей? Что он хорошего дал? У соседей на первом какая-то радость. Хохот и музыка. Голос знакомый:

– Привет! Я Дэн Лири и это LiveIreland из Дублина, 7 дней в неделю, 24 часа…

Ну, пора…

***

Не успеет. И дома ли он? Почему все так сложно без телефона? Говорили же ей – заведи! Технологии… Так. Как тут включается?

У микрофона сейчас будет шок.

– Раз, два, три… Меня слышно?

Шок. В катушке от напряжения пару витков точно к черту.

– Даже не думай, – сказали наушники:

– Сможешь.

***

Соседское радио сделали громче, потому что обычно Дэн Лири в четыре часа ставит веселое.

– Раз, два, три. Меня слышно? Дэн Лири, если ты слышишь. Полли жива. С ней все хорошо. И… Я люблю тебя…