– Помните Брайана? Дети, идите сюда. Посмотрите на Брайана! 

Я растерялся. Я-то зашел выпить что-нибудь крепкое, чтобы согреться, а тут столько внимания.

– Брайан, дружище, ну как ты?

– Да как…

– Будешь виски?

– Уже.

Мой стакан полон наполовину. Не то чтобы я оптимист, просто выпил вторую. Тепло расползается по закоулкам усталого тела и скоро захочется спать, и надо успеть, пока хочется.

– Я о тебе написал. Экранизируют. Слышал?

– Да я…

– Да, ты не читаешь газет, я знаю, я знаю. Может, в дом?

– Нет, спасибо.

Пойду, пока Полли не вышла. Это не вынести. Вдруг еще сон не придет. А одному под мостом до утра мне бы не утопится.

– Пойду я…

– Ну, заходи… Минуту внимания, друзья. Брайан Мак Конхогрей покидает нас!

Ну тебя к черту. Туда же все ваши аплодисменты. Я вам не игрушка.

***

– Я Брайан Мак Конхогрей.

– Замечательно. И?

– У меня ваша рукопись. То есть наоборот.

– Замечательно. И?

Попугай говорящий. В спортивном костюме, с завивкой на жидких кудрях, в ярко-красной помаде, тенях, бижутерии, жуть. Бывают же секретари.

– И ответа не получил.

– А зачем вам?

«Ты дура?», хотелось спросить, но я же не знаю, как принято в этих издательствах, я же еще новичок.

– Вы же еще новичок? Значит, здесь. Нет, еще не прочла.

– Кто еще не прочла?

– Я не прочла. Я— редактор.

Вот так? Вот таким вот, в спортивных костюмах, пишут люди?

– А что вы хотели? Писателей переизбыток. Легко вам писать по книге за раз. А мне все вот это читать.

Где-то там и мое. Для кого я старался?

– Вы из-за денег же?

– Нет.

– Неужели для славы?

– Я обещал.

– Вы дурак.

Я нашел в этой куче бумаги свое, вырвал и вышел. Ну вот и все. Спасибо, что было. Жалко, что кончилось.

– Эй, обложку забыли! Нам макулатуры не надо!

Листок, где фамилия автора и название. Все, что автору принадлежит. А остальное — бумага. Даже в спортивном костюме что-то дрогнуло:

– Ты обещал, ты написал. А остальное неважно.

***

Да как так? Я же старался, я же писал, я же жил этим…

– Да, неплохо горит.

Я специально нашел, где нет никого, чтобы сжечь свою рукопись.

– А еще говорят — не горят.

– Еще как горят.

Вообще-то, пока что обложка и оглавление. Пока не решился на остальное.

– А вы Брайан?

– И что?

– А вы посмотрите.

Я всегда так хотел, но боялся, что стану таким, а себя потеряю.

– Я Брайан, как вы, только лучше. Пошли, докажу.

***

У входа в редакцию он взял роман, сунул в карман спортивных штанов, подмигнул: будь как редактор, думай как он, и пропал на пятнадцать минут. Курящий у входа спросил:

– Брат-близнец?

– Дай закурить.

Появился в обнимку с редактором. Я обалдел. Он читал мой роман, без выражения, а редактор сморкалась в платок и повторяла:

– Как тонко. Вы кто?

– Я Брайан Мак Конхогрей

– А ты кто? — спросил мой товарищ по сигарете.

– Близнец.

– Вы непохожи.

***

Еще бы. Мне не нравится то, что я делаю. Я часто себя ненавижу. Я пью, я ищу утешения в смелых улыбках девиц, у меня есть диван, чтоб приходить умирать, у меня есть спасение каждое утро, на пару страниц, на четыре станицы, на пять, на хоть строчку, иначе я не выживу день. Иногда у меня получается что-то хорошее. Я доволен, хожу по знакомым и предвкушаю:— прочтут, обалдеют, но чтобы понять, что я пережил, надо стать мной, а кто мной захочет?

Живут как-то же. Чем мечтают? Какой частью тела? Мою не потрогать, не посмотреть, можно мельком прочесть между строк, которые так не нужны никому, что мне спустя без отвращения, и только когда сильно пьяный, ревешь -кто ты был, человек, что думал такое и написал сюда?

Да, это счастье. Нет, не пожелаю врагу.

***

А что Брайан Мак Конхогрей? Тот, удачливый? Он издал мой роман. Где-то поправил, какое-то вычеркнул и изменил свою жизнь. Две публикации в местной газете, так, мол, и так, вышел роман неизвестного ранее, обратите внимание, и после второй публикации как обратили, что Голливуд написал: а где тут известный писатель Брайан Мак Конхогрей, по какому он адресу?

А в редакции даже не знают его телефон, он приходил за наличными. Три переиздания выдержали в Голливуде, приехали сами найти известного автора. 

***

Полли и он встретились в лобби отеля. Полли зашла по делам, он там оказался, и он такой:

– Здравствуй.

– Ну здравствуй.

– Я книгу издал. Может, слышала?

– Да? А где половина? Ты обещал.

 Он же не знал, что я обещал половину от гонорара, когда выйдет роман. Я много чего обещал, бракоразводный процесс, дележку имущества поровну. Все было шуткой. Становится правдой.

Он отсчитал половину от денег за два переиздания, и произвёл впечатление:

– О!

Полли может сказать прямо в сердце. Даже в такое, как у него.

И тут эти из Голливуда:

– Вы Брайан Мак Конхогрей? Мы — Голливуд. Мы хотим ваш роман.

– Все хотят мой роман.

Сука, сука!

Хоть Полли сказала:

– Я не хочу твой роман, — и не вязла половину. Спасибо.

***

Прошло пару лет. Я исписал карандаш, в десятках историй, в которых я жил, потому что в реальности нет ничего, что мне дорого. Было, но теперь уже нет. Экранизация вышла отличной и многосерийной. В Саввой приходили как в паб, каждый день. Две недели у Дублина слезы стояли в глазах. Голливуд, он умеет.

Я сам удивился, что я написал. Я-то думал — геройское, а вышло сентиментальное.

– Эй, — говорили на улицах: — А Брайан-то смог. Вот что значит история. Снова в Ирландии бум патриотизма. В придуманной лучше, там много хорошего, как ее не любить. Кто бы знал, чем я хотел все закончить. Но я не закончил.

А Полли, не знаю зачем, вышла замуж за Брайана. За того. А я что? Я же друг ей. Пришел, чтобы выпить на свадьбе. Даже со мной танцевала. Взяла из толпы, как берут с полки книгу, сказала:

– Пойдем, ты очень похож, капитан.

И закрыла глаза и кружилась, а я, как всегда, замирал от ожога. Нельзя приближать так близко. Сожжет вдохновением.

Даже не обожгло. Взял свои стопки тетрадок, отнес ему: — На, издавай.

И теперь все читают, все рады, что автор такой плодовитый, и я тоже рад, в каждом книжном, без суперобложек, как я люблю, под номерами. И везде говорят:

– Ты читала шестой?

– Я на пятом.

– Завидую, я уже на шестом. А у тебя все впереди. Вот бы Брайан еще написал…

Я пишу. Я не выживу, если брошу. Я все меньше касаюсь реальности, и она меня тоже. Газет не читаю, смотрю только старые фильмы, пишу по утрам свой загадочный мир, где по-разному, плохо ли хорошо, но у всего есть конец. А как без него? Чтобы дать место новой истории, нужен конец. Как и мне — нужен конец. Я состарился. Я так долго бежал от восхода до сна, что истерся как карандаш. Ничего не хочу. И пишу по нужде. Без странички другой по утрам будет хуже, я знаю. Я пока не готов к этому хуже. Но скоро сотрусь и стану готов.

***

– А вы слышали, Брайан издал номер двадцать?

Уже? Неужели я столько. Ну, с юбилеем меня.

Так напился, что печку топил и не закрыл поддувало, и уголь упал, и спасли из огня мой карандаш, тетрадку одну и меня.

***

Обгорел по краям. Сердце в клеточку.

– Ну, что в тебя написать?

Я теперь под мостом. Место хорошее. Центр, над головой проезжают машины, идут разноцветные люди, Лиффи пахнет по-доброму, плесенью, я устроил диван из того, что послала река, и живу, как и раньше: утром восстал, обалдел, что не умер пока, записал две страницы истории мира, в котором живу только я, и на улицу.

Благо до Коннел рукою подать. Сигареты прохожих, случайные знаки внимания, благотворительный суп, я счастливый! Бывает, помоюсь у новой случайной знакомой, бывает — напоят, бывает, туристы пристанут:

– А вы же тот самый?

– Я — да.

– А дайте автограф?

– Я не умею писать.

Так смеются. Фотографируют.

Я едва не женился. Хорошая, добрая, ей-то за что мое наказание, так привязалась:

– Я знаю, ты тот самый, а тот — не настоящий.

– И что? — говорю: — Это что-то меняет? Книги читают, и то хорошо.

– Я полюбила тебя, не его.

– Не повезло. Ты спутала автора с его внутренним миром.

– Я полюбила твой внутренний мир.

Я ненавижу свой внутренний мир. Он в сочиненных историях — самая мерзкая тварь. Дружит с героями, водит за нос красавиц, и все пишет и пишет. Прибить бы его. Но тогда я умру. А я не готов. Почему не готов? Да трус потому что!

Пожил у нее. Видел, как она он тает во мне. Ей без меня-то было не очень, цельные люди не ищут в историях смысл жизни, а тут целый автор. Живой.

Да ну меня на фиг отсюда. Сбежал, оставив тетрадку на двадцать первую книгу. Издали недавно. Хватило же мужества ей отнести тому Брайану.

***

Полли встретил на улице. Щурится, солнце, шла в темных очках и сняла. – Ты, капитан?

Я стою, как обычно, слова потерял. Голуби трутся у ног, собирают, наверно.

– Да, ты капитан. Дай, обниму. Ох, ты и пахнешь же…

Я бы так и стоял, сохраняя изгиб от объятий, но тело не может так долго стоять. Тело стареет. Тело не знает, куда себя деть. Телу страшно, оно не бессмертное.

А я-то бессмертный? Или так, попишу еще сколько лет, как круги по воде разойдутся, и нет меня в море житейских волнений, и нет меня выше, и нет меня ниже. Кому я там нужен?

У Бога спросил. Он мне как друг. Как — потому что не осязаем, не видим, и не пил со мной в пабе. А так — друг, друг, как говорят.

– Бог, ты здесь?

Кивает — Ага.

– Что мне делать?

Неверный вопрос. Сам понимаю.

– Мне что-то делать?

– Ага.

– А что делать?

Неверный вопрос, догадался.

– А как?

Я сижу под мостом, у меня из предметов — тетрадка очередная, очередной карандаш и диван. А, еще сигарета, стрельнул.

Почерпнул в банку Лиффи, выпил Дублина, выжал начало, а дальше само из меня, из пространства от моста до Уиклоу, про хороших людей, про обделенных людей, про любовь, как я себе представляю, про смерть, как я видел, про силы природы, которые не в состоянии изменить человека, про Полли и Брайана, про человека, который всегда одинок и не может винить других, которые также, и что с этим делать. Любить? Как? Жизнь — это время вопросов. Верных вопросов, неверных вопросов, чем больше вопросов, тем лучше. Тому, кто все знает, потом ничего не расскажут.

– Что будет потом?

– Это неверный вопрос.

– Не понимаю, но верю.

– А что остается еще? И Я в тебя верю. Между нами трансцендентная пропасть. Я не стану тобой, а ты мной. Но мы можем верить друг другу…

***

Такой вот друг Бог. Речь задвинул. У нас под мостом после такого всегда хорошо. Бог занимается, чем Он там занимается. Я на диване, существую не зря целых двадцать минут, а потом сигареты захочется или поесть, или размяться. И вот новый день надо прожить до заката и сна, чтобы завтра сначала.

***

Погоды испортились. Их так долго держали на солнце, что завоняли, пожухли, и какая-то гниль, серый сумрак и дождь.

– Это осень, — кричат, улетая на юг, перебежчики. Я своей родине не изменяю. Тут родился, тут выживаю, тут и умру. Не знаю зачем мне такая любовь, но хоть какая-то.

По ночам холодает. Диван не спасает. Костер не поможет, да и быстро поймут, кто у них под мостом, вырвут с концом, засунут в приют и устроят уют, от которого вешайся, если найдешь полотенце с крючком.

А я не хотел бы. Терплю. Мерзнуть же тоже надо уметь. Застегнулся на все, внутрь надышал, представил хорошее, умер без снов. Сны для теплых одеял, комфортабельных спален и чутких людей, которым живется легко, но им хочется боли. Извращенцы.

Я бы родился с талантом любить, я бы ни дня не писал, только спал, ел, любил, все и всех. Может, поехал по миру, чтобы всех посмотреть.

Черт, не спится. У нынешней осени скверный характер. Ей тоже не спится и злится, дым на воде, где-то жгут что-то мерзкое, холод касается щек, холод лезет подмышки, где самое теплое, что ж, мне не спать, раз у осени трип и бессонница? А? Неверный вопрос?

***

Что ж, пойду погуляю. У Дублина ночью так мало людей, фонарей. На север пойду. Пусть всего будет меньше. Хочешь сделать мне хуже, пусть будет хуже. 

Разговаривал с осенью, шел наугад, вышел на тихую улицу, где окнами в парк дремлют особнячки. Раз, два, три, все пустые. А в парке веселье. Белые столики, красные зонтики, музыка, с которой бы я закрутил на неделю, отдельно фудкорт, отдельно напитки, в пене нарядных людей — Брайан Мак Конхогрей. Как маяк. Все стремятся к нему.

Молодец. У него получается жить. Хороший талант.

А у меня? Тоже хороший. Напиться по этому поводу и вернуться под мост? – Что ты скажешь?

Молчит. Он же друг. Он не обязан мне отвечать.

– Ну, спасибо на этом…

Налил полный с горкой. Когда-то любил, чтоб трехлетний, на П, а теперь все равно, но все равно взял трехлетний, на П. Выпил горку, и половину стакана.

И тут это Брайан. У них уже дети. У них? Как я быстро хмелею.

– Пойду я…

И тут:

– Капитан! Я искал тебя.

– А зачем?

– Я не знаю. Такой мой талант, искать капитанов.

– И сколько нашла?

– Только тебя.

Вечеринка куда–то текла, бедный Брайан Мак Конхогрей хвалился своими победами, искренне верил, что в этом он обессмертит себя, видимо, смерти боялся, а я стал счастливым.

– Это, наверное, виски…

– Поставь, расплещешь.

– Да и черт с ним…

***

– Конец. Это двадцать вторая. Держи.

Река понесла два листка прочь от моста, по которому люди, автомобили, все надо мной, а я под мостом.