«Дорогой Голливуд. Городок у нас небольшой, тысяч двадцать, если мэр нам не врет. В таком городке трудно найти человека, который тебя понимает. Ну ты понимаешь. Ты же понятливый.
Ну так вот. Даже как-то стесняюсь… В общем, ты там передай Эми Адамс, что если она разочаруется в парне, то пусть приезжает сюда. Мне кажется, ей здесь понравится…»
– Что это?
– Мистер Уорнер, подборка писем от зрителей.
– Господи, Бэтти! Ты знаешь, куда их девать!
– Хорошо, мистер Уорнер, я поняла. Простите, мистер Уорнер.
– Идите, идите. Итак, господа, возвращаемся к фильму. Сборы превысили план, но этого мало!
В приемной директора студии Уорнер Бразерс диван, стол секретаря, бар, два стула. Скандинавский минимализм. Бэтти застыла. И куда их девать?
***
Пачку писем, счета за квартал и еще ворох дел ей передали в коробке, заклеенной скотчем. Предшественница не потрудилась сложить.
– Это мусор?
– Это наследство, — курьер, разбитной молодой человек приятной наружности, если б не плеер, наушники и жвачка:
– Швабра оставила. Тебе разбирать.
– Вам разбирать, мистер Бартоломью… – Бэтти Уотсон ровесница Бартоломью, но в отличии, белая, закончила колледж, и без жвачки.
– Ух ты, еще одна швабра! – ушел.
И вот, разбирать. Счета в бухгалтерию, рисунки детей — наверно детей миссис Швабры, простите, миссис Стаковски, а письма…
***
И вот они, письма. Так, все по порядку. Счета в бухгалтерию, по пути обратиться в HR за адресом миссис Стаковски, после – на почту, отправить рисунки, а потом уже письма. Пошла. В тесной юбке по этажам неудобно. Все смотрят. Кажется, стрелка пошла на чулках. Говорила же мама — зачем, в первый день надо в брюках. Мама права.
Бухгалтерия.
– Мисс Уотсон! Уже за зарплатой?
– Счета, мистер Скрамбл*.
– Скрадл! Не Скрамбл, не Скрабл, а Скрадл! Понятно, мисс Уотсон?
– Понятно, мистер Скрадл.
Убежала. Стрелка точно пошла. Врезалась в Бартоломью.
– Ой!
– Воу, воу, воу! Сразу на первом свидании!
– Мистер!.. Бартоломью! Где тут HR?!
– И где тут HR… Здесь, кажется, печень, тут легкие, сердце…
– Мистер Бартоломью! Я серьезно! Где тут HR?!
– Да пожалуйста. Вон…
Залетела, захлопнула дверь. В тихой комнате оторопели.
– Уже увольняться, мисс Уотсон?
– Я — нет! Я это…
***
Поплакала, выпила чаю. Хорошие эти HR. Супруги миссис и мистер Мак Грегоры. Она же была здесь. Как она заблудилась?
– Не переживай так. В студии, кажется, пять этажей, но самом деле их сотня. Мы-то знаем.
Мак Грегоры помнят немое кино, всех голливудских красавиц, которые тоже сюда приходили поплакать.
– И Грета Гарбо?
– И она. Сидела на стуле. Как ты.
– На этом?!
– На этом, на этом. Ты пей. Вот конфеты…
Бэтти Уотсон — уникальная девушка. Родилась в Голливуде, в той самой деревне, на месте которой сейчас павильоны и студии, и живет на окраине этого мира. Мама — смотритель площадки, на которой стоит Голливуд, эти огромные буквы, папа — актер, исчез в Голливуде, а Грета Гарбо — человек, что научил Бетти Уотсон всему. И работа на студии — дань уважения Грете Гарбо.
– Она точно на этом сидела?
– Шучу!
Стул из ИКЕЯ.
– Конечно, вы шутите. А я-то наивная… – Бэтти и Грета подруги. И это не знает никто. И не узнает.
– Я, вообще-то, зашла за адресом миссис Стаковски.
– Пиши. Ирландия, Кэрри, Лох Линн, паб О’Лири.
– Это апартаменты? Или номер квартиры?..
– Это паб.
– Погодите, Ирландия?
– Так она написала. Отставила адрес. Сказала, если Гарбо вдруг объявится…
«Надо же. Если Стаковски оставила адрес Гарбо, значит, она сумасшедшая? Или я сумасшедшая? Или Гарбо где-то здесь?..»
***
Письма, письма. На почте была, а про письма забыла. Аккуратная пачка, все конверты по адресатам. Может быть, миссис Стаковски и не в себе, но это удобно.
Пачка для Эми Адамс, для Баллок, Уиллису, Тому Хенксу, а пятая — все из Ирландии, Кэрри, Лох Линн, Цветочная улица, восемь… Мак Кох… Конхогрей. Разве бывает такая фамилия?
***
«Дорогой Голливуд. Не знаю, к кому обращаться, вас там так много, и чтоб никого не обидеть, сразу ко всем — дорогой Голливуд. Я Брайан Мак Конхогрей из Лох Линн, прошу посоветовать. Вот я живу, есть домишко какой-никакой, увлечение — литература, пока жив-здоров, тридцать лет, сбережения в банке Ирландии, и это надежная банка, а радости нет. Понимаете? Вот я смотрю ваши фильмы, где преодолевают, спасают, выживают в трудных условиях, влюбляются, ищут смысл и находят. И такие счастливые. А у меня даже радости нет. Понимаете? Дорогой Голливуд, посоветуйте, как бы мне тоже? Засим, Брайан Мак Конхогрей из Лох Линн».
Письмо больше всех пожелтело. Давно получили. Второе по штемпелю, пришло через год:
«Дорогой Голливуд. Извини за «засим». Это от литературы. Я много читал, пересмотрел твои фильмы, новые видел. Я понимаю намеки, ты не беспокойся. Вот ты говоришь (ничего, что на ты?) в своем фильме «В диких условиях», что человеку нехорошо одному. Мысль понятная, так и в Библии сказано, а как вот не быть одному? Вот у нас пабом О’Нилл владеет мистер Стаковски. Дочь у него. На выданье. Даже нравится. А как посмотрю, как живет мистер Стаковски, без супруги, и опасаюсь. А надо ли? Он вот женился, выбрал красивую, добрую, даже любила его, говорят, а потом убежала в Америку. Дочку бросила. Я тут спросил – а чего вам, мистер Стаковски, не зажилось, а он погрустнел и говорит:
– Вот ты, парень, напомнил… Да понимаешь, мы друг друга не понимали. Она же мечтатель, моя Барбара… – и отвернулся. И сопит так. Пришлось ретироваться. Так вот, я о чем. Как найти человека, который тебя понимает? На этом прощаюсь. Брайан Мак Конхогрей».
***
Далеко, далеко. Долго-долго. Мама мечтала уехать, и ехать, и ехать. Далеко, далеко, долго, долго. Говорила — вот вырастешь, и. Выросла. 24. Никуда не уехали. Мама однажды спросила:
– Ты не злишься, что я тебя обманула? Что мы никуда не уехали?
– Мама, ты себя обманула. Твоя же мечта.
Потом извинилась за эти слова. Думала, сделала больно.
***
– Не знаю. Не знаю. Нет. Не сегодня. Харви, я же сказал!.. Так, не реви! Что ты! Бэтти, вы здесь? Хорошо. Знаете что… Вот вам деньги, вот адрес, купите автомобиль и по этому адресу. Что вы стоите и смотрите? Давайте, давайте! Харви, послушай. Сейчас тебя Бэтти тебе привезет автомобиль. Ты же хотел? Ну и что — день рождения? Я буду завтра. Это же дата. Завтра, сегодня. Давай, не реви. Бэтти, вы здесь… Вот вам деньги.
– Вы уже дали.
– Ах да. Автомобиль. Красный мустанг. Он там один. Магазин на 16-й. ВЫ меня слышите, Бэтти?
– Простите. Я представляла коробку, в которую влезет автомобиль.
– Он игрушечный. Харви — ребенок. Что непонято?
***
Пока дожидалась такси, Бартоломью объяснил, что у директора сын, мать сбежала, и директор купил сыну все, о чем может мечтать шестилетний ребенок, кроме внимания.
– Вот и такси. Поехать с тобой?
– Это зачем?
– Ну коробка тяжелая…
– Бартоломью! – крикнул охранник:
– Тебя вызывают!
– Посыльный. Такая работа. Пока… – и потянулся поцеловать.
Чуть не ударила.
– Парень? – спросили в такси.
– Как видите.
– В смысле, твой парень?
– А мы здесь на ты?
Дальше ехали молча.
На 16 той линии красный мустанг, коробка тяжелая, хорошо, что таксист помог донести.
– Дальше по адресу… Где же бумажка…
Нашла сигареты, что украла у мамы, ключи, кошелек, пачку мятных конфет, книжку «Как быть собой», пачку писем, того, из Ирландии.
– По адресу?..
– Щас… Черт! Забыла! Сейчас. Вы подождете?
– Конечно. Мы же на вы…
Позвонила на студию. Взял Бартоломью:
– Иес, Хеллоу?
– Бартоломью? Ты в кабинете директора?
– Да он вышел…
– Так вот кто с ногами сидит и окурки бросает!
– Не я! То есть я, но было-то раз!
– Бартоломью…
– Бэтти, я больше не буду!
– Плевать. Лучше адрес скажи.
– Мой?
– Директора!
***
Ехали, ехали, Голливуд уже кончился.
– Мисс? Это точно тот адрес?
«Откуда я знаю. Это же Бартоломью…»
– Да, конечно.
– Тогда мы приехали. Вас подождать?
Очень странное место. Заброшенный сад, дом в глубине, где-то выбиты стекла, где-то вовсе без рам, дверь скрипит на ветру. Близко берег и ветер.
– Да, подождите. Я скоро.
***
«Зачем соврала?»
– Харви, Харви?!
Эхо металось по комнатам в поисках Харви, но безрезультатно. Ну, Бартоломью!
– Харви!.. – хмыкнул таксист, когда она села в машину:
– Куда?
– На студию…
***
Бартоломью ждал с бумажкой у входа:
– Ты что-то оставила. Вот.
– Ты!..
– Я не виноват! У него так написано на фотографии.
Да, что-то было на столе в кабинете, в белой рамочке и сзади подписано.
– Ладно.Такси!
– Да я тут. А теперь куда, мисс?
– Бэтти. Простите меня.
– Да проехали…
***
Харви сказал:
– А, автомобиль, — разочарованно.
– Будешь чай с тортом? – улыбнулась.
– И с вами?
– Со мной.
Пили чай, ели торт, садовник, дворецкий, две горничных, разнорабочий стояли в саду и смотрели в окно.
– А их позовем?
– Позовем!
***
Это вечер уже? Дом огромный, везде электричество и непонятно, где солнце.
– Ну, Харви, пока.
– Мисс, останьтесь. У него день рождения (Señorita, quédese. es su cumpleaños)… – сказал разнорабочий.
– Пока, — насупился Харви. Он не знает испанский, а Бэтти учила вторым языком в школе святого Франциска, бесплатной и католической.
– Знаешь, Харви, а можно, я переночую? А то уже вечер.
– Конечно!
***
Когда именинник уснул, Бэтти выбрала кресло, сел с ногами, достала из сумочки письма и продолжила.
«Ну, дорогой Голливуд, ты даешь! Форрест Гамп! Вот, человек! Инвалид, а сумел. Какой же открытый. Как я. Только толку. Чего-то никак не выходит ни с кем. Улыбаются, — Здрасте Брайан Мак Конхогрей, как ваши дела, Брайан Мак Конхогрей, не хотите ли чашечку чая, Брайан Мак Конхогрей? А я хочу, чтобы друзья, чтобы любимая, чтобы семья. Эх, дорогой Голливуд, как у тебя получается это? Может, поделишься? Жду. С надеждой. Брайан Мак Конхогрей».
***
Утром приехал Бартоломью. На такси.
– С тебя, кстати, доллар.
– За что?
– За такси.
– А чего ты приехал? И как ты узнал этот адрес?
– В бумажке прочел. Ты такая с утра или всегда тормозишь?
– Чего ты приехал?
– Так это, так ищут тебя…
Черт, работа же! Месяц еще не прошел, а уже опоздание!
***
В мыле влетела на третий этаж, ожидая директора в гневе. А там — никого.
– Где директор?
– Уехал вчера. Будет завтра.
– А кто меня ищет?
– Я.
– Ну, Бартоломью!..
– Это же шутка! Не бей!
– Минуточку. Завтра? Значит, он Харви наврал?!
***
Бартоломью в наказание ездил за Харви, потом за коктейлем в Мак Дональдс, потом за пирожным Бэтти. И все на такси.
– Теперь понял?
– Да понял, я понял. Дашь откусить?
– Еще чего!
– На мой коктейль.
– Вот Харви хороший. А ты…
– Харви — ребенок.
– Я не ребенок. А между вами искра.
***
Разогнала. Харви в кресло отца, с цветными карандашами и тисненой бумагой, пусть оставит папаше напоминание, что он папаша, а Бартоломью — вон из приемной.
Иска у них, как же.
К пирожному кофе, а к кофе затяжка, какую же дрянь мама курит? А, Лаки Страйк*. Раз начальника нет, точно — Лаки, ногами на подоконник, и что там еще пишет Брайан Мак Конхогрей?
«Дорогой Голливуд. Я, вообще-то, не пью. Но тут праздник, в пабе всех угощали, и я соблазнился. Ах, дорогой Голливуд, как хорошо было с вечера и как плохо с утра! Мысль пришла — может быть человеку отпущено по чуть-чуть хорошо на каждый день? Просят же хлеба насущного на каждый день*? Я вот истратил свое хорошо с вечера, и наутро уже не хватило. А у тебя как? В фильмах посмотришь — не так. Извини, кто-то стучится…
…Соседка. За солью зашла. То же, странная. То молока, то соли, то сахара. Купила б в запас. Кстати, сказала, что это похмелье. Всего-то. А я-то насочинял. Но вот что я точно не насочинял — так вот это. Скажи, дорогой Голливуд, что такое любовь? У тебя из картины в картину — любовь. Что это такое? Соседка опять. Ну пока, и не медли с ответом, пожалуйста. Твой Брайан Мак Конхогрей».
Бэтти холодно на подоконнике. Ранняя осень, еще много зелени, пальмы бульвара Сан-Сет уверяют, что не существует зимы, но солнце ушло и на подоконнике холодно. Что такое любовь? Когда-то один человек так спросил, и она не нашлась что ответить. Чувствовала. Очень хотела, чтоб он тоже. А он…
– Бэтти, Харви уснул… – Бартоломью со свечой, в парике.
– Ты что нацепил?
– У декораторов взял. Правда, прикольно?
– Бартоломью!
– Не ори. Харви спит.
***
Щекой на рисунке. Карандаш уронил. Улыбается.
– Что будем делать?
– Сними ты парик!
– Ну снял. Что будем делать?
Свеча догорала, солнце садилось, темнело, на склоне холма горел Голливуд. Белые буквы в закатных лучах стали красными.
– Пусть тут поспит. Не повезем же.
Бартоломью залез к декораторам, у него от всего есть ключи, и принес две шинели, боярскую шапку и пистолет.
– Это зачем?
– Я в детстве боялся один. Спал с пистолетом.
Так и представила, черный малыш в неблагополучном районе, пока у отца разборки с китайцами, спит с пистолетом.
– Игрушечным, ты не подумай.
– Я не подумала.
***
Харви нарисовал папу и маму в автомобиле, что едет под гору. На вершине горы Харви. Ему светит солнце, его мочит дождь, ему звезды и молнии, дикие звери, явления ангелов, свет нетварный, а он смотрит вслед машине родителей.
– Похож на директора.
– Кто?
– Да этот, на холмике.
– Это гора.
– Какая-то низкая.
***
Бартоломью залез к декораторам и притащил колбасу, чайник, чашки, конфеты и хлеб, полбутылки и плед:
– Это тебе.
– А декораторы хватятся?
– Там у них много. Ну все. Ну пока.
– А я думала…
– Что?
«Да ничего я не думала. Дура! Нормально же было!»
– Мне, правда, пора. Надо успеть на последний автобус. Папа волнуется, если я прихожу слишком поздно…
– Конечно, иди.
***
Слишком поздно быть умной. Уже 24. Как говорила мамина мама:
– До двадцати ума не прибавилось — так не прибавится.
Мамина мама не успела стать бабушкой. Про Бэтти сказал, — ну вот, родила себе? Мать не нужна? Всю жизнь попрекала ребенком. Умерла, не оттаяла. Страшно больно так жить. Со стороны — страшно больно.
Итак, дорогой Брайан Мак Конхогрей, ты мне поможешь?
Из пачки досталось письмо без содержания. «Дорогой Голливуд» и потом много точек от края листа до края листа. С нажимом, мучительных, будто перо сопоставлялось и не хотело писать то, что хотел человек.
«Так бывает», — сказать и достать другое письмо. Это как заглянуть к человеку, что стоит на табуретке в петле, и сказать – О, не вовремя. Ну я попозже зайду.
Что так мучило Брайана Мак Конхогрея, что он вот так? Может, дальше написано?
«И, дорогой Голливуд, мы начинаем сеанс разоблачения фокусов психики! Извини за манеру, на радио слышал, приклеилось. Как ты понял из точек, я был в не в состоянии честно писать, что со мной. Я и сейчас не в состоянии, поэтому вру, как умею. Это как при посторонних интимное. Намеки, сигналы. Надеюсь, поймешь.
Что же было? Соседка зашла в очередной раз за солью. Так не вовремя. Знаешь, написано в Библии — есть время сеять, есть время собирать урожай. Я как раз собирал. Жил беззаботно, сметал в темный угол весь сор, что меня беспокоил, и вот выросло в темном углу. Захватило пространство, нечем дышать, не видно перспектив, жить не хочется. Еще такой час, перед закатом. Солнце наполовину за горизонтом, наполовину — багровый пузырь, что вот лопнет и все. Как обычно, я прятался на табуретке. С ногами на ней неудобно, скрипит и шатается, но это то место, где безопасно. Закроешь глаза и не дышишь. Лопнет багровый пузырь и авось пронесет.
Постучала:
– Брайан, ты дома?
А я на табуретке.
– Брайан, открой!
А как тут откроешь? От табуретки до двери четыре шага по пропасти.
Дернула дверь. Та открылась, у меня там замок, как у вас говорят, бутафорский. Зашла:
– Брайан, ты дома?
А я в темноте, на табуретке и не дышу.
– Я за солью…
– Да Боже ты мой!
Я ей отнес все запасы соли, сахара, чая, муки, какие-то книжки, все, что влезло в мешок. Вывалил на пол в гостиной:
– Держи! Столько хватит?!
Стоит, обомлела. Опомнился. Осмотрелся. А чисто и даже уютно. В простенке комод, на комоде алтарь, на алтаре мой портрет и баночки, баночки. «Сахар», «соль», «чай» подписано.
– Ну я пошел. Извини.
Дорогой Голливуд. Как тут жить? Вот у тебя столько места в пределах экрана, погода, природа, планета, другие планеты, а тут городок не большой, 20 тысяч, и двое из тысяч почти сумасшедшие, один на табуретке в темной комнате, а другая его обожает. Что делать? Скажи, Голливуд, а если… Гипотетически. Хотя бы на месяц приеду? Пустишь в свой мир? Брайан Мак Конхогрей, с табуретки».
***
Утром звонит телефон. Мама – смотритель с десяти до пяти, но если что-то случилось на площадке под буквами, ей тоже звонят: «Мэм, самоубийство…» или «Мэм, мы застукали парочку…», «Мэм, извращенец…»
Как будто она чем-то может помочь. Но так положено. Заносит в журнал – «Извращенец, самоубийца и парочка…» Бэтти привыкла к звонкам. И к тому, что Голливуд — это самоубийцы, извращенцы и парочки.
Снова звонит телефон. Мама, звонят! Мама! Проснулась. Ах да. Это приемная мистера Уорнера.
– Да?
– Мисс Уотсон? Отлично! Пишите!
Вот так бы всем. Обнаружил проблему, звонишь мисс Уотсон и поручаешь решить. Правда, дорого стоит такая услуга. Мистер Уорнер, похоже, несчастлив.
– Вы записали?
– Ага.
– Вы не проснулись еще? Что значит — ага?
– Мистер Уорнер, еще семь утра.
– Ах да. Извините. В Нью-Йорке уже все работают. Ладно. Но пожалуйста, сделайте, — трубку повесил. Не спросил, почему уже в семь утра она на работе. Ну что ж, мистер Уорнер, вам — несчастливая жизнь, мне Голливуд в семь утра.
Это здоров. Нет никого, и декорации кажутся настоящим замками, поселениями инопланетян и городками среднего запада. Неизвестно, что большая редкость. Солнце сидит за горой и посылает лучи на разведку. В сумраке кажется — раннее лето, также зябко.
***
А кофе в такое утра в Голливуде легально не купишь. Только подумала — черт с ним, и услышала:
– Мисс? Что-то ищете?
Негр, кореец и мексиканец. Классика.
– Да.
– Может быть, можем помочь?
– Ну, попробуйте.
Классика снова. Грязный тупик, среди мусорных баков и ржавых автомобилей.
– Ну, мисс, что вам?
– Кофе.
Расхохотались.
– Вот деньги. За десятку устроите чашечку кофе, два круассана, один с шоколадом, как Харви любит?
***
Конечно, не надо рассказывать мистеру Уорнеру, что за антисанитария в том месте, где готовилось кофе. Но круассаны — из булочной. Тетушка Салли купила перед закрытием, и для себя берегла. Один с шоколадом. Как она любит.
– Сама разогреешь?
– Попробую.
– Ладно, давай разогрею.
На кухне — столпотворение. Кроме негра, корейца и мексиканца — еще наркоманы и проститутки. Так Бэтти подумала.
– А кто такой Харви? – шепчутся наркоманы.
– Видно, большой человек, раз вот такая в семь утра — говорят проститутки.
Тетушка Салли молчит, знает, что Харви — ребенок, и видно, большая беда у этой несчастной, раз в семь утра за круассанами с кофе в притон.
– На, держи. Я завернула в три полотенца. Глядишь, донесешь, пока тёплые.
– Я верну!
– Да не надо…
– Ну ты заходи, — сказал мексиканец, которому вспомнилась мама и Мехико, утро на кухне и пирожки:
– Я Христофор.
– Не обещаю…
***
«Дорогой Голливуд. Мне стыдно просить, но мне очень нужны адреса этих людей. Или сам передай, чтобы они приезжали по адресу Ирландия, Кэрри, Лох Линн, Цветочная улица, 8. Хоть на денек. У меня не отель, но есть три кровати. В разных комнатах, ты не подумай. Для мисс Сандры Баллок — моя, для мистера Уиллиса — на чердаке, там устроил мансарду, а с Хенксом мы как-нибудь в летнем домике. Это, конечно, сарай, но там чисто, тепло, и пока нет дождя, крыша не протекает…»
Слезы не спрятать, но на студии всем наплевать. Как так вышло? Она же старалась? Письмо промокало.
– Ты не видела Брюса? А, это не ты… Брюс, где ты, черт тебя драл?!
– Вон с площадки!
– Вы мне?
– А кому же?! –
Бэтти в руинах. Много софитов. На нее смотрят камера и режиссер, красный от гнева:
– Уйди, говорю!
– Извините…
– Ушла! Так, Брюс Уиллис! Где Брюс Уиллис?!
За кадром — фудкорт, возле него Бартоломью, Сандра Баллок и Хэнкс.
– А я говорю — мистер Уорнер, не надо вам Хэнкса. Возьмите меня!
– И не взял?
– Пообещал. Но не в этой картине.
– А Хэнкс что сказал?
– Откуда я знаю, я его даже не видел.
Хэнкс терпит, а Сандру сейчас разорвет. Бедный Бартоломью не подозревает, с кем стоит у фудкорта.
– О, Бэтти, привет! А мы тусуемся…
– А…
– Ты чего?
– Я уволена…
***
– Вон! Кто вам позволил! Как вы позволили! Харви! – у мистера Уорнера буквы закончились:
– Вон!
Харви плакал в машине на улице. Чертов рисунок валялся в корзине для мусора. Круассан с шоколадом лежал на столе. Кофе пролился.
***
– Месяц всего проработала. Задним числом рассчитали. Сказали, чтоб не возвращалась. Чек вышлют…
Трясет. Пачка писем Брайана Мак Конхогрея, блокнот, мама купила для работы секретаря, и карандаш.
– Девочка, девочка, ну… – Сандра Баллок едва ли ровесница, хоть и выглядит очень свежо. Обняла, притянула к себе.
– Все уладится…
Хэнкс поискал на фудкорте воды, не нашел, попросил Бартоломью:
– Сбегай, будь другом, спроси у гримеров…
– Они не дадут.
– Скажи, что Том Хэнкс попросил.
– А…
– Давай!
На площадке движение. Появляется Уиллис, мотор, он в кого-то стреляет, дым, снято.
– Всего-то 12 секунд, а возни… Есть вода?
– Убежали за ней.
– А эта что плачет?
– Не эта, а, кстати, как тебя?
– Бэтти…
– Чего ты ревешь? Хочешь автограф?
***
Я хочу, чтобы не было боли. Чтобы мама не угасала, чтобы никто не ругался, чтобы мама Харви вернулась, а мистер Уорнер стал как на фотографии в белой рамочке у него на столе, обычным счастливым. Это так просто — быть обычным счастливым. Почему не выходит?
***
– Ох, Бэтти…
В гримерке у Уиллиса тесно и душно, и неестественно ярко. Много лампочек вокруг зеркала.
– Да выключи их.
– Не могу. Станет темно.
– Пусть станет темно! – Сандра очень решительна, когда дело доходит до слез. Щелк — темно. Постучались.
– Мистер Хэнкс, вы не там?
– А, Бартоломью.
– Я воду принес. Мне не поверили, что вы попросили, но я стырил…
– Давай, заходи. Дверь не закрывай. Тут так душно…
– А почему в темноте? А, верхний свет… Давайте, я свечки? Они у гримеров, я мигом!..
– Исчез. Метеор. Ты его знаешь?
– Мы вместе работали. Ы-ы…
– Так, так не поедет! – Хэнкс не заикается, но для Бэтти старается:
– Т-ты не должна из-за всяких мистеров Уорнеров…
– Он не всякий. Он хороший. Он просто несчастный!
– Он-то несчастный?..- Бартоломью внес свечу, все, что достал, и сел на пороге. В проеме двери в темнеющей студии фигура казалась загадочной.
– Бартоломью, вот как считаешь, есть ли счастливые люди?
– Я счастливый.
– А если не врать?
– Ну стану счастливым. Бэтти вот согласится пойти со мной на свидание, и я стану.
– А ты у Бэтти спросил?
– Нет пока.
– Бартоломью! Я же здесь!
– Извини. Хочешь пойти на свидание?
– Если…
***
Если один человек нуждается в помощи, а Бартоломью помогает, то ничто Бартоломью не остановит. Брюс Уиллис сказал:
– Это чушь. Тут дата от прошлого года. Он уже умер.
Сандра Баллок и график, который не изменить по контракту. Том Хэнкс и его неопределенное «Э», с которым он будет сниматься в Великобритании через неделю, то есть рядом совсем. Билеты до Дублина за сумасшедшие деньги, которые можно занять, но отдавать долго, опасно, парням на районе, доставляя по точкам. И тетушка Салли сказала, что это она еще будет думать. Мама Бартоломью была ей подругой, а папа ей нравится, а Бартоломью, может, единственный нигга с района, что выбился в люди.
***
«Дорогой Голливуд. Как все было. Прости, до сих пор руки трясутся. Раньше я так не делал. Когда покупал видеомагнитофон, думал: «вот, наконец-то, не надо в кино, там накурено, кашляют, вмешают смотреть, да и фильмы идут, ты извини, дорогой Голливуд, — всякая дрянь. В магазине сказали, что можно кассеты у них, по подписке. Платишь деньги вперед, и приходит коробка с кассетами. Раз в месяц или в два месяца, когда как. Фильмы же разные, снимают по-разному. Иного хватает на день, а иных — три на вечер. Ну ты понимаешь. А тут соседка — Пойдемте в кино? Стоит на пороге, стесняется.
Как отказать? Сказал — Заходите, сейчас.
Поставил два стула перед телевизором, он у меня не цветной, от родителей, но так даже лучше, будит воображение.
– Вот, — говорю:
– Вам какое?
– Кино? А так можно?
Дремучая женщина. «Мисс Конгениальность» смотрели. Я его так-то смотрел, но для соседки же. Сначала смеялась, потом замолчала. Сказала в конце:
– Вот бы мне также, — и ушла.
Вроде бы что – «Мисс Конгениальность», при всем уважении к мисс Баллок, так себе фильм, но соседка его посмотрела и о чем-то задумалась. Дорогой Голливуд. Я поделился тобой с человеком, и это так странно. Не знаю, как ты отнесешься, а у меня до сих пор руки трясутся. С приветом, Брайан Мак Конхогрей».
***
«Дорогой Голливуд. Начальник полиции — брат соседки. Я и не знал. Думал обычный несчастный мужик, с лысиной и животом, многопьющий. Вечно ходит с угрюмым лицом. Говорят, что преступности нет, потому что никто не хочет видеть его унылую рожу. Так вот, эту унылую рожу соседка с собой притащила.
– Можно? – такая.
А он такой:
– Здрасте. Вы извините, что без приглашения, но я с бутылкой?
Конечно, бутылка все извиняет. Пустил, не откажешь полиции. Показывал «Крепкий орешек». Соседке такое наверняка не понравится, и она перестанет таскать всяких с собой. Смотрел, как всегда, с удовольствием. Брюс бесподобен. Брат соседки молчал, а в конце говорит:
– Большое спасибо. Простите за это. Теперь есть надежда. Спасибо! – и руку пожал. Крепкое рукопожатие. Бутылку оставил. С тех пор говорят, что не пьет. Кошку снял с дерева, отдал мисс Кларксон. Мисс Кларксон сказала:
– Она не моя, но взяла. В дом пригласила. Но это все мелочи жизни. Дорогой Голливуд, ты только не обижайся, но я себя чувствую тоже немножко создателем этих фильмов. Или это уже чересчур? Напиши. С уважением, Брайан Мак Конхогрей».
***
«Дорогой Голливуд. Сегодня смотрели Почтальона. Сказка, конечно, но настроение было такое, чтобы немного фантастики и героизма. Пришел почтальон. Я же не рассказал! Почтальон — брат мисс Кларксон, а мисс Кларксон и начальник полиции, как бы сказать… В общем, живут. Вместе ходят в кино. Ко мне. Думаю, может билеты начать продавать? Пока не решаюсь. Боюсь, что разрушится нечто неуловимое, что объединяет людей. Почтальон так воспарял! Рук тряс. Обещал годовую подписку на «Голливудские новости». Дорогой Голливуд, правда есть «Голливудские новости»? Дорого стоит на год? А то он обещает бесплатно, а я не могу. Да, раз уж ходят смотреть каждый четверг — предоставляю:
Соседка — Диана Мак Гилиган,
Начальник полиции — Брэтт Мак Гилиган,
Мисс Кларксон, ты знаешь, ее имя — Лили, а почтальон, мистер Кларксон для своих — просто Джек. Дорогой Голливуд, ничего, что они тоже свои? Спроси там у мистера Хэнкса, мистера Уиллиса, мисс Балок. Вдруг они против? Хотя разве могут такие герои быть против. Пока, дорогой Голливуд, кто-то стучится».
***
«В паб заходил. Извини, забыл поздороваться. Дорогой Голливуд, вот что было. В паб заходил, Диану искал. Брэтт сказал, что она говорила, что ей надо в паб. Интересно, зачем? По пути видел Джека. Тот подтвердил, что видел Диану у паба… Поторопился. А там — никого. Мистер Стаковски пьет пиво, и это в 12 утра.
– Здрасте.
– Здрасте.
– Диану не видели?
– Какую Диану?
– Ну мисс Мак Гилиган?
– А… – и пьет пиво.
– Ну?
– Не могу вам сказать.
Очень странный.
– Что значит — не можете?
– То и значит.
Другой бы послал и ушел, но я же теперь инженер человеческих душ. Ты же со мной, дорогой Голливуд.
Говорю:
– Хорошо, что у вас этот настрой. Вы приходите сегодня. Адрес знаете. Посмотрим кино.
А он:
– А давай. Только я адрес не знаю.
Пришел раньше всех. Пивом разит. Смотрели «Убить пересмешника». Грегори Пек замечательный. Жалко, что умер. Диана сказала, что Грегори Пек похож на меня.
– Это чем? – влез Брэтт
– Умный такой же, — влез Джек.
– Злые вы, — влезла Лили.
Стаковски молчал и не лез. Так и ушел, но на следующий день встретил на улице и поблагодарил.
– Спасибо за дочь.
– Чего?
– Ты меня понимаешь.
Дорогой Голливуд, я так и не понял. Может, я поторопился назваться инженером человеческих душ? С уважением, Брайан Мак Конхогрей».
***
«Дорогой Голливуд. Не знаю, чего написать. У нас киноклуб. Кажется, жизнь удалась. Каждый вечер, в восемь часов начинается жизнь. Черно-белая, в записи, но такая хорошая. Шесть человек, Диана и я, Лили, Джек, Брэтт и мистер Стаковски. Существуем в реальности, которую создали за океаном для нас. Дорогой Голливуд. Ты не представляешь, как ты много значишь для нас. Спасибо и до свидания в восемь часов. Брайан Мак Конхогрей».
***
«Дорогой Голливуд. Погоди, фитиль прогорел, поменяю… Еле справился в темноте. Лампа, как в фильме Изгой. Помнишь? Конечно, ты помнишь. Сам сделал. Пришлось изменить кое-что, обойтись без кокоса. У нас нету света неделю. Приезжали — сказали, подстанцию сбросило оползнем в озеро. Кто так строит? Сказали — три дня. И вот неделя. На печке готовлю. Приспособились все. Но вот киноклуб. В понедельник как раз собрались и погасло. Сидели перед телевизором, ждали, раньше, бывало, на час отключали. Ну что это — час? Представляли, что в фильме ужасов. У каждого свой, оказалось. Мистер Стаковски — потерялся в гостинице, ищет свой номер, стучится подряд во все двери, а оттуда ему: «Это не ваша семья, мистер Стаковски», и голоса все знакомые.
Лили — на корабле. Впереди — терра инкогнита*. Там ей выживать, в одиночку. Она подготовилась, упаковала пледы, любимую чашку, горшок с традесканцией, кошку загнала в переноску, и все забыла на пристани. Как там кошка?
Джек наконец-то женился на пределе мечтаний. Его, кончено. Женщина — не придерешься. Долго ухаживал, ночи не спал над стихами, представал свое счастье и вот оно. И он не любит. Заперся в ванной и не хочет ни слышать, ни видеть.
А Брэтт выиграл деньги. Много денег. Конечно — благотворительность, роскошь, а все отвернулись. «Ты нам не ровня», — сказали. И все — это мы.
Мы сидим в темноте и боимся этих придуманных ужасов. Света все нет. Расходиться не хочется.
– Брайан, — слышу я голос.
– Диана?
– А? Я ничего не говорила.
А голос-то женский.
– Лили?
– Это не я.
– Показалось…
– Нет, Брайан, тебе не показалось. Скажи, как тебе жизнь?
Принюхался. Пахнет, знаешь… Да, откуда ты знаешь, дорогой Голливуд, ты же в Америке, а у нас тут на кладбище пахнет, не мята, ни жимолость, что-то сладкое, душное. В детстве я думал — так пахнут мертвые под землей. Этим пахнет.
– А, Брайан, как тебе жизнь?
– Пахнет.
– Это я…
Голос страшный и близкий. Как близкие люди, если ты понимаешь. Ты с ними всю жизнь и видел их всякими, и иногда хочется больше не видеть и даже не помнить.
А голос:
– Скажи, как твоя жизнь?
– Да живем, вот…
– Живем? Ты один…
Огляделся – и правда. Сижу в темной комнате, перед телевизором, без электричества.
– Ну? Как твоя жизнь?
Ну а как она? Рос у людей, пока мама совсем не спилась, а папа бросил ее и бутылку, а меня взял к себе. Мог и маму, если бы та бросила пить, но она утонула. Так говорили. Тело так не нашли. Папа недолго пожил, пропил здоровье, оставил мене дом, телевизор и пенсию. На работу меня не берут, недостаток развития, врождённый порок и эпилепсия, но государство заботится Дом небольшой, но хороший. Соска Диана вот нравится. У нас киноклуб. Собираемся…
– Как ты живешь?
– Хорошо…
– Это правда?
Все сжалось, дорогой Голливуд. Все прижало колени к груди и зажмурилось, чтобы не видеть, ни слышать, не чувствовать горя, которое не отпускало меня, как его осознал первый раз, у людей, глядя, как папу и маму уводит начальник полиции, тогда — еще дед Брэтта.
– Ага? Больно? Больно? – голос толкал и раскачивал.
– Да.
Но есть же Диана и киноклуб и друзья, и хорошая пенсия, дорогой Голливуд…
– Они где-то есть, а ты здесь, Брайан Мак Конхогрей. Ты — один. Ты — живешь…
– Помогите…
Никто не помог, дорогой Голливуд. Оказалось — ушли, думали, что я уснул. А я не спал, честно, честно! Я все понял. Я никому не сказал, я же не сволочь, но как-то все поняли. Неделя прошла без электричества. Мистер Стаковски запил и устроил поджог. Лили сказала, что ей с кошкой и так хорошо, и она никуда пойдет, покуда… Вообще никуда не пойдет. Сны интересней. Диана ревет по ночам. Соседи, все слышно. Сломала алтарь. Вдруг поняла, что другим человеком дыру не заткнуть. Ни в сердце, ни в жизни. Джек и Брэтт подружись на почве воспоминаний. Собираются в почте – «А помнишь, а помнишь?» про наш киноклуб. Я раз послушал — такое, что даже завидно, какой был у нас киноклуб. А всего-то неделя. Дорогой Голливуд, если ты можешь, пожалуйста, сделай что-нибудь. Хотя бы для них. Я пропадаю, но я как-то жил до киноклуба. Пожалуйста. Твой Брайан Мак Конхогрей».
***
«Христофор сказал отнести, положить под машину и сразу валить. Деньги — завтра. Сердце колотится. Что там — бомба или наркотики? Лучше — наркотики. Бартоломью, до чего ты дожил. Напряжение росло, время тикало, за свертком никто не приходил. А если там бомба? Сейчас как взорвется…»
Кто-то задел за плечо, и Бартоломью сразу врезал. На районе учили — ударь, а потом разбирайся.
– Ты че?!
– Христофор?! Нельзя так шутить!
– Кто же шутит. Вот деньги.
– А сверток? Его не забрали. Там бомба?
– Там — ничего. Это проверка. Тетка Салли сказала, что если ты настоящий мужик…
– Если?!
– И если тебе по-настоящему надо, ты это сделаешь. И ты это сделал. Вот деньги. Взаймы!..
– Я отдам!
– В этой жизни?
– Ах, Христофор.
Если бы на районе узнали, что они обнимались — конец. Но они – в белом районе. Тем наплевать.
***
– Деньги. Мистер Хэнкс будет в Лондоне через неделю. Уиллис сказал, что уже поздно, а Баллок ответила – Э-э.
– Э-э? Это что? – Бэтти ошеломлена.
Она только забыла про студию, мистера Уорнера, перечитала все письма Брайана Мак Конхогрея и смирилась. Такой вот сюжет. Что поделаешь. Титры.
– Как что! Ирландия, Кэрри, Лох Линн, ты же хотела! Мистер Хэнкс будет в Лондоне! – Бартоломью брызгал слюной, когда волновался. Бэтти попало на лоб. Вытерла.
– Бартоломью… Это в прошлом.
– А Брайан? Он тоже в прошлом?!
***
В аэропорту им в разные гейты. Частный джет мистера Хэнкса — гейт 36, Пан Американ Лос-Анджелес — Куба — Бермуды — Толедо — Париж — Лондон — Дублин — гейт 11. Там куча цветных, Бэтти – одна белячок и все косятся.
– Твоя? – спросила индийская женщина Бартоломью на суахили.
– Чего?
– Да не, не его, — ответили женщине на испанском.
– Ага, где ему — подержали на хинди.
– А может любовь, — влез из Йемена.
– Ты-то куда? Многоженец!
– Я так-то холост…
Гейт открыли, толпа потекла по коридору. В окошко увидели джет мистера Хэнкса. В открытом автомобиле к нему подъезжали сам мистер Хэнкс с Сандрой Баллок. На заднем сиденье, в шляпе и дождевике дремал мистер Уиллис.
– Сниматься летят, — сказал из Йемена.
– Не, отдыхать на Багамы.
«Они с нами», — хотелось сказать, но мистер Хэнкс попросил об инкогнито.
***
В Дублине холодно, дождь. Бартоломью сбегал за зонтиком. Только открыл — ветер вырвал. Автобус до города отправляется в час. Сейчас — половина второго. Стоит. Хоть бы двери открыл. Лимузин Тома Хэнкса уехал в полпервого. Уиллис и Баллок спали на заднем сиденье, джет лаг, а Том Хэнкс помахал:
– Догоняйте! Мы остановились в гостинице!
А в какой? Водитель пришел, оглядел:
– Пассажиры? Ну надо же.
Сели, поехали. Поле, предместье, потом сразу город.
– Приехали.
Больше ждали.
Гостиница Шербурн. Лучше нет. В вестибюле на нас посмотрели подозрительно:
– Вы к кому?
– К мистеру Хэнксу.
– Ах да. Он у Римского папы. Вы здесь подождете?
Так стало обидно! Пошла в парк напротив. Бартоломью остался ругаться.
***
Вот говорят — негр негру глаз не выклюет! У нас на районе так не говорят, а кто скажет — может и схлопотать, но ведь правда! Нормальный мужик, Джимми О’Нилл, негр из Донегола, работает в Шербурне слесарем. Подрался с портье из-за меня. Тот сказал: понаехали, и Джим такой — Чё? Сам-то! И подрались. Тот тоже нормальный мужик. Из Казахстана. Назар-бай. Когда появилось начальство, сразу сказал, что ничего не случилось. «Посмотрим по камерам», — сказало начальство.
– Ага, —сказал Назар-бай:
– Они не работают.
– Как не работают?!
– Так вы сами сказали, что в последнюю очередь.
А тут гости и сам господин президент, который у них вместе с Боно — звезда, и начальство исчезло, погрозив кулаком — Смотри у меня!
– Я-то смотрю. Ну, пошли?
У Назар-бая бутылка, закуска, у Джимми служебный подвал на три комнаты. Там и слесарка, и курилка, и два дивана. Бэтти не нравится, что без окна, но зато в Шербурне, в центре города, парк напротив. В него и пошли. Бэтти устала, ей надо поспать, ну а мы на парах местного виски братались у пруда. У них в Стефан Грин закрывается в восемь, но сторож — тоже нормальный мужик, из Финляндии, только сказал: «вы мне налейте чуть-чуть, мне много нельзя…» И ходил потом, пел – «по темным аллеям, по темным аллеям…»
Джимми сказал: это Бунин. Такая фамилия финская. Безусловно, Ирландия нравится. Люди душевные. Что этот Брайан Мак Конхогрей так унывает? Я бы здесь жил.
***
Не проснулась еще, а уже поняла, что накурено. Где у них свет? Туалет в коридоре, так неудобно. Хорошо, что там душ. Чемодан разобрала и поняла, что шампунь не взяла. У Баллок небось чемодан этих шампуней. Вот как теперь?!
***
Утро, косые лучи на мраморе пола отеля. По лестнице шли мистер Уиллис в спортивном костюме, мистер Хэнкс в серой тройке, мисс Баллок в коктейльном, на каблуках. Из-под лестницы вышла мисс Бэтти, немытые волосы, вчерашняя блузка, юбка, кроссовки. В Шербурн зашли три сознания, пьяных, в травинках и листьях. Спали в парке.
Один:
– О, смотрите, Том Хэнкс!
Другой:
– А ты мне не верил!
Третий:
– А у вас в Казахстане все неграм не верят?
– У нас в Казахстане нет негров.
– Как это нет?!
Мистер Хэнкс:
– Бартоломью! Ты спал на улице? Завидую!
Мистер Уиллис:
– Поехали? В этой дыре нет нормального кофе!
Мисс Баллок:
– И их шампуни ужасны!
Бэтти:
– Поехали. Только ваш лимузин, он сломался.
***
«Автобус на станцию Хьюстон, поезд до Корка, потом два автобуса — Корк — Каррик на Имане, и Каррик на Имане — Ков. Потом…»
– Это всё.
– Мы приехали?
– Нет еще.
Хэнкс щелкнул ручкой, спрятал дневник и уточнил:
– Мы еще не приехали?
– Нет.
Уиллис сказал, что он больше не может. Он не какой-нибудь чертов Мак Лейн*. Сандра сломала каблук и переобулась в кроссовки, которые Бэтти, которые жмут, потому что у Бэтти нормальный девичий размер, а у Сандры, чего уж скрывать, 42. Автобус уехал. Ков вымер. Девять часов.
– Время позднее. Вам бы ночлег… – старичок материализовался из воздуха, сырого, соленого.
– Вы нам поможете, сэр?
– Я вам не сэр! Я этих сэров в двадцать втором, — и исчез, как возник, потрясая клюкой в удивительном воздухе.
– Что же нам делать? Что же нам делать, — ныла Сандра. Мисс Конгениальность кусали в места, что коктейльное платье кокетливо оголяло для комаров. Уиллис курил, чтобы немого быть круче. Хэнкс озадаченно тер пачку долларов.
– Может, возможно такси?
***
Грузовик остановился стрельнуть сигарету у Уиллиса:
– Друг, угостишь?.. Ни хрена! Ты же крепкий орешек!
И вот они в кузове, ночью, на тряской дороге. Луна в четверть неба, не меньше. Гора вполовину, если не больше. Какие-то темные сущности бегут вдоль дороги и машут руками:
– Привет! Мы настоящие! Верите в нас?
Водитель кричит из кабины:
– Вы им не верьте! Потом не отвяжетесь!
Сандра уснула калачиком, так что водителю видно в зеркало заднего вида все, для чего коктейльное платье. Кажется, он впечатлён. Уиллис гордится собой. То, что он не Мак Лейн, он забыл. Хэнкс снял пиджак и прикрыл Сандре Баллок лишние голые ноги. Бартоломью наслаждается видом и, кажется, делает знаки темным сущностям. Бэтти волнуется.
***
– Раз и приехали! Здорово? Давайте, я вас поддержу. Мисс Сандра, а вы мисс или миссис?
Баллок валится в руки водителя:
– Мисс. Мы приехали?
– Да.
– Слава Богу.
– А телефончик дадите? Я вам позвоню?
– Там, на чемодане…
Водитель прет в кузов, толкая замерзшего Уиллиса, хватает не тот чемодан и запоминает не тот телефон. Кажется, Хэнкса.
– Так, господа, нам куда? – кажется, Хэнкс самый сонный.
– К озеру. Это же Лох*, — кажется, Бартоломью самый веселый.
– Я устала, я спать… – ноет Сандра.
Мак Лейн, он же Уиллис берет ее на руки и движется к озеру. Хватает на десять шагов.
– Фух, тяжелая.
Баллок немедленно просыпается:
– Что?!
Водитель ревнует. Он уже возомнил, что Сандра — его, на их кухне, в переднике и бигуди.
Проявляется женщина с кошкой:
– Чего вы кричите? Два ночи!
– О, миссис!
– Мисс Кларксон. Можно просто Лили, — последнее явно Мак Лейну.
– Мисс Кларксон, мы ищем некоего Брайана Мак Конхогрея…
– Вы — Уиллис? Вы — Брюс Уиллис?
– Ну да. Это мисс Баллок, а это…
– Идите вы к черту! Убирайтесь! А ну! – женщина машет на Уиллиса грозным оружием — кошкой. Кошка шипит, ей не нравится быть грозным оружием. Водитель бормочет: «ну да, так-то, да», и уезжает. Становится тихо. Слышно, как плещет Лох Линн.
***
«Дорогой Голливуд. Электричество дали. Пишу вот при лампочке. Телевизор работает. В видеомагнитофоне оказалась кассета «Эта счастливая жизнь». Как раз на том месте, где главный герой передумал бросаться с моста и вернулся домой. Все его любят. Все его любят. Дорогой Голливуд, вот у нас был писатель, Брендан Биен. Он как-то сказал, правда, про критиков, но тут тоже подходит. Дорогой Голливуд, ты разбираешься, ты точно знаешь, что такое любовь, много раз снял, но сам не пробовал. Эх. Я-то надеялся. Прощай, дорогой Голливуд. Брайан Мак Конхогрей».
– Под дверью оставил. Видимо, вам, — у Дианы красивые пальцы. Они нервно перебирают подол. Рядом с ней на крылечке конверт. Письмо держит Бэтти. Читает Бартоломью. Сандра Баллок кусает платок, Уиллис курит, а Хэнкс зло стегает крапиву прутом:
– Сука, сука!
Как будто она виновата.
– На лодке уплыл. Вон туда…
Над Лох Линном луна. Из-за нее от берега до горизонта дорожка.
– А что там?
– Лох Линн.
– А за озером?
– Всё. Только Лох Линн.
– Телефон… Черт, телефон где-то посеял…
– Держи, — Сандра Баллок дает телефон Брюсу Уиллису.
– Какой тут пароль?
– 2, 12 и 8.
– Ага. Карты, карты… Лох Линн…
– Бесполезно. На карте там берег, но он же не доплывет…
***
Утро встретили в доме Мак Конхогрея. Диана сказала: «простите, я не могу», и закрылась. А мы перелезли через ограду и вошли в киноклуб. Человек очень беден. Одна табуретка, два стула, кровать, стол, топчан на кирпичах вместо ножек, два ящика Videotapes. Property of Navy USA. Not for Sale составлены вместе и на них телевизор и видеомагнитофон.
– А писал — есть чердак и сарай.
Есть чердак, где на полу много старых одеял, а поверх лучшая простынь, льняная, с заплатками.
– Это, видимо, мне.
– Да, мистер Уиллис, это, видимо, вам, — у Хэнкса есть силы шутить.
Есть сарай. Там две лавки под какими-то шкурами и два спальных мешка.
– Это, видимо, мне и хозяину.
– Да, мистер Хэнкс, это, видимо, вам и хозяину, — Брюс не теряет лицо и тоже шутит.
Мисс Баллок сидит на диване в своей комнате и смотрит на стену. Там отметины: «Брайан 3 года», «Брайан 14 лет», «Брайан 16».
Первые две — нетвердой рукой, видимо, мамой, когда та пила, а сын был в гостях. Последняя Брайаном. Почерк знакомый.
– Кино? – Бартоломью не унывает, хотя очень тошно, но если ты вырос в неблагополучном районе, где каждый день очень тошно, научишься не унывать.
– Как тут…
Включили, разобрались, Том и Брюс переругались, перетыкая разъемы, переключая каналы, но вот оно.
– Черно-белое…
– Так телевизор-то…
Фильм с Уиллом Смитом. «Я легенда». Про зомби, собаку Уилла Смита. До последнего верили, что все наладится. Перед самым финалом электричество кончилось. Что решил главный зомби?
– Смотрите — рассвет.
Над Лох Линн поднималось огромное солнце. Серое небо, зеленое озеро и огромное солнце.
– Правда, красиво?
– Вы кто? – мы вышли смотреть на рассвет и не заметили, как появился этот мужчина.
– Я тут подумал, что — это кино. А Голливуд — это так…
К дому бежали два в форме, один почтальон и один полицейский. Женщина с кошкой стучала к соседке:
– Диана, Диана!
Мужчина спросил Брюса Уиллиса:
– Есть закурить? Так давно не курил.
Бартоломью подносил зажигалку.
– Спасибо, я – Брайан.
O'Writer PUB 
Leave a comment