– Я дома!

На кухне гремят сковородками, топот маленьких ног в коридоре, кошка трется о ноги.

Я дома. Уютная норка холостяка. Окурки в оранжевой банке, стопка книг на столе, три немытые чашки.

Я – дома. Ботинки промокли, носки можно выбросить, все остальное стирать. Сил нет поесть. Спать, спать, спать.

– Да, я дома. Во сколько? Но это же рано. Давай у меня? Давайте.

***

Когда у меня будет дом… Когда у меня будет дом?

У рябины такой подозрительный вид.

Вот соврет.

– Скоро, скоро.

Ну, вот, соврала.

У рябины полянка. На полянке – палатка. Вокруг – Феникс парк. Где-то там президент, где-то там Дублин, а посередине – мой дом.

Палатку не выбирают. Она выбирает тебя. Моя поджидала меня на углу Лессон и Пирс. Возле мусорных баков. Я уже ночевал на чердаке, на скамейке, в автобусе, но держался за прошлое. Тешит иллюзия, что всё наладится. Что дорогая жена передумает. Отыщет на улице, скажет – Пошли-ка домой.

А палатка такая:

– Привет. Чё, бродяга?

А я не привык к этим чё. Это личное.

– Отчего вы решили, что я бродяга?

– Ты так смотришь.

Ну да. Декатлон. Новая – евро пятьсот. Старая…

– Ты меня старой считаешь?

– Да нет.

– Да или нет?

– Нет, не считаю.

– Возьмешь?

Декатлон. Имя – кечуа. Была на троих.

– Да, пошли.

***

Не удобная. Диск на спине.

Постарше смеются – ты черепашка, а школота не понимает, чего тут смешного.

Но это же Темпл. Кто тут не фрик?

***

Предложили работу. Утром стоять приглашая всех в паб, вечером – мусор носить.

– Палатку куда бы пока?

– Никуда.

И как черепашка. Три дня. На четвёртый сказали спасибо и рассчитались. 14 евро.

***

17-ое на календаре. Чего-то взгрустнулось. У старой палки дыра, которая не выбирает, чего намочить, и мочит бесцельно. С утра идет дождь. В Феникс парке олени, сирени и птицы, и нет никого. Все на параде. Из центра доносится жуткая музыка, вой сирен, взрывы хохота. Эта акустика кого хочешь заставит съехать из парка. Как президент здесь находится?

***

– Сэр, здесь нельзя находиться.

Вот фонариком надо в палатку? Им наверно противно, а я здесь живу.

– Сэр, покиньте.

Ну вот. Кто у них следующий? Их президент?

Да, встречались. Да, не выбирал. Голосовал за другого. А встречались на кладбище. Дублинер, Келли, у скулы у взрослых все еще ноют от воспоминаний. У них там музей, а в музее концерт, посвященный. Бесплатно. И печенье, и чай. Президент налегал на печенье, его дорогая жена наливала из фляжки в кофейную чашку, я сгребал с стола про запас.

– Тоже нравится?

– Лучшее.

– Виски? Мэри с собой пронесла.

– Мне не хватит.

– Мэри, не стыдно? И тебе уже хватит.

Короче, запели, Мэри достала вторую, на задних рядах под печенье успели, и господин президент вышел с речью слегка под шофе. Фильм есть про это. Документальный.

***

А дождь не унимается. Все промокло. В проезжающей гарде виноватые рожи помахали:

– Привет. Извини, работа такая.

***

Дождь разошелся. Ограда. Кладбище – будто в осаде. Стеснили дома. Наверно удобно быть ближе к земле, в которую после зароют. Полез. Мертвые не беспокоят. Палатка, поклажа, мокрая куртка, полез. Наверху зацепился штанами, порвал. Задержался. Вид на город с окраины. Море домов, и чем дальше, тем больше. В центре – веселый нарыв из огней, ближе к кладбищу – серый уют, пахнет торфом, за каждым окном кто-то есть, кто-то считает, что так будет вечно, кто-то надеется, что проживет еще сколько-то, кто-то уже не надеется, ждет, чтобы кончилась. Я на вершине. Одной ногой в кладбище.

– Ну?! Как вам это?!

Слезал, зацепился еще раз. Прощайте штаны. Тридцать евро. Большой Марк и Спенсер на Графтон.

***

Ночь и ветер. Палатка колышется между вдовой, что посвятила себя дочерям и капитаном в отставке. Разъяснилось. Вон там Орион, вон две медведицы. Светит луна. В белых трусах – как привидение.

– Ну, до свидания, штаны.

Полетели по ветру за реку, в сиреневый куст. Тело к дереву, дух в небеса. Верю, что Бог создал всё не напрасно. Даже штаны.

***

Человек предполагает, кладбище располагает к ночевке, а полиция бдит. Арестовали за обнажение. Лавка, подушка, одеяло, что еще надо. Сказали – дадут бутерброд. Тишина. Где-то всполохи света. Чем отличается жизнь не в тюрьме от жизни в тюрьме?

Количеством комнат? Свободой передвижения? Лучшей едой?

– Эй, бутерброд.

– Вот спасибо!

– Пожалуйста.

Грустный. Совсем молодой человек, а сержант.

– Алло? Извини… Я не звонил… Нет, это ты!

Бутерброд. Листик салата, морковка, шпинат. Хлеб без глютена. В контейнере. Розовый с кошечкой. Может – жена?

– Это мама. Простите…

– Да вы заходите.

Сержант. Нет двадцати. Стрижка не модная, может домашняя. Аккуратная штопка на сгибе локтя.

– Говорит, что нашла мне хорошую партию.

– А вы ее видели?

– Это соседка. Ровесница.

– И?

***

Ишвтан Кальман. Оставили Венгрию в 92. Родился в Ратмайнсе. Женился в Ратмайнсе.

В 16.

– У нас это нормально.

– Хорошая?

Лучшая девушка города. Венгры – горячий народ, но по описанию -да. Священник благоволил, мама ревела, папа был при смерти, и не до того. Жили у Иштвана. Дом позволяет. Даже две ванные комнаты. Но маме не нравилось. Разные взгляды на всё. Думал получит сержанта, снимут отдельную. И не успел.

– Ушла?

– Убежала. В Испанию.

– Написала?

– Я ездил. Живет у какого-то парня. Погуляли по городу. Сказали – еще приезжать. Но без мамы.

– Вы с мамой поехали?

– Да…

Кажется, только дошло до сержанта. Пошел позвонить. Бутерброд отвратительный.

***

Утром отдали палатку. Сказали не нарушать и отпустили. Весны нынче ранняя. Март, а цветет. Солнце печет. Эх бы сейчас пирожки, да с какао на солнечной кухне.

– Газету? На стол?

– Уберу.

– Убери.

Вот такой диалог. У нее под халатом звериная грация. У меня чувства к ней. Они вместе так долго, но у меня чувства к ней не проходят.

***

Как это было давно. В говно наступил. Паб открывается.

– Эй, помоги!

Жалюзи видимо делали при Виктории. Если еще поживут станут антиквариатом.

– Пошли! Ну, спасибо! Зайдешь?

– Я без денег.

– Да ладно!

Прохлада. Такой старый паб, что моют по-старому. Хлоркой не пахнет. Старое дерево, старое зеркало, в нём человек и палатка.

– Привет – помахал.

– Заходи. Что ты будешь?

Когда-то давно, я был молод и самодостаточен. Верил, что многого стою. Садился за стойку, клал кепку на стойку, бармен говорил:
– Как обычно, – и наливал как обычно.

Прошло столько времени. Куда оно делось?

– Вот, на.

– Виски? Не рано?

– Давай.

Чокнулись, хлопнули, виски. Виски. Что тут еще говорить.

– Повторить?

Повторили.

– Я там поставил рагу. Покурим пока?

Покурили. Так странно. Обычная пятница, люди идут на работу, а два человека поддали и курят у паба.

– Привет! Заходите!

Девицы. Стиль кажуал, сумки с лэптопами, туфли на низкой платформе, смузи в прозрачных стаканчиках.

– Нет, мы за ЗОЖ!

– Вы за что?

Со стороны посмотреть – поддатые старые дядьки, юность спешит в позитив и хорошее завтра мимо мрачного прошлого.

Съели рагу. Вынесли стол, пару стульев, сели в тени. Наблюдали, как улица быстро пустеет. Даже домохозяйки ушли по делам. Виски кончился. Начались разговоры.

– А я унаследовал паб от отца.

Это такой человек. Его слушают.

– До двадцати занимался рок группой. Концерты, тусовки. Комитментс, слыхал?

– Нет.

– Поставлю. Потом батя умер и вот.

С жалюзи отлетел листик краски, обнажив под зеленым имперское красное.

– Думал – ну вот свое место. Будем здесь репетировать и выступать. Друзья соберутся…

Волнуется. Вон, сигарета дрожит.

– Никого двадцать лет. Заходят проведать на рождество. Взрослые. Семьями.

– Вы тут живете?

– Живу… Умираю. А ты же бродяга? А может?..

Спасибо, спасибо и до свидания. Если кого-то приклеили к месту, то никто не поможет. А отношения. Ох, отношения.

***

Вода прибывала. Прилив. В это время у Лиффи нет никого. Для туристов пока еще рано, для офисных – некогда, бродяги еще досыпают.

На ступеньке, на спуске и ноги в воде. Хорошо. Виски бродит по закоулкам души, открывает все ящики, ищет чего-то. Может найдет.

– Простите…

Когда-нибудь в этой вселенной сложится так, что у меня будет на окраине мира, который плывет в океане возможностей. Буду сидеть на берегу, и никто не толкнет и не скажет – простите.

А девушка прыгнула в воду. Остались ее телефон, туфли, сумка. И смутное чувство, что что-то не так.

– Помогите!

Да кто? Я один от моста Джеймса Джойса до Ха Пенни. Девчонка цеплялась за скользкие балки, которые здесь со времен королевы виктории и поросли всякой дрянью.

Нырять и спасать? Плыть за ней? Не умею.

Поёт телефон. «Nothing compares to you*…» У Шинейд чистый голос.

Нырнул.

– Да здесь мелко!

– Я знаю.

Что-то под ними большое и скользкое. Тащит течением. Викторианские балки очень кстати торчат.

– Вылезайте.

– А как?

– Я не знаю.

Поет телефон. Снова «Nothing compares to you…» Голос Шинейд раздраженный.

– Давай потихонечку…

К черту на вы. Тут бы выжить.

А хмель вымывается. Виски видимо разочаровался в душе, и остался в приливе.

Вода неплохая. Скоро можно купаться.

– Вы как?

Это в воде все на ты.

– Я нормально, – и раздевается, и выжимается.

Поёт телефон. Загорелое тело. Река. Никого.

А если бы я так тонул? И меня бы спасали? И выжимался стоял. Бледное тело, редкая поросль. Неинтересно?

***

– Пока.

В этом мире многое связано с телом. А есть ли другой? И с чем это связано?

Девушка шла по обочине, дорогие машины спешили ее подвезти, пел телефон, и Шинейд четвертому круг объясняла, что ничто не сравнится с каким-то. Или с какой-то.

Нахлынуло. Когда поженились, и переехали, первое время ремонт, спать кое-как, жить кое-как, некогда, некогда, надо быстрее закончить, и вот. Самодельный шедевр. Сияет и пахнет как в магазине все для ремонта. Сели вдвоем на диван. Обнялись. Через плечо молодой в новом месте увидел, как дом ремонтируют снова. Другие. Выносят их скарб на лужайку. Ставят табличку for sale. Сдирают обои, меняют стекло пакеты. Книги в коробках. Макулатура. Никто не читает. Какой это это век? 21?

Так и не отделался. Бродяга, а все еще страшно осесть и поверить, что это твой дом.

***

– Где же мой дом?

Остановка в Ратмайнсе, подросток в наушниках, женщина с сумкой картошки, старик с телефоном и он. Автобус по расписанию будет сегодня, над Уиклоу мрачные тучи, да будет гроза, восклицают вороны, как будто им нравится громко.

– Где же мой дом? – повторил, громче решительней.

С неба ответили молнией, Женщина вздрогнула, подросток вообще не заметил, старик смотрел в телефон – поучилось ли снять.

– Получилось!

Как он узнал, что ударит? Что это, Нокия с кнопками? Автобус? Так вовремя? Сели. Водитель сказал на водительском. Тронулись. Новая молния, ближе и дольше.

Женщина перекрестилась, подросток скучал, старик показал фактографию на телефоне:

– Видал?

Думал – молния. Женщина. Не молодая. Какая-то кухня. Мелкий экран, плохо видно.

– Моя.

– А…

– Вот, пишет…

Звонок.

– И звонит! Да, я еду!

– Мне плохо… Быстрей!

У кнопочной Нокии громкий динамик, старик тугоух, и не слышит:

– Чего? Да я еду уже!

Новая молния сзади. Как под обстрелом. Автобус остановился. Водитель сказал на водительском. Вышли подросток и женщина. Тронулись.

– Что? Что ты шепчешь?!

Из телефона дыхание, будто кто-то устал и засыпает.

Проехали скорая, старик попросился, водитель открыл, старик побежал. Резво для старика. Тоже вышел. Там остановка за перекрестком.

Вот скорая, вот санитары выносят носилки, вот старик лезет драться с полицией, которая что-то ему говорит, но он не верит. А кто же поверит в такое.

***

Палатку оставил в автобусе! Какой это был? 46? 48? Всё равно их депо на окраине. За депо сразу горы. Внушительно. Уиклоу в принципе так себе, можно заехать на автомобиле, а здесь – прямо горы.

Закрыто. В щелку ворот видно 46. Рядом какой-то. Наверное, 48.

– Открывайте!

Ударила молния. Дождь всё копается. Молния бесится. Есть же тут лаз?

Ну конечно. Иначе, какой смысл в заборе?

Палатка лежала, где и оставил. Всё еще думала о старике. Видно по складочкам.

Дождь. Пятая молния. Ну наконец-то. Палатка не хочет на улицу. Может – никто не придёт? Пересидим? На сиденье лежит телефон. Кнопочный. Нокия. Фотография молнии.

– Нет.

***

Ветер с моря и ветер с Уиклоу что-то не поделили возле депо. Ветки летают, батуты летают, столб уронило. Искрило, электричество пряталось в землю. В доме напротив шумят, вечеринка в разгаре, и тут свет пропал, музыка, кончилась.

– Эй! Пробки выбило!

– Джим, проверь автомат!

– Да плевать, свечи есть!

Зажигают, поют, звон бокалов. Беда вечеринок в их конечности. Как предвкушаются, как начинаются, какие идеи рождаются на апогее. Но вот, все расходятся или падают спать, истерзаны праздник лежит на столе, в грязных тарелках остатки еды. Бутылки и пахнет несвежим. Будет болеть голова, будет стыдно, будут пустыми все обещания снова увидеться. Но пока… «Nothing compares to you…» Модно в последнее время.

***

– Мужик, заходи!

– Он с палаткой!

– И что? Заходи!

Вечерника сама по себе, палатка сама по себе, на табуреточке у подоконника, есть рагу, пить вино, слушать песню. Красиво поют.

А мог бы в палатке. После дождя в мокром лесу. Рядом озеро. Слышно, как плещется рыба.

– Мужик. Подпевай!

– Не умею, но буду.

«Nothing compares to you…»

А действительно? Как можно сравнивать? Дед, что спешил к своей женщине, был уникальным. Подросток в наушниках, тетка с картошкой, водитель 46, девушка, что утопится пыталась.

– Привет.

Ну, знакомое платье. Такие таскают от восемнадцати до сорока. И кроссовки еще. Да. Кроссовки.

– Привет.

– Не узнал?

Телефон. «Nothing compares to you…»

Сбросила вызов.

– Узнал?

***

Утопилась бы снова. Но пока напивается, курит и говорит, все что думает. А чего. Он же ангел хранитель.

– И вот – 18. А смысл? Что хорошего – жить? Родители чокнулись – это депрессия! Школу закончила – Франция, Ницца, отель восемь звезд!

– Таких не бывает.

– Бывает! Четыре звезды за отель, и четыре звезды за кавалеров. Женится им надо! А мне?!

А правда, по-честному. Где смысл жизни? Жить в ожидании? Прятаться за заботами, пьянством, успехом? Верить, что будем потом, а сейчас потерпеть? Бог – не маньяк. Он бы так не придумал.

– И вот.

И реветь. Это вино. Успокоится, сколько-то будет терпеть, а потом. Будет он рядом?

– Смотрите!

Гроза уходила. В щель между лесом и тучами выпало солнце. Яростно красное.

 Всё осветилось. Бледные свечи, смущенные парочки, стол с закусками, куча подарков.

– А где именинница? Ива?!

На подоконнике спит. Край платья в рагу, сигарета дымится. Пойду.

– До свидания…

– Угу.

Слышит во сне.

– Не торопись. Потерпи.

***

Где палатка? Спряталась в куртки. Не хочет на улицу. Надо.

Весна нынче ранняя. Вроде уже говорил. Кабаки закрывают после пандемии. Редкий турист долетит до Ирландии и кабаки закрываются. Что удивительно, этот кабак процветает. 46, но водитель другой, довезли до реки и свернули на запад.

На западе грустно. Большие дома человейников, пустоши скучных дворов, чахлая зелень. Автомобили, автомобили. Будто они и живут. Будто держат водителей в скучных квартирках, чтобы те высыпались, садились за руль и водили их.

Завтра верну старику его телефон. А сегодня кабак. Это лучшее средство бесплатно добить этот день. Сесть в углу, наслаждаться приятным теплом, звоном бокалов, негромкими разговорами, чаем, который бесплатно, если везет, а если не повезет – то не дорого.

***

Не повезло.

– Восемь евро.

– За чай!?

– У нас юбилей. Плати восемь евро и пей все что хочешь.

Вот так? Вот отчего столько народу! Кабак колыхался под песню. Понятно какую.

Женщина пела куплет, мужчина припев, паб отстукивал темп и торопился. Женщине это не нравилось.

– На.

Это были последние деньги. В мироздании, где всё кончается, это не важно.

– Так чай?

– Да уж пива.

У женщины голос дрожит. Кажется, нервы.

– Я пойду покурить?

– Я поставлю на столик.

Курить, пока наливается пинта – особое состояние. У пива привычка – не торопится.

Как перед поцелуем. Да нет, лучше.

– А есть огонек?

Песня осталась сама по себе, женщина вышла. Зеленое платье, рыжие волосы, яркие губы. Отвратительно.

– Вот.

– Не работает.

– Щас… Не работает… Вот, прикурите…

Моя сигарета, ее сигарета, никак не затлеют, видимо нету влечения у табаков.

– Не получается… Чёрт!

Сигарета летит по дуге и на излете ее огонек разгорается. Но уже перед лужей.

– Ну вот…

– Вот, возьмите мою.

Затянулась, заплакала.

– Что?! – посмотрела.

– Да, так. Ничего

– Вот и всё!

А у меня на столе уже пинта, и мужчина, который припев, уже отхлебнул из неё.

– Как она?

– Кто?

– Не валяй дурака. Я же видел.

– Нормально.

Визг тормозов, бледный мужчина срывается к двери, видно в окно, как зеленое платье садится в автомобиль и уезжает.

В кармане лежит зажигалка. Всё, что осталось.

– Держите.

– Зачем?

– Это её.

Взял как гранату. Ложь во спасение коня. Кажется, так.

– Я найду ее!

– Да, – спасать, так спасать.

– Я догоню её!

– Да!

Можно привыкнуть так врать.

– Я побежал!

***

Два часа. С палаткой в обнимку кустами к реке. Где это? Луна на воде. Если прищурится – женщина голая.

– Хватит! – палатка устала, ей хочется спать. Хорошо, что платка умеет вот так. Раз и дом. Ничего, что винтом. Всё винтом после пива. Залез замотался во все и уснул. Снилась всякая дрянь.

***

Хорошо, что река. Похмелье осталось на берегу, ему холодно. В старых трусах, заодно простираются, ухнул в холодную бездну. Вода приняла все что есть, все что лишнее смыла, вернула сознание. Ясность ума, ощущение что ничего не имеет значения, кроме меня. «Nothing compares to you…», – пели волны.

Единственной туче хватило терпения встать надо мной, заслоняя чтобы не было в глаза ярким солнцем. Спасибо.

Палатку перекосило. Еще бы. Такое в ней спало. Все жалкие тряпки, рюкзак, сигареты промокшие, книжку «Антрим», которую так и не собрался читать, несколько центов – остаток вчерашнего праздника, – все на земле. Я на земле. Всё не имеет значения кроме меня.

***

– Извините, вам плохо?

– Мне так хорошо, вы не представляете.

– Я представляю. Давайте в машину.

– Зачем?

– Давайте, давайте.

А что? Всё собрали, уговорили, доктор приятная.

– Мы только осмотрим. Не бойтесь.

– Да я не боюсь.

Едет скорая. Медленно. На перекрёстке в автобусе дети. Экскурсия. Машут:

– Привет!

Помахал. Светит солнце, сверкают витрины, женщина с яркой помадой, волосы рыжие, платье зеленое, выходит из магазина цветов с охапкой тюльпанов. За ней тот мужчина с припевом. Зажигалка на шее как талисман. Загорелая девушка в платье с китайского рынка и в кроссовках на босую ногу идет за руку с парнем. Кажется, смысл нашелся. Старик из Ратмайнса стоит у магазина «Мобильная связь». В руке телефон, новый Самсунг, который звонит. Он не знает на что нажимать, тычет в громкую связь, и на улице слышится:

– Генри! Ты где?!

– Марта, я тут, у магазина!

– Ты таблетки купил?

– Каике? Ты же в больнице!?

– Себе, старый дурень!

– Купил!

– Приходи поскорей. Я скучаю!

Играет венгерский оркестр. Мадьяры срываются с чардаша в «Nothing compares to you…». Бледный сержант снимает фуражку и встает на колени. Его дорогая жена уже на коленях. Целуются. Прохожие делают селфи на фоне. Старик что-то нажал у Самсунга и тот заиграл гимн Ирландии. Проезжает кортеж президента. Обычный пассат, и два мотоциклиста. В пассате открыто окно, слышно, как госпожа Президент ругает супруга, что они опоздают на встречу, а там главы восьми государств. Президент курит трубку, крути баранку и невозмутимо щурится солнцу.

***

– Приехали. Так, осторожно. Ну как вы?

– Нормально.

В трусах, у которых дыра в самом месте. Одежда просохла. Палатку сложили прекрасно. Ей так хорошо. Ей трогали сильные руки, которые тоже читали инструкцию, как её. Госпиталь новый, респешен пустой, пахнет озоном и ароматизатором хвоя.

– Садитесь.

– В трусах?

– Ничего. Я принесу вам пижаму. Заполните это пока.

Форма девять. Анамнез. Пока не заполнено. Прочерк. Возраст. Положим – пока 38.

Национальность – конечно. Заболевания и в прошлом. Да все. Место жительства. Город.

Имя – Дублин. Фамилии нет. Можно вписать на ирландском, но все равно не прочитают.

– Заполнили?

– Да.

– Вам 38?

– Соврал, извините.

– Да ладно. Тут на обороте. Контакты родных.

– Ну запишите. Жена Ана Лиффи…

– Понятно. Еще посидите.

Ушла, подбирая слова, за собой, но «галлюцинации» и «шизофренический бред» все же выпали. Пока, озонация, запах хвои и красивый рецепшен. Палатку в охапку, ботинки на босую ногу, в пижаме к реке. Так и не договорили вчера.

***

На закате, когда трубы Пулбега горят рыжим светом, в месте выхода Лиффи в открытое море, я ей скажу, что был не прав.

– И кому ты там скажешь?

Вода прибыла. Метр до тротуара.

– Тебе.

– Долго же ты собирался.

– Пожалуйста!

– Лиффи, смотрите! – туристы толпой из автобуса. Чайки орут, собирается дождь, в хмурых Уиклоу что-то задумали, Лиффи делает вид, что не поговорили. Но мы поговорили.