– Ко всему привыкаешь. Я вот родился – и ничего.

Как тут привыкнешь. Море и ветер и скалы. Восемь месяцев — ночь. Дом над пропастью.

Зябко поежилась, погасила свечу, и пыталась уснуть. Спать у печки считается благом. А ей жарко, и пахнет паленым. Еще эти валенки. Кто их придумал. Две мокрые гири, таскаешь весь день на ногах, на ночь на печку, и невыносимо воняет мокрая шерсть. У окна меньше пахнет. Но холодно.

***

Ветер сорвал и покатил. Шляпка только что куплена на Пикадилли, «отличный фасон, мисс Валерия» – согласился приказчик, и вот он фасон. Доскакал до воды и поплыл. Прическа рассыпалась. Кто же знал, что так дует. У них на Пикадилли не дует. «У них». Быстро ты.

– Мисс Валерия! Мисс!.. – краснощекий приказчик несся по пирсу с коробкой от шляпки:

– Забыли!

Зачем? Зачем она делает это?

Наверно, папа проснулся, кошка села у зеркала, луч продрался через портьеры и упал на портрет милой мамочки, такой молодой как Валерия.

– Мисс, вы забыли коробку…

Приказчик из магазина напротив. Ровесник. Влюблен. Небезнадежно. Она же сказала однажды – а ты ничего после танца, которые делал папа для молодежи. Гостиная двадцать на двадцать, рояль у стены, свечи, портреты известных людей, а молодежи — она, приказчик из лавки напротив, три кузины приказчика, и их кавалеры — матросы. Кузины завидуют платью Валерии, матросы смущаются, папа играет Бетховена, которого не станцевать, а приказчик решатся и приглашает ее. И ведет, и серьёзно глядит, и не лапает.

– Вот кавалер, — восхищается папа. В объеме гостиной слышно каждую мелочь и это. Кузины рычат и изнемогают без танцев. Матросы едят, выпивают и курят. Они ради этого. Дым табака ест глаза. Свечи колеблются. Головокружение.

– Вот, — до кружил, усадил, поклонился:

– Спасибо за танец.

– А ты ничего, — смогла отдышавшись произнести.

Как он вспыхнул. Даже стало светлей. Как он надеялся на еще один танец.

Но матросы закончили с выпивкой и подошли:

– А скажите, а это, а где здесь гальюн?

Не поняла:

– Кальян?

– Нам это, до ветру…

– Что — что?

Папа мучил рояль, тот все громче, и жалобней.

– Что?!

– Туалет, — догадался один из матросов.

– А! Вот там.

Ушли и вернулись. Составили стулья кружком, сели, смеются. Завидно.

Тогда она сделала то, из-за чего теперь ее шляпка плавает в мусоре возле причала.

***

– Жалеешь, Валерия? Нет.

Портовая мелочь, мальчишка, слушал разочарованно. Леди, а говорит будто в белой горячке. С собой.

– Чего тебе, мальчик?

– Тетя, вы пьяная?

– Нет. Где тут Беринг?

– Так вон.

– Вот спасибо. Держи.

Целый фунт для мальчишки, простая бумажка для человека, что решился забыть свое прошлое.

***

Она села в круг. Матросы смотрели внимательно:

– Ну, говорите.

– А что?

– Мы тут травим за жизнь. Присоединяйтесь.

– А как?

– Расскажите, кто вы, как живете.

– Да ничего…

***

Маме было шестнадцать, когда она вышла за папу и родила. У советника из министерства по торговым делам не может быть связей порочащих министерство и общество, в котором советник вращается. Поэтому свадьба такой моветон, а ребёнок, родившийся в первую брачную ночь — не извинение. Пусть бы бастард. Но это девочка, копия мамы, Валерия, свет в серой жизни советника по торговым делам. В министерстве сказали – «ну да», и решили не повышать до замминистра. Общество фыркнуло и исключило из круга. Лиам, советник, который не стал зам. министра, очень счастлив. Их дом полон жизни. Ива, Валерия, Лиам. Что еще надо?

У Ивы нашли что-то в легких.

– Шумит, — хмыкнул доктор.

– А что?

– А черт его знает.

– А кашляю?

– Это простуда.

Валерии семь, Иве почти 23 и обе не понимают пока, что это значит. Обе довольны, что доктор сказал, что простуда, и денег не взял.

– Прогуляем?

– Давай!

Мама с дочкой. Хорошее утро, над Лондоном солнце, что редкость для ноября. Флаги реют. На Темзе прилив.

– Когда-нибудь, — Ива смотрела на флаги:

– Когда-нибудь…

– Что?

– Мы поплывем. Далеко-далеко, долго-долго…

– Зачем?

– Жизнь коротка. Надо успеть.

Не успела. Туберкулез. Скоропостижно. Доктор сказал, что еще повезло. Многие кашляют месяцы, а потом задыхаются. А Ива уснула и не проснулась.

Папа сказал, чтоб Валерия вышла. Папа закрыл изнутри стал громко кричать. Может быть, маму будил.

Остался дагерротип, с которого папа нарисовал мамин портрет. Как живая.

После мамы похоже на жизнь, но не жизнь. Папа ходил на работу, папа купил все что хотела Валерия, пока мама жила, а денег всегда не хватало, папа нанял прислугу, трех репетиторов, папу вернули вращаться в высшее общество, он теперь зам. министра, вдовец с положением и капиталом, и многие мисс интернируются, как он, когда он вращается в обществе.

– Бедный. Возьмите платок, у вас тут испарина. Дайте-ка я.

И касаются, и улыбаются, и демонтируют что у них есть от природы. От этого папу трясет, он закрываться в спальне у мамы и кричит на портрет:

– Что ты сделала?!

Жалко его.

Валерия слышала, как прислуга судачила:

– Хоть бы женился опять. Так ведь чокнется.

Валерия передал слово в слово, но от себя:

– Ты бы женился опять.То ведь чокнешься. Я разрешаю.

Папа женится не стал, но женщин водил. Всяких тех мисс. Прослыл ловеласом. Прислуга шепталась – «Что он догуляется. Но хоть успокоился…»

Вскоре ему надоело и он начал пить. Нальет пол стаканчика, Валерии — соку и сидят при свечах, сочиняют, как будто бы мама не умерла, а уехала так далеко, что даже письма не ходят. И как она там.

– А потом в Гибралтар… – у папы и от пол стаканчика язык заплетается:

– В Атлантический и до Америки…

– Долго еще?

– Обогнет земной шар и вернется. Она же хотела — далеко-далеко, долго-долго…

Вернется, расскажет, ну а пока представляешь, как она там. Будет здорово соотнести их истории.

Молилась, чтобы так было до 16 лет. А потом перестала молиться. Папа — чокнулся. Прислуга накликала. Выгнал прислугу, рассчитал репетиторов, бросил пить, бросил общество, ходит по дому с метелочкой – «Пыль, всюду пыль… Вот придут женихи, а тут пыльно. Ну как так? Ива, ну как так?»

Стал приглашать женихов для Валерии. Кого только не было. Даже внучатый племянник министра. Скучные — ужас. Терпела, покуда один не спросил:

– Он у тебя дурачок?

Про отца. Стулом ударила. Общество сделало вывод, что оба они сумасшедшие и отвернулось. И слава Богу.

И вот вечеринка для нового круга. Приказчик из лавки напротив, три вредных кузины и их кавалеры. Папа наделал закусок, папа купил пару ящиков виски, папа двинул рояль, чтоб не мешал и звучал, папа готовился.

– Папа, чего ты?

– Волнуюсь. Что-то случится.

***

И вот она в круге матросов. Все как на духу.

– Не повезло тебе, мисс.

– Да как сказать, мой когда овдовел, пил без просыху…

– Ты-то матрос, птица вольная. А ей-то куда?

– Можно с вами? – она пошутила, а может так вырвалось:

– Вольной птицей?

И они пошутили, а может серьезно:

– Давай. Беринг отходит с восьмого причала в 11.

***

Восемь утра. В спальне мамы порядок. Папа прибрался после последней истерики. Порылась в шкафу. Дорожное платье, чулки, два корсета, белье, обувь. В пору. Почти что не ношено. Купили все сразу, чтобы на дагеротипе вышло красиво, а он только контур. Оделась. Взяла папин нож, пачку футов, мамин дагерротип, папин портфель для бумаг, все сложила. Пора. До свидания, мамин портрет. До свидания, папа.

Ветер на Пикадилли. Флаги полощет, посыльные носятся, кэб не поймать.

А еще нету шляпки. Через улицу — лавка «Шляпки, перчатки и прочее».

– Привет.

– Мисс Валерия… – бедный приказчик, вспотел от волнения.

– Шляпку хочу.

– Две минуты.

Поспешил, поскользнулся, чуть не упал. Не выбирала, взяла, что подал. И вот она шляпка. Плывет.

***

«Если подумать, хорошая жизнь была у меня…»

Раз волна, два волна, три… И тошнит.

«Если подумать, на берегу сильно лучше…»

Волна, два волна, три… И тошнит.

«Упражнение с пятницы. Каюта по правому борту, возле камбуза. Пахнет едой. Отвратительно. Вот бы уснуть и проснуться в четверг, в Амстердаме. Неделя без малого в море. Что она думала? Шляпку, наверно, кто-нибудь спас и продал старьевщику. Хорошо у старьевщика. Везде хорошо кроме каюты по правому борту. Волна. Боже, какая по счету?..»

– Блюет?

– Щас… Ага.

– Настырная. Надо же. А я думал — фифа какая-то.

***

В Амстердаме, когда она вышла на ватных ногах из каюты на палубу, матросы сказали, что она молодец, и хватит с нее, вот ее деньги. Пока.

– Ничего не пока. И не надо мне деньги.

– Ты же блюешь.

– Ну что? Я все равно…

– Тога хоть каюту помой.

Помыла. Не страшно, не переломилась. На камбуз зашла. Удивительно пахнет.

– Селёдка. Будешь с луком?

– Ага.

Съела хвостик селедки, попила воды, вышла на палубу – а Амстердам уплывает.

И снова вода.

– Это в Северном море немного болтало. А пойдем вдоль Норвегии…

***

Да! Да, да, да! – головою о стенку каюты.

Она же волна, она же должна быть ритмичной!

Но мало ли что считает Валерия в хрупкой каюте первого класса, которых на Беринге три, капитана, помощника капитана и Валерии.

Да! Да, да!

Неритмично, хоть тресни. Болит голова, то ли душно, а может от стенки каюты.

Пошла посмотреть на Норвегию.

***

На палубе — столпотворение. Носятся, что-то кричат, и стена впереди.

– Это Норвегия?!

– Что?! – пробегающий мимо матрос на секунду остановился.

– Это — Норвегия?!

– Это — волна! Ты бы держалась!

Удар. Под водой интересно. Плывет тот матрос, корабельный фонарь, кок с кастрюлей. Юбку задрало. А она без исподнего.

Схлынуло.

– Все?! – капитан пересчитал по головам, посмотрел на Валерию – «ну ты даешь», и приказал всё привязывать. Это только начало.

***

Ближе к Кольскому берегу циклон отвязался и стало спокойно. Так спокойно, что странно. Киты, острова, ночи без ночи, а все равно. Будто всегда так.

– Ну что, привыкаешь?

– Ага.

– Будешь селедку?

– Ага.

***

У Архангельска встретили русских. Военный корабль, офицеры с иголочки, будто их из Санкт Петербурга в ящиках с сеном, чтоб не побились. На шлюпке пристали. Команда построилась.

– Здрасте.

– Здравствуйте.

– Лучше английский. Что везете?

– Да всякое…

Груз совладает по описи, команда по штату.

– А это?

Валерия в нижнем белье, в чьей-то курточке, волосы в саже, топит печку на камбузе.

– Это наш пассажир.

***

Не поверили, арестовали. Из документов — бумажка с портретом Виктории, все что осталось от денег.

Допросили:

– Фамилия?

– Есть.

– Это… Your name?

– Валерия.

– Second?

– Фитцпатрик.

– Ирландия? Britany?

– Не понимаю.

– Пишем — Ирландия.

– Писарь, ну что?

– Говорит, что Ирландия.

– Я же сразу сказал — она рыжая.

Где она рыжая? С медным оттенком, но блонд. Просто под сажей не видно.

– В белье. Проститутка?

– Простите?

– Ты – prostitute?

Трах раз по морде. Два – в каталажку.

Это у них называется темный сарай без окон, но с щелью под дверью, в которую курицы туда и сюда.

– Посиди там, остынь.

Да уж точно. Летом в Архангельске ночью 14 градусов Цельсия, как сообщил караульный, который готовился сдать на кадета.

– Кадета чего?

– Их величества, Санкт Петербургского. Ясно же.

Утром отдали одежду, которую Беринг прислал вместе с запиской –

«Спасибо. Это было забавно». К записке приложены деньги. Вернули.

***

За 14 фунтов, два — писарю, пять — офицеру, три — делопроизводителю в местной управе, четыре за валенки, лисий тулуп, шапку ушанку, штаны, нож и собаку, Валерия стала гражданкой Ирландии с видом на жительство здесь.

Делопроизводитель сказал, что не может Великобритании. Де, незаконно. Их знаменитое «де». Все объясняет. Ничего не понятно, но де.

– А Ирландии разве законно?

– Станет страной и станет законно. А мы — наперед признаем. Сегодня какое?.. Восьмое. Восьмого числа, года…

Опять в календарь. Подпись, оттиск печати.

– Держи документ. И оденься.

– Я одета!

– Нормально оденься. Восьмое уже…

***

В сентябре так прозрачно, летят паутинки, пахнет морем и ягелем, птицы летят в одном направлении, корабли уплывают в другом, и никто не берет.

Беринг смылся давно. Он торговый, он на работе. Другие глядят в документ и смеются:

– И куда мы тебя повезем? Где такая страна?

– Да хоть куда-нибудь!

Дудки, как здесь говорят. На постоялом дворе продали недорого шубу, штаны, шапку, собаку отдали за так.

– Сувенир. Забирай.

– Это кличка?

– Это все сувенир. Дома похвастаешь.

Дома. На Пикадилли. Где это? Родина там, говорят, где тебе хорошо. А здесь хорошо?

Шла, задумалась, встала, какой-то старик налетел:

– Тьфу ты пропасть! Не видишь — иду!

– Сам-то не видишь?

– Не вижу.

Слепой. Николай. Живет за Архангельском, на берегу, где никто не живет. Жить позвал. Прижилась. Место такое, волна, чуть песка, много камня, олени пасутся вдали, солнце садится за море и ни как не усядется, дел Николай учит поморской молитве:

– Спасибо, что здесь, спасибо, что сыт, спасибо вообще.

– А вообще — это что?

– Это все, — и обводит рукой.

Самому-то не видно.

– Откуда ты знаешь про все? Ты же слепой от рождения?

– Ты же во сне много видишь? А я – от рождения.

Да. Так и жила всегда. И не жила по другому.

***

Потом солнце село совсем. Видно что-то сезонное. Нет и нет три недели.

– Ну все, утепляйся, Валерия.

– В смысле? Тепло же?

– Это сейчас. А через час.

А через час ветер с севера выгнал оленей, тюленей, и захватил их залив. Все в снегу!

– По колено! Ты бы видел!

– Это тебе. Ты же легкая. А так там…

И слово сказал, и показал, и объяснил — почему.

– Дальше мешают. Понятно?

– Ага.

Лучшее слово. Потом идет «де». Вот бы в школе преподавали. Спросили, не знаешь — ага. Согласен — ага. Не согласен — ага, но с презрением. Не знаешь ответа — де и приплетаешь какую-то чушь, что совсем не соотносится, но соотносится с «де».

***

– И надолго?

Вторую неделю метели, домик по крышу, и роют туннели от входа до ветра. Дедов налево, Валерии правый.

– Пурга.

– Это сколько?

– До рождества.

– А потом?

– Перемирие.

***

Да, в рождество перемирие. Тихо в душе. На небе ни облачка, звезды спустились глазеть, как тут люди живут, а люди довольные, ездят в санях по гостям, поздравляют друг друга.

Дед Николай откопал в сундуке, сказал — отвернись, переоделся и на тебе — он капитан!

– Собирайся. Ты же девушка. Платье одень.

– Надень.

Еще летом не знала, что существует язык, в котором надень и одень — это разное.

– Значит — надень.

– Отвернись.

– Я же не вижу.

– Ну все равно.

Отвернулся. Переоделась. Манжеты все в саже. Куда они?

***

Встали на лыжи, и тут же упала. Какие-то палки к ногам.

– Я лучше без них.

– Ну попробуй…

Пошла б по воде, если б верила. Но Бог не ходил по сугробам и никто не ходил. В этом тонешь, и с каждым движением глубже и глубже.

– Дойдешь до Америки — скажешь.

– Чего?

– Забирайся на лыжи, пошли. Все веселье пропустим!

***

Веселье. Вот это как называется. Дрались две команды. В незамерзающий порт ходят из Скандинавии, Англии, а эти — испанцы. Виновница — Маша, дочь губернатора. Учила испанский в Испании, подслушала спор, кто слабаки, и пошутила — вы еще подеритесь.

– Давно?

– Полчаса.

– Не устали?

– Как видишь.

Дед Николай не обиделся. Писарь дурак, грех на него обижаться.

– Пойдем, а то холодно. Без нас додерутся.

Вошли в зал собраний. Громко сказано — зал. Потолок закопчённый от масляных ламп, лавки покрыты половиками, на столах строганина, брусника и водка.

Но елка!

– Видала, какая красавица? – мичман, только из Петербурга, подумал, что девушка в валенках, шубе, штанах — из простых, но симпатичных.

– Она не понимает по вашему, — влез дед.

– По какому?

– По-петербургскому. Брысь!

– Чё?!

– Ни чё, — заступились матросы. Дед Николай, как святой Николай, их покровитель в пути.

– Да не надо, ребята. Я сам…

Мичман сел в угол пить водку. Валерия улыбнулась и помахала. Почти как приказчик, только в форме. Обошла вокруг елки. Вот это красавица. Где её вязли? В Архангельске тундра.

Мичман поддал, осмелел и опять подошел:

– Так-то мы привезли ее.

– Так-то?

– Ну в смысле — вообще-то. Я так-то с Урала.

– Понятно…

Ничего не понятно. Вышла на воздух. Драка закончилась, дочь губернатора Маша лечит павших вином и улыбками, победители молча завидуют, снег рождества вместе с полярным сиянием дарит надежды, что все хорошо. Но как то тревожно.

– Ты что? – на ладони снежинка, ей жить полминуты и хочется знать, откуда тревога.

– Я не знаю.

– Скорей узнавай! Я же таю!

***

Матросы Эль Ниньо, корабля побеждённых, сказали, что уходят через неделю. В четверг. Как дотерпеть до четверга, когда хочется прямо сейчас?

Дед Николай выпил водки, и песни поет.

– Эх, Валерия, жизнь!

Лыжи петляют. Лыжи, как заяц, чего боятся. Сияние нет. Звезды смущенно моргают, как будто они это сделали. Снег рождества весь упал. Что-то кончалось.

***

– Дед, Николай, я уеду.

– Куда? Это же край!

– Я не могу.

Лыжи на улице. Рано им слушать такое. И печка дымит. Ветер откуда-то. Было же тихо. Дед Николай после водки отходит, бледнеет, испарина на переносице.

– Где-то тут меня… – шарит по полкам, под лавками:

– Вот!

Закурил. Особо вонючий табак. Для таких разговоров.

– И что ты удумала?

– Я не могу здесь. Мне жить не спокойно.

Могучий язык, а не в состоянии выразить. Как и любой не в состоянии выразить.

– Так это везде жить не спокойно. От себя не уедешь.

– И что?! Что мне делать?!

– Ко всему привыкаешь. Я вот родился – и ничего.

– Я не хочу привыкать! Я хочу!.. Чтобы…

Пауза. Дед Николай докурил, выбил трубку, проверил в печи, вышел к ветру, вернулся, с замерзшим лыжами, лег на полати, вздохнул и уснул.

Чтобы что? Чтобы шерстью не пахло, не дуло, и солнца побольше? Чтобы дед Николай увидел, как смотрится в форме?..

Сон уронил человека, как есть, в валенках, в шубе на платье, в штанах, возле печки.

И снилась жара, пыльный город и жалкая тень под куцыми пальмами.

***

Утром — нет Николая. Ушел, дверь не запер. Как раз, чтобы в шубе нежарко. Сидела, сидела без дела, и как принялась прибираться! Снесла все сугробы от двери до моря. Вымыла все. Печь побелила, и та оторопела и перестала дымить. Лыжи натерла ворванью. Вонючая штука. Вымылась вся. Это просто. Талой воды, горячей воды и золы. Растерлась и раскраснелась. Сидела на лавке, смотрела в окно на звезду, что светила над горизонтом, как будто там тоже живут, топят печку, жгут свечи, пьют чай с разговорами и никуда не торопятся. Эх. Есть же покой. Он же кажется. А чего не бывает — не кажется.

***

Дед Николай не вернулся ни вечером, ни к четвергу. Лыжи надела, одела, пошла. Как назло, весь Архангельск потух, и нет ориентира. Чуть промахнулась и вышла на мыс, что с которого видно губу и Архангельский порт. Угадала по силуэтам. Луна помогла. С горки — быстро, мыс — это сопка, под сопкой четыре сарая, наметки дороги и пирс. А на нем — мужики.

– А, приперлась…

– Чего?

Так и не освоила «чё». Слишком сложные звуки.

– А ничего. Из-за тебя Николай.

***

Дед лежал на снегу, белый как римская статуя из раскопок в Помпеях, где мрамор от пепла стал снежным.

– Лодку сначала нашли, думали, мало ли, не привязал, унесло, а потом и его, — местный поморский, словоохотливый парень. Их деревня — Молчун называется, а он не такой, и в Архангельск приходит болтать. Шлюпка с парусом. Просто, вдоль берега.

– Так сидел, будто ждал. И улыбается все еще. Глянь.

Валерии страшно. Сколько времени не было мертвого тела, и вот оно. Может быть, на войне наплевать, там чужие тебе. А это же нет.

– Дед Николай?!

– Довела и орет.

– Да не трогай ее. Чё с них, с баб.

***

Похоронили. Порохом рыли могилу. Салют распугал облака. Звезды пялились. Стыдно стояла поодаль, но слышала, ветер таскал, по кусочкам:

– Из-за нее…

– Понаехала…

– Зашел, попросил — мне налей. Думала — горе. Не жалко…

– А что говорил?

– Надо, сказал, уходить от тревоги. Понятно, какой…

Приходили и буркали – «Здрасте…»

От такого злословия выскочил прыщ на подбородке. Давила, ревела у зеркала. Повесили в зале собраний. Только вчера сняли креп. Еще это мичман. В отражение влез:

– Вы не давите. Я вот давил и смотрите.

Смотреть не хотелось. Бежать с попутным Эль Ниньо из Архангельска. Где-нибудь кончится. Когда-нибудь это отпустит.

– Платок?

– Да, спасибо.

Пошла. Тут от зала собраний до пирса две улицы ласковых лаек, маленьких окон, в которые смотрят, зачем ты живешь, а ты не знаешь — зачем.

***

На Эль Ниньо вдруг вспомнила — мичман. Платок не вернула.

И вон он, бежит помахать вслед испанцам:

– Пока!

– Я платок-то!..

– Оставьте себе!

– Так-то, спасибо!

– Неправильно так-то! Не к месту!

***

Прощайте Архангельск, уральский акцент, мраморный дед Николай. Эль Ниньо идет вдоль Скандинавии, мимо Британии, в Бискайский залив, чтоб разгрузиться в Иньяхо и отправиться в Рио. Как соблазнительно выглядит план. Как же жарко уже. А платье осталось под лавкой. Кто найдет, обалдеет – а дед Николай был ходок. Женское платье под лавкой.

***

У капитана Эль Ниньо — обострение испанского гостеприимства. Мадера, гаспачо, хамон.

– Вы всегда так едите?

– Когда у нас гости.

Матросы глядят снисходительно. Их капитан — кавалер теоретик.

– А вы Николаю родня?

– Нет, я просто Валерия.

– А… – помрачнел.

Пропали гаспачо, хамон и мадера. Просто чай по архангельски, с водкой.

– Помянем. Он же наш покровитель. Был…

***

– С корабля на корабль передавали легенду, что дед Николай — Де Николай. Французы придумали. Но это вранье… – пили водку, один говорил, остальные кивали. Валерия слушала и не верила, что это про деда.

– Он из семьи мореходов. Отец — капитан, брал с собой на Шпицберген, вокруг Скандинавии, в Англии были…

В Англии были. Может, на Пикадилли…

– Матери нет, вот и брал. Так и вырос. Сначала матросом.

– Так он же слепой! От рождения…

Тяжелые взгляды — молчи.

– Такелаж весь на ощупь. В каком-то порту пошутили над ним — мол, уродцу забава… Отец промолчал, видимо правда так думал, а команда задралась и села на месяц. Груз задержали. Денег не дали. Команду переманили британцы. Отец Николая, чтоб рассчитаться с долгами, дом продал за бесценок. Дом для собраний — видала?

– Мы же там вместе…

Тяжелые взгляды — молчи. Вопрос риторический.

– Дом от общества дали…

«Я там жила. В доме от общества..»

– Отец Николая все на лодке ходил. Не за рыбой, а так. Не мог без воды. Не вернулся однажды. Тело так не нашли. Медведи же…

– Да…

– Выпьем?

Выпили. Водка — вода. Только пресная.

– Про Николая забыли. Незрячий, помрет, все под Богом. Jesús, Virgen María*…

Все перекрестились.

– А он научился на лодке. На слух находил, где земля. Рыбу ловил, покупали, от общества дали патент, мол, поставщик губернатора. Думали — так и устроится, и слава Богу. Но однажды пропал. Нету-нету…

Поморский язык — он не русский и не испанский. Он вот такой.

-Нету-нету. Думали — все. Отмучился Коля. А он возвращается на корабле. Выпьем?

Выпили радостно. Он возвращается!

– Корабль — французский. Их капитан допился до белой горячки, выбросил компас, секстант и хронометр в иллюминатор, сделал запись в журнале – «пора на свободу», и повесился. А у них как назло, штормом нактоуз снесло. Дрейфуют без навигации. Тут островов — до зимы не найдешь, где большая земля. Так бы и вмерзли. А тут Николай. Бородатый, седой, из тумана на лодочке. Подумали — Он. Николай. На колени упали. А он же не видит. Кричит:

– Эй! Вы кто?!

А они не понимают. Французы.

Выпили.

– Да… Дураки. Это ж надо — до белой горячки.

– Так вот. Разобрались, он вывел, на слух, представляешь?

Все обернулись к Валерии.

– Да… Представляю…

– Что творилось в Архангельске! В доме собраний устроили бал. Дамы нарядные, французов до этого не было, они же галантные, а французы спросили – а где у вас церковь, нам бы молебен, а церкви и нет. Даже стыдно. Позже построили. Видела?

– Нет.

– Ну понятно. С тех пор повелось — есть дед Николай, он спасет, если что. Губернатор стал звать на обеды. Одежду дарил, мол от рыбацкого пахнет. Но дед передаривал. На обеды почти не ходил. Так, по праздникам. А чтобы не пахло — форму отца надевал… Ну помянем еще раз.

– А может он жив?

– Ты же видела тело.

– Но это же тело…

***

Вода посветлела. В Северном море, как в луже. В лоции сказано — это опасное место, и это опасное место. Будто лоция знает, какое опаснее. Вот где опасно. Внутри.

***

Остановились. Ничего не скрипит и не плещется. Что это, где это? Ночь. В паре кабельтов светит фонарь. Тишина. Никого нет на палубе.

– Эй!

– Эй! – ответили от фонаря.

– Эй, вы кто?

– А вы как считаете? – спросили от фонаря.

– Я не шучу!

– Может в этом проблема?

– Ну ладно! Сейчас!

Подозрительно просто распутала узел на талях, шлюпку спустила, села на весла, пошла к фонарю. Ближе, ближе, это же кабельтов.

– Эй! Не приближайся!

– А что? Страшно стало?!

– Не надо… Пожалуйста…

Поздно. Вот борт, вот шторм трап, вот и палуба.

– Я?..

Я стала какая-то жалкая, в платье в полосочку, в шляпке, босая.

– Туфли оставила… Деду на память…

– Зачем ему туфли? Он же…

– Ты же сказала, что только тело нашли?

– Я же сказала…

– Но ты не поверила? А? а? – я прижалось, смотрело в глаза, задавало вопрос снова и снова, и хотелось обратно, на Эль Ниньо, в каюту, где спят еще десять матросов, и пахнет мужскими и соленым.

– Ты — на Эль Ниньо. Смотри.

Люк в палубе. Это в каюту, где десять матросов пахнут мужским и соленым.

– Нактоуз, смотри,

Латинские буквы. Эль Ниньо.

– Ну, отвечай! Не поверила?!

– Ты угрожаешь?

– Тебе? Я? Ты дура?! Ох, было бы здорово. Просто ты дура, а я не причем!

– Я не знаю. Душа неспокойна…

– Душа? Ты душа! Я не знаю, как до тебя докричаться! Я устала. Когда уже кончится…

***

Ночь оборвалась. Светлело. В люке вид на грот-мачту. На ней, наверху, марсовый чешет в штанах. Три недели не мылись. С Архангельска.

– Эй, заспалась. На работу.

Ну да. Эль Ниньо без пассажиров. Как организм, каждая часть что-то делает. А если не делает, то умирает. Вода посветлела еще. Это Бискайский залив. Сзади Англия, а впереди неизвестность. То ли остаться в Испании, то ли идти до Америки.

***

Решилось так просто. Боцман сказал:

– Ты извини, ты хорошая девушка, но в Испании — все. Капитан приказал, чтобы заранее шлюпкой, куда-нибудь дальше от порта. Примета такая, женщина на корабле. Он-то не верит, но скажут в порту.

***

В этом обществе принято быть. Быть красивой, или серьезным, или женственной, или решительным. Будто в театре. Берешь себе роль, и начинаешь в ней быть.

Быть прислугой в таверне — не самое худшее. Ни проститутка, ни лавочник, ни священник, ни солдат, не полицейский. Просто Валерия.

– Жить — хорошо?

Зеркало видело девушку в платье крестьянки, босую, с расческой:

– Откуда я знаю. Ты же живешь.

– А живу ли?

«Как будто ты знаешь, как надо. И кому это — надо?»

Пошла. Открываться, мести, ставить воду, ждать гостей, улыбаться, ходить осторожно, чтобы не лапали, говорить — си, сеньор, говорить — ун моменто, десять тысяч шагов с кухни на кухню, десять тысяч шагов с кухни во двор, второпях пообедать, и снова. Такая работа. Какая награда? 11 песо и вечер на лавочке с видом на бухту, в которую солнце садится смотреть на Испанию с жалостью.

Испания — жалкая. Так бывает, когда ты империя в прошлом. Много пафоса и нищета. Когда-нибудь Англия так же. Когда-нибудь все. Но не для этого лавочка с видом на бухту. Мечтать. Как в детстве, мечтать о чем-то таком, не описать. Ощущение счастья. Беспричинного. Здесь. Где болит. Может быть, там, где болит, будет счастье?

***

Хозяйка сказала:

– Тебе сколько? Уже восемнадцать? И сердце? На-ко вот хересу.

– Сладкое, фу!

После водки как морс. Папа делал по книге, сахару вбухал. Бедный папа.

Три раза писала письмо, три раза рвала. Что рассказать, чтоб он понял? Простил бы? Наверно.

– А ты напиши, что жива и здорова, работу нашла, жениха присмотрела.

– Это неправда!

– Ну я присмотрела тебе. Вон, Хуанчик какой. Родная кровиночка.

– Он вам племянник. Троюродный.

– Ну все равно. Я же бездетная. Так хоть такой. Будут внуки, понянчу. Ну что, познакомить с Хуанчиком?

– Нет!

***

– Почему так устроено? Люди используют, их используют. Жуть!

А из зеркала:

– Да, хорошо тебе так рассуждать. О тебе все заботятся. Папа, матросы, дед Николай… Даже хозяйка. Будет — Хуанчик…

Так бы и врезала!

***

Если время тянуть — оно же порвется. И полетишь с оторвавшейся частью в тартарары, где живут все такие, с обрывками времени. Ходят друг к другу, вздыхают – «а было же время…» Обрывками хвастают, у кого оторвался длиннее. Им кажется, нравится. Через запятую.

А время натянуто. Утром звенит, вечером стонет, ночью терпит, а днем как порвется, когда-нибудь. Ужас.

***

– А делать-то что?

– На человеческом не понимаю.

– Все ты понимаешь.
Испанское зеркало. Сделано черти когда, может, в империи. Лицемерит, как может. А что может зеркало? Эх, докатилась.

***

– Говорят, что бывает такая волна, что смывает дома.

– Это кто говорит?

– Да один там. Из Йокогамы.

Японец. Их судно застряло на карантине, и он ходит и ходит. Хозяйку смущает. Цветы подарил. На японском сказал. Суровый язык. Ничего не понятно. Или ругается или женится зовет.

– А вы бы пошли?

– Да откуда я знаю! Может он не зовет!

А сама подливает мадеры и хохочет без повода. Платье надела — проститутки смутились. Японец суров, на декольте не глядит. Все больше в глаза. Говорит:

– Itoshi teru yo, māra-san*.

Что это значит?

***

Свадьбу играли в таверне. Японец крестился, чтобы венчаться. Священников было больше матросов. Команда японца в полном составе, в халатах, с мечами. Два полицейских во избежание. Проститутки оделись в приличное. Солдат не пустили. Мария шептала:

– Santa María, спасибо. Ты же женщина, ты меня понимаешь!

– Дева она, — поправляли.

– Я не про это!

Японец светился от счастья и улыбался. Команда косилась — что за гримаса у их капитана? Он болен?

В разгаре веселья Мария схватила Валерию за руку, утащила на кухню, и там:

– Ну а ты? За Хуанчика? А?

– Я его не люблю.

– Ты же даже не видела!

– Поэтому и не люблю.

– Понимаю… Тогда, знаешь что!

***

Они уплывают. В Японию. Насовсем. А таверна не может остаться Хуанчику, так как при всех его прелестях, он оказался дурак слабовольный. Не может жениться, хотя 26. И таверна — Валерии. Хорошие деньги. С такими она хоть за гранда, хоть за японца.

***

Волна поднялась до ноздрей. Еще сантиметры и поглотит. Будет поставлена точка в сюжете. Останутся сноски и ссылки и послесловие. Осела в Испании, вышла за гранда, троих родила, двое умерли, дом в Вилларибо и мемуары, как я побывала на севере мира, и как было мило у русских. И все. Время уже не звенит. Перетянула. Время терпит до завтра, а завтра корабль японцев отправится к солнцу, которое всходит у них, а солнце Валерии рухнет в Бискайский залив, чтоб тлеть. Больше света не надо.

Волна у ноздрей. Ей спокойно, еще сантиметр, и дело сделано, новая жертва на алтаре существования здесь и сейчас. Счастья не будет и хрен с ним. С обрывками времени люди живут и неплохо. Привыкают к воспоминаниям.

***

– Нет!

– А чего ты орешь на Бискайский залив? Он-то причем? – чайка чиркнула воду и села в волну.

– Да ладно, чайки не говорят.

Чайка согласна. С таким — уж точно.

Сесть на камушек. Ждать, что появится некто, который решит, что ей делать и как.

Вот и камушек.

– Стойте, там насрано!

Кто ты, герой?

– Я говорю, чайки нагадили. Юбку испачкаете.

Ну? Развивай?

– Вон же лавочка. Что вы у самой воды? Тут и пахнет…

Сели на лавочку. В обычной одежде. Испанский ему не родной.

– Do you speak english?

– I do.

Английский ему не родной.

– Откуда ты? Тут так-то все говорят на испанском или английском…

– Я так-то помор.

– Слава Богу!

***

Команда сказала, что он хоть и сын капитана, и изображает его, пока батя болеет, но так не пойдет.

– Так-то баба!

– И что?

– А еще в Колу. Сам же знаешь порядки!

– Ты это, возьми до Норвегии. Ну поматрось, то да сё, а в Осло и ссадишь.

– Иваныч, ты что? Грех это!

– Ладно. Вы чё. Да я пошутил! Да ей Богу.

– Божись не божись, слово сказано.

***

Сука Иваныч, как за глаза его звали в команде, Валерию возненавидел. Во-первых — он не был женат, да и в Коле его ждет топчан и обе руки. Матросы и шутки матросские. А вторых, из-за Валерии он теперь гад. Так был старпом алкоголик, а теперь еще гад.

У Валерии статус вообще непонятный. То ли она пассажир, то ли невеста юнца, что вообразил себя капитаном, то ли хочет понравиться всем. А поморам не надо вот это — понравиться. Им надо нормально.

***

В море. Сразу дышится легче. Поешь. Улыбаешься. Трогаешь дерево мачты. Свистишь, что строжайше запрещено на корабле, но никто же не слышит. Хочется расцеловать первого встречного. Даже Иваныча…

– Англия! Там! Understand?!

– Я понимаю.

В тумане, по правому борту какие-то горы.

– Шотландия!

– Yes.

Будто они не знакомы. Просто случайные люди на случайной скорлупке Земле увидали красивое.

– Yes. It is Scotland.

– По русски хоть можешь?

– Иваныч, она может по-всякому. Да, мисс Валерия?

– Да.

Где-то там, на Пикадилли отец делает чай. Ставит две чашки, ломает печенье, как она любит, напополам, смотрит в проем в ее комнату. Там нету света. Проверяет:

– Валерия?

Эхо берет макинтош и галоши и уходит на Пикадилли. Невозможно ответить такому.

– Поди-ка домой захотела?

Иваныч. Не может нормально.

***

Любовь. Ты уверен, что у человека все в порядке, и ему хорошо, и он знает что у тебя все в порядке. Вот это любовь…

У Иваныча есть закуток, он же старпом. Там никто не бывает, а Валерии выпала честь.

Удивительно чисто. Топчан, стол и стул. Кружка, чайник, портрет на стене умелой работы.

– Это кто?

– Так, одна.

Вот что такое любовь. Эта одна где-то есть и ей хорошо.

– Я ей пишу. С днем рождения, с рождеством и на пасху. Католики. Празднуют раньше.

Так вот почему эти черные брови, большие глаза, тонкий нос и такая прическа.

– Испанка?

– Такая зараза…

– Болезнь?

– Зацепила. Увидел и все — не забыть. А она — губернатора дочка. Слыхала — Барбадос?

– Пока не слыхала.

– Да и не надо.Такая жара! Мухи — во! – показал:

– А она говорит, — без перехода, от мух:

– Проходите, садитесь. Вы к отцу?

А у них чистота, а я в сапогах. Стал разуваться.

Смеется:

– Вы что?!

– Так тут чисто, а я в сапогах…

– Ничего, проходите.

Сидели, болтали о всяком. Она там одна, на Барбадосе. Остальные все — негры, ирландцы, и отец губернатор.

– Ну да, говорю, ничего у вас тут. Только жарко.

– Хотите вина? – она говорит.

В общем когда губернатор вернулся, мы в карты играли. На раздевание. Она предложила. Ей Богу! – Иваныч перекрестился широким крестом на потрет:

– Он заходит, а я проигрался. В портках и рубахе. Скандал!

Вышиб с треском. Не побрезговал, сам по мордам надавал. Но не обидно. Он же отец. Я понимаю. А капитан, настоящий, не этот, запер в трюм. За развратные действия. А какие развратные? Это ж я проиграл… Так и отчалили. Но через год как-то узнала, видать у отца, кто мы, что мы, и прислала портрет. Вот.

– Тебе?!

– Капитану. Написано было, что если что если мужчина в исподнем живой — то ему. А если — увы, то капитану. И адрес обратный. Капитан говорил, что это на случай, если адресат не найдется, но я то знаю! Я ей написал. Мол, с почтением. Извините за беспокойство, это я, проигравший в исподнем, спасибо, хороший портрет, до свидания, может быть. А она как ответила! Вот!

В дрожащих ладонях как золото светится. Лучик в люк заглянул.

– Я на испанском не очень, а тут оборотами ихними. Но написала же! Мне! Вот, Иванычу! Видишь?!

В заголовке письма действительно значилось – «дону Михайлу Иванычу, в Колу, на Прибрежную улицу, в дом 32, что по левую руку от порта.» Русским буквами.

– Списала, как я написал. «Дону» добавила.

Надо же, где пригодилось образование. Репетитор добил этим высоким испанским, отцу говорила — зачем, а теперь будто знала всегда:

«Иваныч, прости, не отвечала по веской причине. Я замужем. Не сказать, что я счастлива, но на Барбадосе больше нет вариантов. Да все хорошо, ты не переживай. Муж меня любит, даже боготворит, понимает… А что до любви… Может, будет любовь. Знаешь, Иваныч, я тебя помню. Закрою глаза, и представляю, как мы играем. Как было здорово. Как у вас говорят — ты-то женился? Знаешь, есть жены, мужья, есть родители, а есть близкие. И бывает, что это — разные люди. Мне — вот так. А у тебя как сложилось?..»

– Ну вот, видишь – amar* и Иваныч!

– Она замужем.

– Да это я перевел! Ну что?! Дело ж не в замуже? Да?

– Да, Иваныч…

***

Пошла пореветь. А на палубе — он, почти капитан, сын отца, привлекательный парень, будет героем, грозой Заполярья, хорошим отцом, любящим мужем. Но не Валерии.

Обняла, поцеловала. При всех. Иваныча не было. Остался с портретом.

Команда перекрестилась:

– Ну вот, началось.

А она попросила прощения.

***

В Архангельск пойдут только в мае. Если будет тепло. Если холодно — месяцем позже. В доме Иваныча — праздник. Письмо. От нее. Много текста, который Иваныч не понимает, и хорошо. Потому что там сказано, что Ана болеет и доктора беспокоятся, что отец ее умер, а молодой губернатор в делах, и его видно редко, но дети растут, дети знают Иваныча, старшая может писать, и вот, приписала — Иваныч, привет. Русскими буквами. – Надо же. Кто это?

– Дочка ее.

– Дочка… – поцеловал это место в письме:

– Ты поди там… Сходи…

Вышла. Солнце в глаза. После ночи полярное солнце все время в глаза. Проверяет, что сделано за ночь. А много что сделано. В семье капитана прибавление. Невеста из Англии. Видимо, сын капитан любит таких, рыжих, бледных, со сложным характером. Сошла с корабля как принцесса, мол, что у вас, варвары, есть? А тут сын капитана. Чуть не упала. Поймал, и отнес прямо в дом. У них возле пирса. Свадьба назначена вот. Встречались с невестой. Померились взглядами. «Да, упустила», — сказала. Ответила – «Я для тебя берегла…» И подружились.

Иваныч позвал:

– Заходи. Чё торчишь на ветру?

– Мне нормально.

– Нормально ей! Ну, заходи!

***

Их свадьбу сыграли на троицу. Корабль в Архангельск уходит в утро Духова дня.

– В общем, в общем… – хлопочет Иваныч, собирая Валерию в путь. Где он взял это «в общем»? Кладет все подряд, в баулы не лезет.

– Иваныч! Зачем сковородка?

– Ну как?! А пожарить?

– Это Архангельск! Там есть!

– Знаем мы этот Архангельск! Вот на Барбадосе…

– Ладно, давай сковородку!

Отправились. Идти три недели, а сердце бежит впереди, не боится пустого жилища на отшибе Архангельска, камня на холмике, под которым покоится тело. Это же тело.

***

Пора. Вторую неделю сияет, зовет. Письма написаны, посланы всем, включая Анну с Барбадоса. Пусть она знает, что любит Иваныч. Пусть поправится. Север — простой. Есть задача — решай. Можешь — делай. Не можешь — пора.

Две недели сияет. Как перестала пурга в рождество, так и сияет. Зовет. Зеленые ленты до самого полюса льда. Или там материк? Или неважно. Иди, пока можешь — так ведь живут? Может, встретимся, дед Николай.