— Ну, в принципе, все отношения когда-то кончаются. Вот и это…

— Но я не хочу умирать!

— Что-то не сделал?

— Ну это, ещё не дожил…

— Да? Смешно, позади человека десятилетия однообразия, и ему не хватило?

— Давай, собирайся…

— Я не хочу!

— Ну не собирайся, — схватила за шиворот и поволокла. Со стороны, наверно, казалось, что человека трясёт, он сучит ногами, что-то беззвучно кричит.
Так умирают? Не знаю.

Я не умирала вообще. В школе читали по библии: «Есть среди вас, кто увидит Царство Небесное, не умерев». Так надеялась, бабушка есть среди них.

Бабушка — всё, без неё я не знаю, что делала.

И она умерла, и учитель, и подруга шагнула под поезд, и ещё куча разных людей умерли. Я осталась одна. Конечно, знакомилась, я симпатичная: — Здрасте, позвольте на танец? — на танцах, а я:

— Ты вот сейчас познакомишься, а завтра умрёшь. Надо мне?

Отходили в испуге. Дурные. Будто новость для них.

Так смирилась, что подготовилась. Подсмотрела у бабушки — смертное, деньги на гроб, место на кладбище. Ещё так смешно, Гласневин, их контора, мне говорят:

— Вы для бабушки, дедушки?

— А есть разница?

— Женщины предпочитают на севере. Мужчины всё время лезут вперёд, — в конторе девица — ровесница, но, видно, уже побыла в отношениях и на мужиков зуб имеет.

— Она для меня. Давайте на севере.

Взяла договор, а потом побежала в сортир руки мыть. Испугался — заразная.

Я не заразная. Мне восемнадцать, я пышу здоровьем и красотой, но что красота и здоровье для смерти? Чик — и нету. А на севере, там разберутся, что там в ящике, всё разложат по полочкам: это одни минералы, это другие — и нету тебя.

Или кремация? Думала, думала, деньги считала, вот дура, будто бы деньги имеют значение перед лицом… А потом деньги кончились.

Натурально, пошла на автобус, а нечем платить за проезд.

Водитель:

— Докуда?

А в кошельке пара шиллингов.

— У меня пара шиллингов.

— Две остановки.

Ну и цены!

Сошла. Никогда не бывала. Вот так переулок, вот так перекрёсток, а вот так их контора. Я это тем, кто пойдёт по стопам. Но не советую. Это не та работа, о которой мечтаешь.

На конторе написано:

ДЕНЬГИ СЕЙЧАС, РАБОТА ПО договорённости.

Заманчиво.

— Да?

Я постучала, так было закрыто, а из-за двери лениво так:

— Да?

— У вас тут написано.

— Мало ли что там написано… — Шарканье тапок, скрежет ключа, сонная рожа, седая щетина на подбородке, халат, под халатом истлевшая майка. Отвратительный тип.

— Что вам, девушка?

— «Деньги сейчас»…

— Нате! — достаёт из кармана и суёт мне пятёрку.

— Мне надо работу.

— Не надо вам. Берите пятёрку и валите отсюда!

Ещё никогда меня так не посылали. Ещё никогда просто так не давали пятёрку.

— Ну нет! Я работу хочу!

Настояла.

Завёл в помещение. Пахнет старческим. Бабушка пахла за день до конца. А тут долгое время кто-то кончался.

— Берите бумагу, пишите. Я…

— Я…

— Не повторяйте. Пишите.

«Я, Шейла О’Нилл, подписав сей документ, обязуюсь по первому зову явиться на службу и выполнять её, чего бы ни стоило мне…»

— Вычурно как-то.

— Восемнадцатый век. Что вы хотите…

— Какой восемнадцатый век?

— Мой восемнадцатый век. Подписали? Отлично. Ну всё, вот вам ключи от ворот, вот спецодежда, вот деньги, аванс, из первой зарплаты вам вычтут. Ну всё. Я пошёл.

— Вы куда?

— Умирать. Наконец-то…

И этот старик развалился на части. Буквально, рассыпался. Я потрогала — пыль. Я пнула ногой. Холмик пыли рассыпался.

Я взяла спецодежду и договор и вышла тихонько. Мало что показалось. Дома сумку открыла. Балахон с капюшоном, складная коса. Маска черепа.

— Не, не смешно же!

Но пощупала деньги в кармане. Помимо пятёрки — четыреста фунтов! Хватит на целую жизнь до крематория и на крематорий!

И тут поступает звонок. У меня телефон неоплаченный, для декорации, и вдруг звонит.

— Да. Алло?

— Вы что, женщина? — в трубке.

— Девушка, так-то.

— Не имеет значения. Срочно на вызов! Адрес запомните?

— Абби, 13. Дверь не заперта. Мужчина. Инфаркт. Звонок не работает. Не звонить, не стучать, сразу врываться и делать работу.

Инструкция, ебтыть. Четыреста фунтов.

А чё?

Ворвалась. Он лежал на полу, смотрел испуганно:

— Вы? Я думал, что смерть не такая…

— Не нравлюсь?

— Напротив, вы симпатичная.

— Да? — мельком глянула в зеркало, а там балахон с капюшоном, складная коса разложена и морда моя. Да как так-то?!

— Ну что ж, забирайте меня.

— А куда?

— Вам виднее. Хотя… Может, в рай?

Я взяла его за руку, надо что-то же делать, и нас понесло. Моргнуть не успела — стоим у ворот. У меня же ключи!

И я их забыла!

Стучусь.

— Кто там?

— Я это, с мужчиной! Вас как зовут?

— Я Колин.

— Я с Колином!

— А, ну если с Колином, то входите!

И так обсмеяли меня. Первый день на работе. Забыла ключи, имя забыла спросить, маску забыла надеть.

Но потом подобрели:

Со всеми бывает, налили вина за начало работы. Сказали, что форма необязательна, так, пережиток, но вот ключи надо носить на верёвке на шее. И никогда, слышите, никогда и нигде не оставлять!

— Поняла.

Это бесплотные сущности, они даже не пьют, но могут так строго тебя отчитать, то поневоле запомнишь про эти ключи.

Рассказали, что предыдущий старик работал на них двести лет. То есть не соврал про восемнадцатый век. Вернулась домой. Прочла договор. Он с секретом. На одной стороне ты пишешь сама. А на другой стороне мелким шрифтом под звёздочкой: мол, подписант, подписантка, будут бессмертными столько, сколько будут работать, не будут стареть, не будут болеть, но не будут жить вечно. Перестанут работать — рассыплются в пыль.

— А душа? Эй, вы там, а душа?

Я в квартире на Графтон, бесплотные сущности где-то там за воротами, нам друг от друга неслышно. Может, они там хихикают.

В общем, работаю. Смерть не конец, теперь-то я знаю. Смерть — симпатичная девушка восемнадцати лет, если ты в Дублине умер. Ну ещё можно Брей, Малахайд, а вот Лукан — уже не моё.

Кто там работает — я не знаю. Там за воротами не говорят. И мы неизвестны друг другу, потому что нас видно, когда умираешь, а мы же не умираем.

И да, за воротами точно живут.

Как открываешь ключом — слышно:

— Тихо! Она открывает. Да тихо вы!

Сдавленный смех.

— Серьёзно!

— Ну всё, тишина.

И открываешь. Четыре бесплотных сущности режутся в карты:

— А, вы, заходите!

Твой перепуганный спутник, обычно как вцепится. Был бы я смертной, была бы рука в синяках.

— Заходите, не бойтесь.

Ему не видны ни ворота, ни сущностей, просто рядом стоит симпатичная девушка и голос из ниоткуда: «Не бойтесь».

Тут хоть кто испугается.

А те голоса: «Тихо вы!», не бесплотные сущности. Кто-то другие.

Ходила на кладбище. Деньги потрачены, а могилу не надо уже. В конторе другая, но очень похожая женщина.

— Здравствуйте, я пришла договор аннулировать.

— Кто здесь?! Это она, призрак девушки, что покупала могилу себе!

— Уходи, заклинаю!

Это она. Постарела. Возможно, поехала. И да, я невидимой стала. И нет, деньги всё же нужны. Я же ем. Я же пью, я же хожу в театры, в кино. Я человек. Просто бессмертный пока.

По субботам у нас выходной. Бог в субботу почил, чем мы хуже?

Я видима, я не на работе. Хожу в незнакомые пабы, потому что в знакомых считают, что я умерла на чужбине. Бывала, бывала, но пропала давно. Не хочется разочаровывать. А в кинотеатрах никого не касается, кто я. Покупаешь билет, садишься подальше от всех и наслаждаешься сказкой про жизнь. Когда ты с другой стороны — так интересно смотреть, что люди придумали про себя и про жизнь.

Люди — романтики.

Иногда по субботам бывают внезапные вызовы. Мало ли, случай несчастный.

И ты исчезаешь из кинозала и возникаешь в квартире, где лежит на полу человек. Поскользнулся на кафеле и удачно ударился.

— Здравствуйте, Смерть. Ну, пойдёмте?

А он:

— Я умираю в субботу? Значит я избранный? Избранный грешник? Мне будет вечная мука или награда?

— Пойдёмте, посмотрим, что вам будет.

Не будешь же врать. Я дальше ворот не бывала. И что там за ними — вообще неизвестно. Только хихикают и вопят: «Тихо! Это она!»

Возвращаешься к титрам, кино пропустила. Что там было между началом и титрами?

 Постепенно втянулась. Между началом и титрами жизни очень немного, пара ярких, пара противных, пара надуманных страшных событий, которые в сущности пшик по сравнению с тем, что тебе говорит симпатичная девчонка:

— Ну, пойдёмте.

Вспомнила бабушку. Как её жизнь? Тоже так же? Кто к ней приходил? Тот старик? Он неприятный. А я бы могла прийти за ней?

Нет. Это сложно, жизнь близких людей.

 Незнакомцы, те ладно, ты же не знаешь их. Их кино. На него попадаешь только к титрам. Бывает, летишь что-то долго, и они успевают тебе рассказать, как пожили. Для них что-то значит, а для тебя — просто факты из чужой биографии. Скомкано, эмоционально, бессвязно. Но это и есть наша жизнь?

Кстати, да. Понимаю, что когда я уволюсь — я стану пылью. Что там с душой, мне до сих пор не сказали. На работе не спросишь, так не летаешь. Так уж устроено.

И однажды устала, в контору пришла, села за стол, посмотрела на пыль, что осталась от старика, и подумала:

— Хватит. Кто сейчас постучится — станет смертью вместо меня.

Постучались, открыла. Стоит почтальон:

— Вам телеграмма.

Четыреста фунтов.

— Сколько?!

— Всё по тарифу.

Дала.

Прочитала:

— ОТПУСК НА НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ. Транзитный билет. Любые галактики. Всё оплачено.

— Что?

— Исчез почтальон. Только серая бабочка ловко впорхнула в контору и затерялась в пыли.

Ну конечно, бесплотные сущностности!

Слетала на Марс — ерунда. Слетала в случайное место в галактике — скучно. Слетала в Париж — разочарование. Села в трамвай и каталась по Дублину. Плакала. Ходила на кладбище к бабушке. Напилась, подралась, попала в полицию. Сбежала, сломав две решётки. Слухи ходили, что призрак без документов сломал две решётки в полиции. Но отдохнула. Было однажды. И было и дважды, и трижды, и сто четырежды. Это такая работа.

И вот — двести лет. Это срок. Предыдущий хозяин конторы рассыпался в пыль через двести. А я?

Постучались. Я вспоминаю свои выгорания.

Ну что, отпуск?

— Скажите, а у вас там написано — деньги…

— Написано. Надо?

— Не помешали бы.

Нате, сунула пачку банкнот. Хватит напиться или неделю тянуть лямку женщины-домохозяйки.

Она же — она?

— Вы не поняли, мне работа нужна.

— Не нужна вам такая работа.

— С чего вы решили?

— Ну вы же домохозяйка? Наверно?

— Смешно. Я ей была, но решила, что жить — это скучно.

— А при чём тут работа?

— Вот я же дура. Вы же Смерть?

— Откуда ты знаешь меня?

— Ей сказала другая, из Лукаса. Домохозяйка из Лукаса открыла конфорки и решила покончить с собой, и коллега из Лукаса к ней опоздала. Газ отключили за неуплату. Такие реалии.

И они разболтались. Бабы, бабы, своих средних лет!

Коллега из Лукаса хочет работать ещё. А я не хочу.

— Заходите. Пишите…

И вот я рассыпалась.

То есть тело моё в пыльном мешочке в правой руке. А в левой руке я сжимаю ключи, которые что-то не открывают ворота.

— Кто там скребётся?

— Пустите! Я Шейла!

— А, ты! Заходи. Да брось ты ключи, они не работают!

— Замок поменяли?

— Да нету замка! Заходи!

Четыре бесплотные сущности режутся в карты и не обращают внимания на происходящее. Открыл человек. Обычный.

— Ну что ты стоишь? Заходи, не стесняйся.

— А мне можно? Тут рай или ад?

— Что за выдумки! Жизнь!

Говорят, это специально, чтобы те, кто жить не хотят, немного подумали. Помотались с умершими. Поняли, что нет никакой смерти, кроме них самих. И коллеги из Лукаса.

Но с другой стороны, четыре бесплотные сущности утверждают, что вполне она есть. У них в списках сто тысяч миллионов сотрудников с разных планет. Есть даже для кошек.

И вот что я думаю: кошки, что, тоже бывает, что жить не хотят?