— Хочу всё забыть!
От Кевина
Лежу на диване. Солнце уже высоко. Каникулы. Я собираюсь на реку, Дженни позвала. Я собираюсь из-за неё. Из радио: «Сегодня шестое июля. Ожидается дождь…» Где-то в Дублине. Над благословенной землёй Коннемары огромное ясное небо и никакого дождя. Что ж, на реку!
— Дженни, Дженни!..
Калитка открыта. Зайти, не зайти? Мы знакомы со вторника, сегодня среда, шестое июля, и кто я такой, чтобы вот так…
— Дженни нету. Ты кто?
Мне не нравятся пьяные.
— Я Кевин. А Дженни…
— Ушла.
— Она обещала на реку пойти.
— Так она и пошла. Не с тобой, — усмехнулся, икнул и пошёл. Неприятный мужчина. Дженни отец?
На реке. Брызги, визги, велосипеды вповалку, одежда разбросана. Дженни — в центре событий.
— Кевин! Давай к нам!
Не знаю. Я городской и несмелый. Я не знаю ребят, что купаются с Дженни.
— Давай!
Забежал. Прямо в футболке и шортах. Бледное тело, худые ключицы — не стоит показывать. В школе дразнили, не хватало, чтоб здесь.
— Ты в одежде? Крутой! — парень толкнул, я ответил, мы заборолись, нырнули, и под водой расцепились. Я вынырнул. Воздух! Вокруг все смеются. Всем хорошо. Мне тоже.
А Дженни красивая. Велосипеды у всех, кроме меня. Я на багажнике Дженни. Платье в горошек, спина, две косички. Красивая, очень. Я очень рад, что приехал на эти каникулы. Мог бы торчать в скучном Дублине, смотреть телевизор, шерстить библиотеки в поисках книг, что ещё не прочитаны. Я книжный мальчик. Но не в Коннемаре.
— Приехали. Дальше пешком. Или зайдёшь?
Вот так так. А в романах мы бы долго держались за ручки, а на новом этапе непростых отношений она пригласила домой в следующий вторник. И я бы готовился.
— Ну?
— Да, конечно.
— Скажите, какой!
Дом у Дженни разорван на две половины. Одна — папы Дженни, где пахнет окурками, грязным бельём и тяжёлыми мыслями. А другая — для Дженни. Там просто, уютно, есть несколько книжек, цветы на подоконнике. Скромно и здорово.
— Чего там вот так?
— А… — у Дженни улыбка вернулась. Пока были на половине отца, она хмурилась.
— Он ругает тебя?
— Ты дурак?
Я дурак. Что я лезу?! Сам испытал.
***
Папа с мамой расстались интеллигентно. Он завёл себе женщину и однажды признался, что больше не может так жить.
— Я понимаю, — мама сидела на табуреточке, грела ладони между коленок, плечи опущены, волосы в шишечку. Бедная женщина-библиотекарь. Где её жизнь пошла не туда?
Сидел за романом. И щит Стивенсона меня защищал от проблем. Но я слушал.
— Пока.
— Ну пока.
— Заходи.
— Может быть.
Вот и всё. Заходил, заносил какие-то деньги. Однажды игрушку купил — экскаватор. Так и лежит под кроватью в коробке. Не будем об этом.
***
А Дженни сказала: — Зажмурься!
Зажмурился. Что-то гремело, на кого-то ворчала.
— Отжмурься!
— Это скрипка?
— А то! Мамина.
— И ты умеешь?
— Ну да…
Чуть получше волынки. То есть вообще непонятно, это так и положено или набор мерзких звуков.
— Ну вот.
— Ужас!
— Честный. Люблю.
Честных вообще? Или меня за то, что я честный? Или скрипку свою? Шёл в смятении. Так же пишут в романах?
Дома бабушка. Скалка, вопрос: «Где ты шлялся?»
Она не отлупит. Она меня любит. Когда приезжала к нам в Дублин, всегда баловала.
— Я на речку ходил…
— А сказать?
Отлупила. Не больно, обидно. Лежу, фантазирую, что вот, пострадал за любовь. Глупость, конечно, но утешает.
Проснулся от счастья. Оно накатило: «Вставай, пропустишь четверг!» Подскочил. Также солнце и двор за окном, на котором четыре козы, кот, ворона на дереве. Бабушка что-то копает в своём огороде, едет автобус из Дублина, но всё по-другому. Я счастлив.
Есть два состояния: счастлив, несчастлив. А эти: нормально, пойдёт, всё в порядке — несчастье. Прямо слитно. Оно.
Как же я жил до тебя, моё счастье? Сколько прочитано книг, сколько времени съел экран телевизора, глупая школа, попытки себе доказать, что у меня всё нормально, а другие ребята смеются, играют, дерутся — потому что они дураки ненормальные. А я-то нормальный.
Так вот. Я был ненормальный.
***
— Дженни ушла, — папа Дженни лежит на диване, в зубах сигарета, из кармана бутылка торчит, укрылся журналом, на котором написано «Лайф».
Я стою на пороге, вписался лицом в паутину табачного марева, и мне неприятно.
— На реку ушла?
— Я не знаю…
Проверил везде: на реке, на остановке автобуса, в магазинчике, в церкви, в отделении почты, в полицейском участке.
— В паб загляни, — мне сказали в полиции. Добрые люди. В Дублине вряд ли бы что-то сказали вообще.
Заглянул. Вот она! Кружка Гиннесса. Стопочка виски.
— Ты чё? Ты чё, пьёшь?
Так у нас говорила соседка. Она из деревни, из большей глуши, чем Коннемара, и «чё» — её форма защиты. Чокнешь, и сразу понятно: опасен, неуправляем, не то что дрищи городские. Её выражение — «дрищ».
— Да вот думаю. Папа же пьёт, чем я хуже?
— Да кто тебе дал эту дрянь?
— Тут стояло. Я только попробую.
— Дженни, не надо!
Хлебнула из кружки, поморщилась. Хлопнула стопочку.
— Нет!..
— Поздно, поздно…
И появляется, видимо, бармен:
— Так-так, вот и закуска. А это… а где моё виски?
— «Мой» надо правильно, — Дженни глядит очень дерзко. Это виски подействовал.
— Я его выпила!
— Дженни, ты дура? Отцу всё скажу!
— Говори! Хоть какая-то польза!
***
— Он мой дядя? — Дженни рвало за кустами, я сторожил, чтобы никто не мешал.
— По папе. Вместо того чтобы помочь, наливает ему…
— А где твоя мама?
Ну вот, всё испортил. Дженни не рвёт. Дженни злится. Бреду виновато за ней. Извиняюсь.
— Дженни, прости. Я нечаянно…
— Всё в этом мире нечаянно! Хоть бы что-то намеренно!
Мама Дженни сказала, что уезжает в Америку. Но скоро вернётся. Скоро ещё не прошло.
— Три года, одиннадцать месяцев и четырнадцать дней! Что там в Америке мёдом намазано?!
— Я не знаю…
Я ездил на поезде в Ольстер, следующим летом отец обещал меня в Англию, откуда его новая пассия, но это ещё под вопросом, мама сказала. А в Америке не был.
— Может, там ей понравилось…
— А я? А мой папа?
Молчу. Что тут сказать. Мне-то проще. Вот мой отец, вот его новая женщина, но он меня любит, хоть и стесняется этого. Я ему мщу за несчастную маму, но скоро прощу. И это скоро наступит скорее, чем Дженни.
— В церковь пошли!
Я не спорю. За ней — хоть куда.
— Заходи и иди вон дотуда!
Иду меж рядов. Мне прямо в алтарь или раньше остановиться?
— Стой вон там!
Встал.
— Зажмурься!
Зажмурился.
— Всё, открывай!
Открываю глаза. Дженни идёт к алтарю в венке из ромашек, кусок мешковины — фата, очень торжественна. Встала рядом.
— Эх, священника нет. Ладно, давай, ты за священника.
— А что говорить?
— Согласна ли ты, Дженни О’Галахер…
— Согласна ли ты, Дженни О’Галахер…
— Взять в мужья Кевина. Ну? Какая фамилия?
— Флаэрти…
— Фу, пусть будет моя!
— Пусть будет твоя…
— Я согласна. А ты?
— Я согласен.
И мы поженились. На одиннадцать лет, но это не значит почти ничего, кроме того, что мы будем жить с пониманием, что мы есть друг у друга. Это так здорово. Папы и мамы, и бабушки, учителя, как-то люди на улице, даже друзья — это чужие. А мы есть друг у друга. И Бог обещал, что это навечно. Мы специально нашли это в библии.
— Сказано там, там всё как братья и сестры. Будем мне братом? Там?
— Буду.
Я буду всем. Я не знаю, что ещё сделать для Дженни.
***
Каникулы вышли в тираж, 31 августа — выигрыш. Кому повезло, остаётся в деревне, просто надо ходить ещё в школу, но это несложно, когда за окном вся Коннемара, а кто проиграл — отправляется в Дублин.
— Мама приехала! Кевин, ты где?
Я в сарае, сижу за козой и делаю вид, что я свой. Коза недовольна, какой же я свой, но не выдаёт меня. Я никуда не поеду. К чёрту Дублин! Я остаюсь!
***
Я уезжаю. В душном салоне, набитом крестьянами, курами, козами, я и мама — два серых пятна. Она — потому что из Дублина только что, я — потому что покойник почти.
Дженни смотрит в окно и улыбается:
— Ты же вернёшься?
— Конечно!
Есть план. Я доеду до города, сдам в ломбард всё, что нажил, выну из маминой сумочки всё, что найду и уеду обратно. Будем жить с Дженни. Её папа пьёт, и ему всё равно!
***
Не сработало. Школа, уроки, новая власть на школьном дворе, с которой не то что подраться, смотреть в её сторону страшно, но я же другой, я женатый мужчина, и смело иду на рожон.
— Эй, сопляк. Чё бродишь здесь?!
Как наша соседка. А нашу соседку я знаю. Грозная, грозная, но плачет ночами, стены-то тонкие.
— Хочу и хожу!
— О, ты дерзкий! А ну-ка…
И били меня, и это мне нравилось, потому что я занят и потому не могу в Коннемару, а не потому, что зассал…
Четверть прошла, наступили каникулы.
— Мам, мы же к бабушке?
— Нет.
— Бабушка ждёт. Она твоя мама.
— Кевин, отстань!
У неё на работе завёлся мужчина, который ей нравится. Стала румяниться, волосы сделала белыми, туфли купила.
— Я сам же доеду, пожалуйста? Ты просто купи мне билет, а сама отдыхай? Поживи для себя?
Вот я жук! Вот я умный!
***
В автобусе тесно, специально таких мужиков сажают в автобусы, чтобы всем тесно? Где они жрут так, что не влезают в рамки сиденья?
— Малыш, до Коннемары?
Значит, попутчик. Не повезло. Толстый мужчина меня вдавил меня в стену, к окну. Жуёт бутерброд, но я потерплю до деревни. Месяц терпел, ничего.
Коннемара, встречай! Никого. Мама маме писала, но я же быстрее письма. А Дженни не знает.
Октябрь. Всё жёлтое. Чёрные точки ворон носятся, носятся, будто смеются: Дженни не знает, Дженни не видно, может, не ждёт!
— Да пошли вы!
Пошёл сразу к Дженни. Что мне какая-то бабушка!
Дженни лежит на диване, в зубах сигарета, в кармане бутылка. Накрыта журналом с названием «Лайф».
— Дженни, привет! Ты чего?
— Представляю, как папа живёт.
— Ну и как?
— Да хреново. Привет, ты приехал!
Поцеловались, неловко, смешно, но приятно.
— Ну как ты?
— Ну вот, я к тебе.
— А каникулы… да…
Что-то липкое кажется в воздухе. Хочется выйти.
— Дженни, на реку пойдём?
— А? Да…
— Поедем на велосипеде?
— Нету. Папа пропил…
Что нам делать? Каникулы, тёплый октябрь, мы на реке, на берегу. На бревне и так грустно.
— Вот она, осень жизни…
— Чего?
— Ты не поймёшь, ты ещё маленький…
— Дженни!
— Да ладно…
***
Ах так! Я докажу, что не маленький!
— Бабушка, сколько стоит велосипед?
— Тебе-то зачем? Ты не умеешь…
— Ну надо!
— К лету с мамой накопим и купим тебе.
— Мне надо сейчас!
— Ишь какой. Только приехал, сразу с порога — мне надо!
— Не мне…
Рассказал.
— Эх ты жених… Ты хоть знаешь про них что-нибудь?
Папа пьёт, Дженни красивая, мама в Америке. Что ещё надо?
— Они переехали из Донегола. Счастливая пара с ребёнком. Катались на велосипеде по единственной улице. Он за рулём, она на багажнике. Мужики говорили, что очень красивая. Я в этом не понимаю. Запил, как ушла. Велосипед разломал. Потом починил, дочке отдал.
— И скрипку…
— Что скрипку?
— Тоже отдал.
— Возможно. Так что не нужен ей твой велосипед. Ей нужен мамин.
Ну вот. Что я сделаю?
***
Дженни сидит на крылечке. Сел рядом.
— Ты не реви.
— Я не реву.
— Ты ревёшь.
— Это ты!
У обоих под носом сопля… Рассмеялись, обнялись. Пошло оно всё!
И пошло. За каникулы мы построили домик на дереве и принимали гостей. Полдеревни парней поместилось, полдеревни девчонок мечтали залезть, но боялись — а вдруг упадёт?
Наш домик построен на липе, а на таком основании ни ветры, ни время не поколеблют.
***
Мы не обещали друг другу писать, мы писали.
«Привет, добрый день, доброе утро, вечер, или что там у вас. Как там домик? У нас всё обычное серое. Видел аварию. Автомобиль и трамвай. Без пострадавших…»
«А как там трамвай поживает? Ну тот, пострадавший? Я ни разу не ездила и очень хочу. У бати есть краска. Может, возьму, и замажем ему следы аварии? Ты же меня пригласишь к себе в Дублин?»
Конечно! Но мама же…
— Мам, а как ты посмотришь, если я приглашу в гости подружку?
— Подружку? Это нормально, Мэри О’Флаэрти, это нормально, это подружка…
Мама ходит к психологу. Они говорят о проблемах. У него научилась.
— Ну так что? Это нормально?
Она не спросила, откуда подружка, она разрешила, даже сказала: умойся и подстригись, что ты как папа?!
У нас есть негативный пример — это папа, и мама — вообще не пример.
Это у нас. А у меня…
***
«Дженни, Дженни! Давай приезжай! Я буду ждать на вокзале, оттуда ходит трамвай, поцарапанный! Кстати, кисточки нет. Ты возьми вместе с краской!»
— Молодой человек, это дорого.
— Кисточка?
— Столько слов — это дорого. Напишите письмом.
— Я хочу телеграммой! Чтобы быстрее!
— Тогда сокращайте.
***
И вот, на вокзале. Я жду, пионы трясутся в руке, мама спросила, не рано ли для таких отношений, но денег дала. Дженни пионы понравятся?
Поезд ползёт медленно, медленно, что он устал за дорогу?!
— Привет!
Шляпа, бусы и туфли. И кажется, красит ресницы. Вот это да…
Дженни:
— Привет. О, пионы, так мило.
Подал. Руки в перчатках. Что это с ней?
— Я пошутила! А ты испугался? Признайся?!
— Да ну тебя!
Сели в трамвай, перед этим проверив царапину.
— Ты не сказал, что здесь красное!
— Да? Ну и что?
— У меня же зелёная!
— Ладно, поехали. У мамы попросим другую.
— Ну да… — погрустнела, но как поехали, развеселилась:
— Ого! Это мост? Это Лиффи? Я в книжке читала! А это что?
— Почта.
— Ты из неё телеграмму посылал?
— Из неё.
— Вся деревня читала. Почтальон прибежал и так разорался: «Дженни О’Галахер, вам телеграмма!» «Вам», приколись!
— Да уж.
— А… мама твоя, какая она?
— Да обычная.
Я же соврал. Ну зачем я соврал? И мама при чём?
И как понял при чём!
— Здрасте…
— Здравствуйте, мисс, — мама в чопорном, его надевают по случаю, на Новый год и свидание. А тут нате, надела.
— Мисс Дженни О’Галахер.
— Очень приятно. Миссис О’Флаэрти.
— Мэм…
В стороне, с пионами, сумкой, оторопевший. Вот так эти женщины между собой. Другая планета!
— Пройдёмте к столу. О, вы с сумкой? Пошли за покупками?
— Мам… Она на неделю…
— На несколько дней? То есть как? Извините…
— Мама, не надо…
— Минуточку, — вышла в соседнюю комнату. Там что-то упало.
— Пахнет спиртным. Она выпивает? — Дженни делает вид, что всё в порядке. Или не делает вид.
— Это капли от нервов.
— А нервы при чём?
Возвращается мама:
— Так, юная леди. Вы будете спать у меня. Вы, молодой человек, вымойте пол и приберитесь вообще! Развели тут бардак! Я пошла в магазин…
— Строгая…
— Так-то не очень… Это просто сегодня…
— А что такое сегодня?
— Четверг.
— А, приборка. Хочешь, я помогу?
— Да, конечно, хочу!
И когда мы смеялись, катая друг друга на тряпке по мыльному полу, мама вернулась. Неслышно вошла. Встала у двери, посмотрела на это всё и облегчённо вздохнула:
— Что я за дура. Вообразила себе… Это же дети.
***
А дети растут. Мне уже восемнадцать. Средняя школа — прощай. Дженни в своей Коннемаре два года на почте уже. Её папа не пьёт. Его брат скоропостижно скончался, и он теперь бармен. Насмотрится за день, противно подумать о выпивке. В Коннемаре все знают, что Кевин — жених, хоть и дрищ, и бледная тля городская, но выбор за Дженни.
А Дженни — мечта не только парней, но и всяких заезжих. Во головном отделении почты спорят, кому ехать в деревню с проверкою. Полицейские делают крюк поболтать с милой барышней. Местный священник сменился, потому держать целибат в такой обстановке нету возможности. Я не беспокоюсь. Я бледная тля, и я очень счастливая тля.
Приезжаю 6 июля. Пока то да се, документы для колледжа, маме помочь, она переезжает в другую квартиру к избраннику, и мне оставляет семейное гнёздышко, папа проездом по пабам водил, инициировал взрослую жизнь, в общем, халтура Дублина. А шестого июля — the day! Я колечко купил. Надо быть взрослым. Встать на колено и очень серьёзно спросить: «Дженни О’Галахер, согласна ли ты быть со мной до гроба и после?” Конечно, согласна! Это формальность!
От Дженни О’Галахер
— Я покончила с детством. Какие игрушки — мама ушла от меня. Вырыла яму в сарае, похоронила там кукол, поставила крест. Детство — всё. Папа добрый и пьяный: «А хочешь, уедем в Америку?» «К маме?» — спросила. Он так помрачнел, что я испугалась.
Коза у соседей внимательно слушает, кукол-то нет, приходится с ней откровенничать.
— Я уеду в Америку. Вырасту, денег скоплю и уеду.
Папа пошёл в магазинчик. Это надежда. В доме шаром покати, и хоть ещё траур по маме, но есть-то охота!
— Он купит сосиски!
Коза отрицательно машет.
— Тогда… колбасу!
Тоже машет.
— Ну, хлеба тогда! А, согласна! Я с тобой поделюсь!
Папа купил две бутылки, журнал про Америку и сигареты.
— Ты же не куришь?
— Вот, закурил. Хочешь журнал?
— Не хочу! Есть хочу!
— Дочка… нету…
— Что ты за папа!
Взяла из сарая велосипед и попыталась уехать в Америку. Тут же упала. Больно коленке. Больнее за маму, за папу, которые бросили все, и друг друга, и Дженни. Ревёт.
— Дочка!
— Я научусь!
— Не научишься!
Взял и сломал велосипед об ограду. Напился и плакал.
Так жалко его и велосипед. Коза приходила за хлебом.
— Он не купил.
— Не называй его «он». Он твой отец.
Ночью позвал:
— Дженни, Дженни.
— Чего?
— Душно очень. Умру я…
— Не надо.
— Прости, оставляю тебя…
— Ты уже бросил меня! Велосипед почини, а потом умирай.
Протрезвел. Утром проснулся и починил. Пить не бросил, но глупости бросил. Читает журнал, много курит.
Листала его. Ну Америка, фигали. Что там мама нашла?
Хорошо, что друзья. Дженни — такая девчонка, что многим парням с ней не тягаться. Научили кататься, объехали бандой окрестности, два перелома, ссадин не счесть, отцу не говорила. Хромала себе потихонечку, и зажило как на собаке.
Дженни — собака. Ничья и весёлая. Жизнь у собаки такая: либо ты весел и выживаешь, либо ты сдохнешь щенком.
И тут мальчик из города. Кевин, подумайте. Церковь в деревне освящена в честь этого Кевина. Автобус уехал, а он на остановке стоит.
— Ну привет. Городской?
— Я из Дублина.
— Надо же. Как там?
— Нормально.
— А чё ты приехал? Я Дженни. Купаться пошли? Завтра?
— Ага.
Он как ключ от двери, за которой свободу. В деревне виляешь хвостом, всем хочешь понравиться, Дженни — хорошая девочка, Дженни — лучший пацан на районе, Дженни лучше всех ездит и плавает, и понимаешь — конец уже скоро. Раньше, чем мама вернётся, если вернётся. От «если» конец ещё ближе. Если не вырваться из Коннемары — тут и останешься! Вечность!..
***
А Кевин прикольный. И кажется Дублин вообще ни при чём. Он, конечно, наивный, в книжках своих начитался, но с ним хорошо. С ним не надо соревноваться.
Жениться на нём? Кажется, так говорят? Жалко папу, сопьётся. Кажется, так говорят? Как он может терпеть эту гадость? Надо попробовать.
Дженни вошла в этот паб как на эшафот. Жизнь была до, будет после. И как знали, уже приготовились. Виски и пиво. Всё, что нравится папе. Сейчас мы узнаем, за что это нравится.
— Дженни, ты пьёшь?
— Начинаю.
— Зачем?
— Вот и узнаем сейчас.
Ну и гадость! А если запить? Тоже гадость! Да нет, папа не будет спиваться! Он через силу пьёт эту гадость!
Ещё этот брат его! Тоже учит! Да кто он такой — поучать? Сам продаёт!
Ну а в церковь его повела, чтобы уж сразу. Всё в один день, раз уж взрослая.
***
Бедной козе доиться пора. Ей бы Дженни проблемы. Козёл нагулял семь козлят и умёлся в леса, чтоб его волки загрызли, а ты мучайся с выменем и воспитанием отпрысков.
— Дженни, пойду.
— Тебе-то легко, а тут взрослая жизнь!
— Да уж, конечно…
***
Вот он стоит с чемоданчиком, улыбается. Вот подъезжает автобус со львом на борту. Сейчас этот лев увезёт его в Дублин. А Дженни останется.
— Дженни, ты чё?
— Да ничё, так, задумалась.
— Будешь скучать без меня?
— Вот ещё!
— Мы же муж и жена!
Бабушка:
— Что?
Кевин, дурак:
— Ничего…
Трус несчастный!
Бабушка Кевина:
— Дженни?
— Да, поженились, и что?
— Вот я крапиву возьму!..
***
Так и расстались. И потянулись противные дни. Это школа, там детей заставляют не думать о будущем. Просто учись, просто верь, что это поможет в отвратительной, взрослой, непродолжительной жизни.
Отцу наплевать: «Сколько двоек? Ты у меня молодец. Спички подай».
Всё лежит и лежит. Сходит, починит кому-нибудь крышу и снова лежит. Брат занимает ему. Чтобы он сдох, этот дядя! Пьёт, пьёт и пьёт. Неужели вот так всё закончится? Детство, где ты?!
Письмо написал. Ишь ты, подишь ты. Из Дублина. Пахнет столичным. Даже жалко открыть. Вдруг там что-то плохое. А так — сувенир.
— Что, письмо? От этого Кевина?
— Папа, отдай!
— Дай почитаю…
— Папа!..
— Итак… Бла-бла-бла, видел аварию. Надо же. В Дублине всё ещё ходят трамвай?
— Папа, отдай!
— На… Ничего интересного. Скучный твой Кевин.
— Не скучный!
В классе все знают, что у них переписка.
Бывает, учитель вещает, а потом как заметит, что Дженни читает тайком, и прекращает вещание:
— Ну-ка Дженни О’Галахер, почитай нам.
— Не стану!
— Ну хоть как там, в Дублине?
— Дождь.
— В Дублине дождь… Надо же, — бедный учитель, съездил однажды в командировку и не отпускает его этот Дублин. Цепкие лапки.
***
— Вам телеграмма! — почтальон подаёт, поклонившись, держит как бомбу, в глазах любопытство: кто эта Дженни, что ей телеграмма?
— Что там? — будто бы всё равно.
— Мы телеграмм не читаем! — он горд, он хоть бедная почта и не бывал дальше деревни, но чужих телеграмм не читает. Как бы ему ни хотелось прочитать телеграмму первую в этой деревне.
— Ага, всё понятно.
— Что там?
— Вы же их не читаете?
— Да, извините, — ушёл, загребая ногами в пыли.
Даже жалко его. Хотя хочется крикнуть: Постой! Хочется всем рассказать, что она едет в Дублин!
***
Отец усмехнулся:
— А на какие шиши?
— Это всё? Вся проблема? Скрипку продам!
— Да кому?
Эта скрипка — последняя боль, что цепляет отца. Так она под кроватью в футляре. А так будет встречаться в деревне и напоминать: «Помнишь Дженни? Она же в Америке?..»
— Нет, я у брата займу. Лучше…
***
Не стала специально готовиться. Целых три дня не готовилась, а потом рассказала друзьям. И те натащили от мам и сестёр ворох платьев, перчатки, какие-то бусы. Один притащил тушь для ресниц.
— Это что?
— Написано: «тушь для ресниц».
— У меня же свои?
— Ну, на всякий.
— А мама-то знает?
— Если бы знала, убила бы.
***
Поехала поездом. Это дешевле. Дядя подбросил до города. Там помахал на вокзале: пока, и умёлся в деревню пить с холостым папой Дженни. Да пофиг!
До Дублина девять часов, восемь часов, семь часов… Как же тащится поезд!
Как же сложно сидеть прямо, гордо, как будто ты просто возвращаешься в Дублин из этой деревни, и очень устал от простолюдинов, и дома готовится ванна, и шерри в бокале. И книга. Нет, книга — лишнее.
— Девочка, ты из деревни? — спросила старушка из Голуэя, которая ездила к внуку. А теперь едет к внучке.
— С чего вы решили?
— Эх, деточка. Девочку можно убрать из деревни, а деревню из девочки… Я вот скучаю по Коннемаре…
— О чём там скучать?
***
— Хьюстон, конечная, — бредёт проводник, толкая заснувших. Дженни не спит. Напряжена. Дублин, здравствуй!
А Кевин с цветами. Как-то забыла, что Кевин ещё.
— Здравствуй. Цветы? Это мило.
Но вышли из Хьюстон и спесь отлетела.
— Шучу я!
В трамвае как в сказке. Лиффи — прекрасна! Мама у Кевина строгая. Что-то не так ей.
Но всё равно, что ей не так! Это Дублин, Дженни О’Галахер!
***
Ездила, ездила, ездила, таяло очарование Дублином, стали проще мечты, школа закончилась, почта взяла на работу.
Тело меняется. Люди глядят по-другому, отчего — непонятно. Хорошо, объяснила мама приятеля. Отвела в уголок на вечеринке по случаю шестнадцатилетия и сообщила, что это внимание из-за внешности.
— Что с ней не так у меня?
— В том и дело, очень всё так. Не обольщайся.
Не обольщается. Папа не пьёт. Как перепил на поминках по брату, так и бросил. Работает в пабе. Всё же занятие. Денег побольше. Платье получше. Полицейские ездят и ездят, что им мёдом намазано в почте? А, Дженни намазано. Кевин писал, что приедет шестого числа. Так загадочно. Что такого в шестом примечательно?
От Майкла О’ Галахер
Возраст такой, не поймёшь — то ли дочь, то ли женщина. Очень похожа. Раньше бы было невыносимо. А теперь всё равно. Эти чёртовы ходики. Брат повесил, когда было модно. Жалко снимать, память о брате, но тикают, тикают, нервы заводят! Не пьёшь, телу лучше, а голове хуже и хуже. Мысли ходят по кругу, зрители хлопают — бис. Они ходят и ходят, кивают плюмажами: «жизнь пролетела». А жизнь ли была? Так обидно за мальчика, что собирался быть счастлив, любить, открывать горизонты, и что?
Как паук в пабе банке. Когда пил — хоть не думал. И страшно обратно начать. В ту последнюю пьянку примстилась петля, которая нежно шептала: Давай, всё закончится. Десять минут, двадцать минут покачаешься, и всё, темнота…
Испугался. Не за себя. А за Дженни. Как она вынесет? Ей же шестнадцать ещё. Выйдет замуж, тогда отомщу за такое создание Создателю. Если он есть. А тем более — нету…
— Автобус приехал! Папа, автобус приехал!
Это не мне. Сидит посетитель, едва на ногах, потому и сидит, а дети гуляют перед кабаком и забегают сказать, что случилось на улице. Жалкий мужик. У него и жена, и трое детей, а он пьёт. Если бы я, я был бы счастливым…
— Мужчина, автобус приехал.
— И что?
— Закрываемся. Паб закрывается.
— Десять часов!
— Вот именно, десять часов, а вы на рогах. Паб для вас закрывается. Всё. Вышел на хер! — пока его дети не слышат.
***
Ты жил хорошо, ты жил в Голувэе, где молодёжь молодёжи глаз не выклюет, и ты не думал, чем это кончится, верил любой, что говорила — люблю, и доверился.
Дженни. Что имя, что голос, что красота. Куда ещё лучше?
Создатель не скажет — куда, и если и сделает лучше, Майку достаточно Дженни.
Женились скоропостижно. В церкви смеялись от счастья. Священник смотрел подозрительно — может быть, пьяные?
А им не надо. На деньги, что не спустили на свадьбу, купили велосипед и катали по Голувэю. Испанская арка, Кладдах, вдоль по Ли, есть асфальт и спасибо!
Ехать в деревню было решением Дженни.
— Заведём там ребёнка. Будет растить в экологии?
— Ну, во-первых, при чём экология? И что за ребёнок?
— А вот.
А живот подрастал, а деньги летели в трубу, потому что беременеть просто, а выращивать дорого, даже живот. Какая деревня. Едва потянули одну акушерку, коляску отдали друзья, пережившие этот disaster заранее, потом стало тесно в съёмной квартире, потом дедушки, бабушки дружно сказали: ребята, вот деньги, вы же хотели в деревню, поезжайте в деревню, купите там домик.
— Откуда такая благотворительность, папы и мамы?
— Мы ещё молодые. Мы не хотим с внучкой водиться.
А девчонка глазастая в маму, не понимает и ластится к дедушкам, бабушкам, пока те говорят: «я не знаю того человека». Три раза. Петух прокричал. Кажется.
Да, дело было давно. Грустно ехали в ссылку. Но в Коннемаре ожили. Чёрт с ними, с предавшими. Домик просторный, велосипед — развлечение, дочка растёт, есть такая работа — крыши чинить, и Майкл вдруг оказался в ней мастер. И всё хорошо.
От Дженнифер Энистон
«И всё хорошо…» Он так сказал, как припечатал. Как гвоздь в крышку гроба. А это же жизнь, Дженни, жизнь!
Молодая была, мечтала о путешествиях, думала: вот я найду человека, и мы заживём на всю катушку! Катушка почти размоталась. Дженни 30. И что?
Коннемара — прекрасное место, где красиво стареть, говорить в общем в общем, копаясь в своём огороде, ворчать на козу, слушать соседей, какие у них беспринципные козы, жрут все, что не приколочено, пить вечером чай на веранде, смотреть на закат. В общем — страшно. В общем, в общем…
Звоночек. Стоит с велосипедом: — Дженни, на речку пойдём?
— Не хочу.
— Да я дочери.
— А…
Вот и всё, постарела. Уже не зовёт.
— Да, слушай, Дженни…
— Да, папа?
— Я твоей маме. Козу заведём? Молоко?
Вот и всё. «Козу заведём!»
— Я подумаю.
И в магазине купила журнал. Всё об Америке. Life. Иллюстрации — веришь, что рай существует. Вот бы там побывать!
***
— Штат Колорадо? Красиво. Но это же дорого!
— Съездить хоть раз…
— Да на раз бы хватило. Я и козу присмотрел…
***
Что мы сделаем с этакой жизнью? Мы будем думать о ней положительно!
Раз положительно, два положительно, плюс на плюс дают умножение бед, и однажды прорвало. Без денег, без документов. Лишь бы куда, лишь бы подальше отсюда.
«Дочка, прости. Я уезжаю в Америку… Скоро вернусь. Может быть».
Дочка плохо читает. Он прочитает ей. Может быть.
В поезд пустили ради знакомства с Майклом О’Галахер. Всё-таки крышу чинил.
«Это истерика», — говорила себе: «к Голувэю пройдёт».
Не проходит. Прошла мимо отчего дома. И заколотило изнутри, что от него побежала. Испанская арка. Кладдах, что дальше? Арран и Атлантика? Где ты, вольная жизнь?! Где я тебя напугала, что ты убежала?
И появляется он. Как в романах — усатый, галантный, ни лишнего слова, всё понимает без слов, не пристаёт, не лезет с вопросами. Едет в Америку. Есть два билета. Дочь отказалась поехать. Да, разведён. Да, нормального возраста. Да, состоятелен. Там — предприниматель, здесь несчастный отец, что отвёз на каникулы дочку супруге, а дочке понравилось.
— Я понимаю, Ирландия.
— И что в ней хорошего?
Лайнер отчаливал трудно. Никак не могли попрощаться ирландцы с ирландцами. А ей уже всё. Поскорей бы. Стыд и вина, и внезапная сладость свободы, которую столько держали под спудом, и вот она вырвалась!
***
Дженни росла среди тётушек, бабушек. Папа и мама врывались в процесс воспитания новой метлой, которой не нравится весь процесс воспитания, но метла пометёт, пометёт и уймётся, а Дженни опять к тётушкам, бабушкам. Которые: «Ко-ко-ко-ко… Это нельзя, неприлично, это можно, прилично, мы твой пример. Ко-ко-ко…»
Дженни не знала, что, кроме замужества, счастья деторождения, кулинарных рецептов, есть ещё жизнь.
А потом как узнала. Витрина. Испанская арка украшена новой витриной. Туристы живут в Галувее от паба до паба, Кладдах и Испанская арка — вот их маршрут. И открылась контора. Круизы по скидке. Тенерифе, Мальдивы. Другие места. Что существуют на фотографиях и больше нигде на планете.
И везде одна девушка. То в бикини, то в платье. То в шляпке и шортах. Парни толпились смотреть, где ещё это увидишь. Пролезла вперёд.
— Тебе-то зачем?
Ну а как же? Там же такие места. Где не ступала нога Дженнифер Энистон!
И в ней поселилась мечта. Несмелая, прячется, если тётушки, бабушки с грозным своим ко-ко-ко-ко, а когда никого — распускается. Это то, что позволяет дышать полной грудью. Чувствовать тело. Думать, что жизнь — это больше, чем дом и семья.
Как она выросла, она не заметила. Просто однажды один подошёл и сказал:
— Ты — красивая.
— И что это значит?
— Это значит — ты будешь со мной.
Он такой капитан, он ведёт за собой, велосипед вон купил и учит кататься. Не очень выходит, но это неважно. Он — капитан, он увезёт её в мир.
И увёз…
Принимала как есть, принимала себя, своё новое тело, свою новую часть, что важнее всего, что до этого было, принимала их быт в Коннемаре. Но приёмка закрылась на переучёт. Сколько можно чужое? Хватит! Своё!
***
А на лайнере всё впечатляет. Ловкость матросов, официантов, шик ресторана. Вид из каюты и с палубы, кавалер, что держит дистанцию, но не отдаляется. Всё! Впечатляет! Не более. Где та свобода? О которой мечтала? Где она, чёрт?!
А Америка — шум. А Америка — это дорога. В открытой машине, чтобы шелковый шарф развевался, и на заправках в кафе мужики из-под стенсонов щурились: «Кто это такая — Монро?» Чтобы кола со льдом через соломку жгла, чтобы картошка казалась какой-то другой, чтобы стейки огромные, пиво поганое. Чтоб океан внезапно ворвался из-за горизонта и заполонил его!
— Что это?
— Фриско.
— Нет, там?
— Океан.
— Он же другой!
— То был Атлантический. Этот — Тихий.
И тихое Фриско. Едет трамвайчик с горки на горку, ползут мексиканцы за мулами, люди млеют в кафе, океан бесконечен и тает в мареве запада. Всё? Край земли?
Где свобода?
Пожили какое-то время отдельно, потом это случилось, потом его бывшая захотела вернуться, но уже всё, у него теперь новая, Дженни случайно подслушала их разговор по телефону, линия общая, у каждого в комнате свой телефон, но линия общая, и стало так обидно!
Она у него! Она у кого-то опять! Где тот капитан, у которого Дженни ничья? Часть команды, часть корабля. И они в бесконечность, потому что в движении смысл?!
Потихоньку сбежала. Не привыкать. Филиппинцы, их траулер, один знал английский и только спросил: «Белая женщина будет работать или шлюха?»
Работать на камбузе. Много работы. Рефлексия закончилась в первую смену, а во вторую пришло осознание самого важного: спать — это счастье. Просто лежать лицом в переборку и не шевелиться. И пусть хоть какие там баллы!
А баллы серьёзные. Их повозило мордой по волнам от побережья Америки до Филиппин, где благополучно сломало мотор…
«Белая женщина на, заработала».
Денег смешные, хватило дойти до Суматры, там нанялась стюардом на лайнер, который всех кинул в Бомбее не заплатив. Стафом восстали, но в Бомбее полиция злая. Побила. Закрыли. До вразумления, а потом до свидания: «Белые люди, вам тут не рады!»
«Азия, хули», — сказал один негр, тоже белый для Индии, и женятся на местной. Сдался, слабак.
Денег нет. Добиралась через Афганистан, Иран и Ирак. И другие подобные. Наносилась хиджабов на всю свою жизнь. Наревелась под ним, страшно, сука. Среди этих рож. Им бы хиджабы носить. Оказалась в Болгарии.
Социализм — ужасно. Все равны. Денег нет, хер заработаешь. Попалась милиции. Её выгнали вон из соцлагеря в другую страну. Хоть бы сказали название.
— Здрасте, а это какая страна?
— О! Вы на английском? Откуда вы?
— Сложно сказать…
— Путешественник. Я понимаю. Я бы сама…
Что мешает? Семья? Обязательства. Дети? Страх неизвестного? Деньги уже не мешают. И это не помогает.
— Но мне хорошо там, где я есть. Тут же я, а это самое главное. Для меня.
— Ну конечно. Я поняла…
Да ни хрена Дженни не поняла. Просто надо быть вежливой в незнакомой стране.
— А как я туда попала?
— Это Германия, барышня.
— Какая я барышня? Старая.
— Ну какая вы старая. Вы себя видели в зеркало? Нате.
Глядит молодая блондинка. Под глазом царапина, подралась с милицией. Ноль макияжа. Ноль ухода, и это сказалось. Здоровые волосы, зубы и кожа. Ещё никогда не была такой свежей.
— Хотите, я вас покормлю? Вы же с дороги?
— Не надо. Мне бы домой.
Дженни всё поняла! Не забыть бы.
— Домой? Это можно. Сегодня четвёртое. Завтра у мужа зарплата. Я как раз еду во Франкфурт. Там самолёты, куда вам угодно. Мы вам займём.
— Вы мне доверяете?
— Знаете, если не доверять — значит бояться. Если бояться — зачем тогда вообще жить. Такая концепция.
— Вы — очень хорошая.
— Я человек. Просто он.
От бабушки Кевина, Ханны
Это всё хорошо, переживания, страсти, но лучше по телевизору. Купила бы. Копила купить, но, видно, придётся на свадьбу дарить. Девка хорошая, семья непутёвая, но девка хорошая. Кевин — балбес ещё тот, но Дженни его образумит. На почте работает. Хоть кого образумит.
«Mea culpa», как говорил мой мужик, что Мэри не удалась. «Не уехала б в город — росла бы нормальной». Дело не в этом. Её вихрь несёт. Стержня в ней нет. Как мой говорил — неиспанская кровь. Так-то сам виноват: парня давай, парня давай! Допросился. Выпросил черти что с бантиком. Ребята — купаться, и эта туда же. Все без трусов, и она без трусов! Не понимает, в чём разница. И ругала, и била — а толку. Поздно вернётся, под носом сопля, под глазом синяк, но довольная — всласть нагулялась. Нет чтоб понять, что дочь надо строже.
Понесло её в Дублин на посмотреть, кто же знал, что найдёт себе рохлю и будет мужик в этой странной семье. Он же ведо́мый. Баба сказала: «квартиру купи», он покупает. Баба сказала: «не пей», и он бросил. Кто так живёт в этой стране?!
Мой-то испанец всё поперёк. Но как поперёк! До сих пор сердце щемит. Присралось ему вернуться на родину! Франко ему не понравился! Да он никому не понравился — и? Сами бы разобрались! Не разобрались. Убили его. Лежит где-то в братской могиле.
А как дочь родила, думала, станет нормальною бабой. А её не-мужик встретил менее строгую бабу и переметнулся. Подлец? Да, конечно, подлец, но даже я понимаю, что я бы сбежала от собственной дочери.
Её-то мотает. Пацанка, потом суррогат мужика. А теперь тютя-тютей. В библиотеке работает. Господи, Господи, что за жизнь у людей? Вот у нас была жизнь — пошёл на войну, и убили. Мечта…
— Тётка Ханна, а Кевин приехал?
Все его знают. Он, как послал телеграмму тогда, так все знает про Кевина. Он хоть и тля городская, а самую знатную девку нашёл и шлёт телеграммы, и из Дублина опять привезёт сигарет заграничных и другое запретное.
— Бросайте курить!
— Мы не за этим! Мы же друзья!
Все друзья, пока не начнутся проблемы… Были у Мэри подружки, что в Коннемаре, что в Дублине. А как развелись — ни одной. Разбежались по норам. Живут, процветают.
А ты выживай без мужика. А без испанца — тем более. Больно существовать. Каждое утро напоминает: «Привет, ты одна? Так и будешь одна. Дитё не защита. Да и ничто не защита, пока ты одна. А ты старая, шанс познакомиться — ноль!»
От Мэри
— Вам когда было сорок? Ещё не было? А…
Сорок с хвостиком. Хвостик — всё, что осталось от жизни. Есть сын, есть мужик, которому надо: жену, маму, служанку, может, постель, если ей повезёт. Но скорей всего — нет. Какая постель в сорок с хвостиком? Жизнь утекает сквозь пальцы. Сжала ладошку — разжала — и понедельник, сжала, разжала — суббота, а в выходной делать нечего, скорее бы уже понедельник и на работу, там хоть говорят, что Мэри делать… Мужик появляется раз в две недели. Интеллигентный мужчина, приносит цветы, приглашал в ресторан. Всё никак не решается на самое главное, а жизнь утекает… Да и решится — сыграют комедию под названием «Свадьба два», и потечёт всё сквозь пальцы своим чередом. А хотела, мечтала, летала во сне. Где это всё?
Выдавало произношение. В Дублине так говорят, будто сквозь зубы. Заносчивы. Что ты, столица. В гуще событий живут. Как же хочется встроиться! Деревенской девочке в столице три дороги — вокзал и обратно, устроиться замуж, или много работать, стать столичною штучкой, и процветать.
Вышла замуж. А чё? Мыла полы в библиотеке, и один приходил, приходил, ему уже библиотекарша:
— Брайан, вы много читаете.
— Да, люблю это дело.
— Но вы странно читаете.
А он наберёт женских романов, пособие по анатомии, Ландау и Лифшицев всяких, и на следующий день за другим.
Думала — он к библиотекарше ходит. У неё и причёска Бардо, и каблуки, и помада. А Мэри — ничё себе кофточка, юбка ниже колен, швабра, ведро. Вне конкуренции.
А он такой:
— Здрасьте. А как вас зовут?
Вспомнила, как её звали с первого класса по выпускной: Мэри-сопля. Вечно простужена.
— Мэри.
— Я Брайан.
— Я знаю.
Сводил в ресторан, мекал, бекал, не то что свои деревенские. Те после танцев на сеновал. А там как получится, дашь — не дашь… Всё зависит от женщины. В Дублине мужики не размножаются сами.
Она в плесени сидела, спросила:
— А где вы живете? Вы много читаете. Мне дадите?
Он дал. Книжку про секс. Камасутра. Думала — это намёк. А он дал почитать! Еле-еле осилила. Дикое чтение. В Индии, видимо, делать им нечего.
Вернула в библиотеке. Библиотекарша взвилась:
— Это культурное место! А вы — порнографию!
— Это моё, — заступился. Мужик. Хоть какой-то.
Короче, поладили. Было ничего какое-то время, даже в постели был ничего. А как Кевин родился, затих у себя в уголке. Читает, читает, что он читает вообще?
Чтоб дотянуться до мужа, в библиотеку пошла. Библиотекарем. В Тринити. Ни хухры-мухры. Собеседовали. Так и сказала на этом их собеседовании:
— Вы выбрали нас. Почему?
— Так Тринити же! Ни хухры-мухры!
Посмеялись, сказали что будет социальный эксперимент, и дали полставки. С ребёнком — как раз.
Кевин часто болел, на работу таскала. На мужика не оставишь, он себя-то не может прокормить, обстирать. Постепенно втянулась в библиотекарский круг. Стала вращаться. Говорить по-другому. Через зубы. Домой приезжала, Кевина сдать на каникулы, мама ворчала: — Не надо со мной так разговаривать!
— Как?
— Через зубы!
А как ещё в Дублине? В коллективе библиотекарей змей — 100 процентов. Расслабишься — всё, загрызут! И расслабилась. Как-то одна заглянула на чай, мол, коллеги, чего тут такого, по-женски сидели, мужик у себя в уголке, прячется в книжке. Кевин в своём уголке, прячется в книжке, а эта змея:
— О, у вас все читают! А что вы читаете, Брайан?
А он и расцвёл. Вот поганец! Не чтобы жене рассказать, что он читает!
— Ты бы спросила хоть раз! — когда развелись, он много чего предъявил, и хозяйка плохая, и без царя в голове, и квартира его, и в постели не очень. Всё это интеллигентно, по-тихому. Кевин в комнате — не разорёшься. Учат их, сволочей, чтобы по-тихому. Подло. Но про книжки — задело.
— Ты!.. А ты-то спросил, как я живу?!
— Да как ты живёшь? Дом, работа, как все…
Очень больно, очень обидно. Но правда.
А ехала в Дублин, в мечту. В Коннемаре же что-либо ты замуж, либо ты старая дева. В принципе — замуж — тоже вскоре вдова, то есть старуха, что никому не нужна, и доживает свой век, как ей взбредёт. Мать вон чудит: коз развела, одевается странно, говорит, что поедет в Испанию к мужу. Мэри не помнит отца. Специально забыла. Кевин, может быть, тоже. Дай Бог.
Коллега-змея увезла Брайана в Лондоне… Как дублинский тютя, он оставил квартиру, деньги шлёт, к Кевину ездит. Стал веселей. Говорит — путешествуют. Ненавижу скотину! Столько лет, как расстались, а до сих пор ненавижу!
А Кевин в отца. Много читает. Боялась, что станет как он. Бычок на верёвочке. Нет, молодец — нашёл себе кралю. Ей в глаза посмотрела и поняла — она не такая. Не выживает, не дерётся за место под солнцем, просто живёт один день, а потом ещё день. Вот бы так же. Куда там. Прошли те года. Когда можно было себя поменять. Сорок с хвостиком, всё.
Уезжает сынок. Там подженится. Взрослый. Усы вон растут. Бритву нашёл от отца, бреет. Глупый ещё.
— Мама, я взрослый.
— Ага.
Она-то — всё ещё девочка. Страшно в теле сорокалетней. Страшно играть в эту взрослую. Бог, можешь вернуть меня в детство?
Пятое действие
Пришла телеграмма: «Я уезжаю в Испанию. Ключи под ковриком, Кевин найдёт.»
— Что?
Сидела, жалела себя, а жизнь ворвалась и с ноги: «Я уезжаю в Испанию». Мама, куда? Тебе семьдесят! Видимо, это деменция. Надо ехать…
***
Кевин — автобусы. Автобусы — Кевин. Дождь моросит. Всё как в Дублине. То есть, Дублин и есть. А где-то там Дженни…
Один из автобусов:
— Кевин, поехали?
— Маме, надо сказать…
— Ты что, маленький, Кевин?
Действительно! Завтра шестое число, но чем хуже пятое?
****
Дженни себе загадала: если Кевин приедет сегодня, то всё изменится. А если шестого — то ничего не изменится.
***
Ужас! Свобода такая, что подскочило давление! Телеграмму отправила, думала, будут фанфары как минимум, а Дженни её приняла, пересчитала количество знаков, сказала: «14 пенни», и отправила. Дженни, почти что родня! Ну и хрен с ней. В Испанию! Пусть я старая дура, но я буду дура в Испании.
***
Дженнифер Энистон вошла в Коннемару как ледокол в Антарктиду ещё до открытия. Льдины домов смотрели приветливо: «Кто ты, странная женщина?»
— Дженнифер Энистон, — она представлялась домам. Что плохого в девичьей фамилии? Ну убежала, вернулась же!
Дом, знакомый до слёз, до боли под ложечкой, стоял на окраине. Так же покрашен зелёным, так же три чахлые розы живут в палисаднике, так же наверно лежит на диване Дженни с книжкой. А Майк ковыряется в велосипеде.
— Тук-тук?
Никого… От калитки до двери далось тяжело, а когда тишина, то вообще придавило.
— Тук-тук?
Игнорируют? В окошко увидели и игнорируют? Что ж, поделом.
— Тук-тук? Ну пожалуйста…
***
Кевин покинул автобус под аплодисменты, так ему показалось. Ещё бы, вот он, капитан, вернулся к любимой, которая долго ждала, и его не узнает, ведь он возмужавший в походах…
Автобус уехал. От остановки автобуса до дома Дженни четыреста ярдов… Прищурится — видишь сутулую женщину, что стоит на крыльце и стучится. Сильнее прищурится: женщина очень похожа на Дженни. Старше, потрёпана жизнью, сутулая, руки дрожат, кажется — плачет. Мама Дженни? Вот так будет выглядеть Дженни? Сколько осталось до этого?
***
Такси от вокзала стоило денег, но если автобус плетётся, а скоростной в Галувей долетает за час, и такси от вокзала за час обещают, то деньги уже не имеют значения. Мама в Испанию! Лишь бы успеть! Что там с деменцией делают? У неё будет так же? О, Мэри, так ты себе представляла взрослую жизнь?!
***
Майкл вышел курить. Сто лет не курил, а тут что-то нахлынуло, жена вспомнилась, брат… В милом прошлом всё милое. А в завтра вообще ничего, и чего уж беречься. Подохнешь пораньше — и ладно.
И подлетает такси. Прямо к пабу. Какая-то женщина, сумочка, туфли, всё городское. Спросила:
— Мужчина, вы видели Ханну?
— Ханна, Ханна… Это которая Кевина бабушка?
— Это мама моя!
Ничего себе женщина. Был бы он холостой… Так он холостой…
— Ханну не видел, но приглашаю вас в паб.
— Мужчина! Какие гулянки! Она уезжает в Испанию!
— Барышня, барышня… Какая Испания? Автобус уехал. Поезд уехал, всё уехало. Максимум — завтра…
— А вдруг?
— Барышня, вдруг не бывает. В автобус никто не садился сегодня. На станцию попутки не шли. Все в Коннемаре. Пойдёмте по кружечке? Я угощаю?
— Вот ещё! Я не такая!
— А я настою. Я здесь хозяин.
***
Итак, паспорт, деньги, осталось попутку до города. Посидит на вокзале, ничё. Галувейский проходит в четыре утра, пока почитает. Там не поспать, наделали лавки, ни лечь, ни посидеть по-человечески. Ханна, хватит ворчать! Ты уезжаешь в Испанию! К мужу! Хоть посмотреть, как он там жил до меня. Хоть на могилке поплакать. А, нет же могилки. Ну так хоть… Попутку найти в Коннемаре. Да ещё в воскресенье — это вопрос. Вышла из дома — такси отъезжает. — Постойте! Куда там. Городские зазнайки. Ничё. Вот в Испании…
***
В паб постучались. Где это видано?
— Да?..
У Майкла краснеет лицо. Он в опасной близи с собеседницей, и собеседница сильно не против, и тоже румяна от этой близи.
Входит дочка:
— Папа, ты знаешь… О, я помешала…
— Нет, нет! Это Дженни, дочка моя…
— Дженни? Ты изменилась…
— Мне восемнадцать уже, тётя Мэри.
— А вы что, знакомы?
— Ещё бы…
***
А Дженнифер Энистон вышла, как будто из дома и повернула налево. Там паб, магазинчик, отделение почты, полицейский участок. Там жизнь. Но Дженнифер Энистон в церковь. Что-то надо менять в этой жизни, и где как не в церкви?
На остановке автобуса молодой человек:
— Здравствуйте, Дженнифер.
— Здравствуйте. Мы разве знакомы?
— Возможно. Вы мама Дженнифер?
— Да…
— Я Кевин.
— И что? А! Понятно…
Вот так. Есть уже Кевин. Домотало по свету.
— А вы ищете Дженнифер? Она в почте. Работает…
Почта закрыта. Хотя, воскресенье. Хотя, наплевать. Дженнифер очень похожа. Это как встретить себя в страшном будущем. Это как знать, что случится, заранее.
— Заперто…
— Может быть, в пабе? Там её папа работает. В смысле, ваш муж…
***
В пабе точно найдётся попутка. Воскресенье же. В пабе полно. В церковь не ходят и ноют про бездуховность по кабакам. А всё телевидение. Хорошо, не успели купить телевизор поганый. Уйду в Испанию, там посмотрю телевизор испанский.
— Алё? Чё так темно? Майк, чё ты выключил свет?
Не дай Бог, напился уже. А, он же не пьёт.
— Да чего так темно-то? Майк?
Включается свет. Мэри, Дженни и Майкл.
— Дочка, ты тут? Ты быстро…
— Мама, не надо в Испанию!
— Тебя не спросила. Я взрослая.
— Ты-то взрослая? Ты сумасшедшая!
Майкл:
— Вставишь пробки и вот.
Кевин:
— Здрасьте. О, Дженни…
Дженнифер раз, Дженнифер два:
— Дочка!
— Мама!
Майкл:
— Я это, пойду, пореву… И выкручу пробки.
Кто-то стучится в окно:
— Извините, откройте! Я вижу, вы там! Дверь заперлась!
Мэри:
— Брайан? Ты какого припёрся?
— Мэри, прости, я развёлся! Я возвращаюсь к тебе!
Кевин:
— Хочу всё забыть. Просто хочу всё забыть и вернуться в начало истории…
***
Утро. Бабушка Ханна печёт пирожки, и от этого запах умопомрачительный. Девочка Дженни позвала на реку купаться. Но это же надо пойти, раздеваться, а там глубоко. А пирожки, конечно, вкусные. Вроде с капустой. Налью молока в любимую кружку, возьму пирожок в глубокую миску, буду есть, обжигаясь, запивая холодным, буду листать Достоевского. Вот это у них отношения. Когда-нибудь я… Но пока — пирожки.
O'Writer PUB 
Leave a comment