В парадной стоит тишина. Переминается с ноги на ногу. Курит одну за другой. Ждет, что кто-нибудь выйдет.

***

Я щелкнул замком и прислушался. Эхо скакало три этажа и застыло на третьем. Я живу на шестом. Это Питер. Мансарды — прибежище фриков и алкоголиков. Я ни тот ни другой. Я — богема. Последняя.

В городе автомобилей и секса последний герой беззаботного прошлого прозябает в мансарде по адресу Глинки 4, последний этаж, звонить до упора — все равно не откроют.

Но если догадаться толкнуть — будет не заперто.

Было.

Я ухожу на разведку в другие края, про которые пели в романтических фильмах. Герои которых смотрели на тысячу миль и повторяли: “Уеду. Уеду к херам. И там будет прекрасно”.

У меня есть заначка, чтобы выехать прочь из пробок и марева многомиллионной машины по производству людей, утилизации тел, потреблению и выделению. Я устал от нее. Я не знаю, чего я хочу.

А в парадной всего шесть квартир. В одной алкоголик, не дорос до мансарды, в другой одинокая женщина, что выбирает между таблетками и алкоголиком, в третьей собака, что воет ночами, в четвертой какие-то странные бритые парни, что вносят-выносят пакеты, в пятой — слепая старуха. И я на шестом. Жил.

Когда я вернусь весь отдохнувший и свежий, чтобы с презрением взглянуть на это нутро Петербурга, парадная будет окрашена, надписи «Витька козел» и “Зенит чемпион” будут замазаны, запах сменится, на этаже алкоголика не будет окурков на подоконнике, собаку пристроят в надежные руки, старуха возможно умрет, а странные парни с пакетами станут обычными. Может, поженятся. Мне все равно, что там чувствует одинокая женщина, и почему старуха стучит по батарее железным. Мне все равно. Я ухожу.

Знакомой парадной в доме напротив я помашу. Там жила та, что разбила мне сердце, и клей многих лет не помог. Она уже замужем, она уже счастлива, может быть, и пусть ей там будет всего и достаточно. Я кивну алкоголику, что курит в окно, и выйду из арки на улицу. Два мусорных бака, один на колесиках, а другой просто так, по воле строителей брошенный, автомобили в три ряда стоят, и внутренний ряд позеленел уже. Люди из «Дикси» в “Пятерочку”. Два пацана ломают один самокат. Пролетает машина в которой орет что-то ритмичное. Я никогда не вернусь в этот город.

Запах парадной прильнул к моим ноздрям: “А помнишь?”

А помню. Мы с ней целовались на третьем. Она говорила «пусти» и не вырывалась, а я так хотел быть джентльменом. Я пригласил ее выпить коньяк, что отдал алкоголик, странно поморщившись: “Не для меня…”

Она поднялась. Мы не заперли дверь. Даже полуоткрыли. Чтобы свобода. Чтобы выбор ее. Мы допили коньяк. Она улыбнулась: “Ну все. Я завтра замуж”. Разбила мне сердце.

Помню веник, совок, каблуки вниз по лестнице. Я не понимаю, зачем заметаю осколки, они же невидимы.

Видимо, это так и должно. Видимо, те, кто родился здесь, чувствуют все по-другому. А я уезжаю.

Это развод. Мы не будем прощаться. Питеру нечего делать со мной, мне нечего с ним. К черту.

Уеду. В пустой электричке будет пахнуть попеременно навозом и шпалами. Ветер будет стучаться в окно, на остановках коровы будут смотреть на меня: “Выходи, помычим”. А я буду ехать, пока есть электричество у электрички. Пока уеду из воздуха этого города.

Город страшнее, чем кажется. Ты рождаешься в камне, ты бродишь в ущельях, ты умираешь, и камень на грудь. Это город. А там, в далеко, все по-другому. Коровы не знают, они тоже привязаны к жвачке, надоям, а я нахер уеду.

Она на втором, эта собака. Кто ее бросил, за что — я не знаю. Но слышу, что воет не от голода. Просто тоскливо одной.

Я ее понимаю. Я тоже страдал. Так страдал, что набрал всех знакомых и малознакомых, друзей тех малознакомых, собрал вечеринку, и она не кончалась три дня или больше. Не знаю. Потому что устал и уснул на груди у какой-то, а когда разбудили с этой груди, был день пятый и утро, и я сказал “свет”, но ничего не случилось, я сказал «хорошо», но не стало.

Я боялся тоски и снова набрал всех знакомых, так повторялось недели и месяцы. Годы прошли в этом ритме. Я стал легендой, богемой. Ко мне приходили на меня посмотреть. Оставались какие-то, хотели в друзья, хотели в любовницы, в жены. Нельзя так хотеть. А что можно — не знаю. Поэтому я ухожу.

Поскребся к собаке. Она заскулила в ответ. Я бы взял тебя, но там одному-то непросто.

Откуда я знаю? Я так придумал. Одиноким предоставляется творчество. Заходит с ноги в открытую дверь и говорит:

“Ну пиши!”

“Не умею”.

“Сумеешь!”

Пишу. Бумагу мараю, как говорила одна, что прожила со мной год, надеясь, что стану известным писателем. От надежды болит в животе. Не стерпела, ушла к  перспективному скульптору. Он стал известным. Состоялись мечты этой женщины.

Все стали известными. Все. Алкоголик из третьей квартиры — известный художник. Слепая старуха — заслуженный деятель киноискусства. Собака — не знаю. А бритые парни, что живут на втором и сумки таскают, свои поведением. Они даже в розыске. Видел на остановке две фотографии. “Розыск”. Похожи. Есть телефон куда сообщить.

Я никому не звоню, как покончил с богемой. Провод отрезал. Достаточно жизни в мансарде. Поет воробей по утрам своей воробьихе. У них под застрехой гнездо. Кошки с котами орут на крыше напротив. Есть таракан, очень вежливый. Вылезет ночью, топ-топ по столу, крошку на спину и снова в нору. Мыши заходят погреться зимой. В парадной не топят. Мухи и солнечный зайчик за час до заката. Хватает. Хватало. Уеду.

Когда электричка устанет, я сяду в попутку, и на вопрос «Вам куда?» буду врать, что вперед, но у меня впереди нет ничего. Я уезжаю от прошлого.

Страшно? Не страшно. Чего мне терять?

У парадной акустика — если вздохнешь, будет вздыхать еще час. Очень чувствительна. Я и забыл. И вздохнул. Вздох повторился четырнадцать раз.

На четвертом: — Да кто там? Хватит вздыхать! Вы мешаете!

— Что? Это вы мне мешаете!

— Да?! А по батарее стучать по батарее я вам не мешаю?!

— Не мешаете!

— Женщина!

— Я вам не женщина!

Воет собака, кричит алкоголик. Вышла старуха с железкой, чтобы ему настучать. Бритые парни достали из сумок оружие и целятся в воздух, одинокая женщина звонит в полицию, срываясь на вологодский акцент: — Помогите, пожалуйста. Пришлите кого-нибудь!

Я люблю тишину. В ней все равны. В ней я себя ощущаю хозяином. Хочу — говорю, хочу — улыбаюсь. Она меня любит. Только с ней я здоров от сложного прошлого. Я люблю ее.

— Да?

Пять этажей замолчали. Я вижу воздух, который дрожит от вопроса.

— Люблю.

— Ты не врешь?

Это сложно. Себе — обязательно, а другому… Другой — как получится. А как получается?

— Нет.

— Поцелуй.

Воздух все ближе и ближе. Если закроешь глаза, то представишь, а значит соврешь. Не закроешь глаза — не решишься.

— Поцелуй. Или всё.

Не угроза и не шантаж. Просто правда.

Сейчас я спущусь, пну парадную дверь, помашу алкоголику, выйду из арки, толкну на удачу мусорный бак на колесиках, плюну в автомобиль  с ритмичным кошмаром, сяду в автобус, к вокзалу успею еще пожалеть, что не пошел на метро, попаду в электричку без имени и исчезну отсюда.

Или останусь и поцелую.

— Поцелуй… Ну пожалуйста…

Я… Я ничтожество. Глаз закрывается правый. Глаз закрывается левый. От напряжения скоро пробьет пять этажей, и соседи напишут в их ТСЖ, что никуда не годится проводка. Даже не держит один поцелуй без любви. Без любви ли?

***

— Они поженились, но он не уверен, что любит.

— Да как так? Я же слышал, что он говорил.

— Мало ли что он говорил. Мужики… — у старухи погасло. Алкоголик достал зажигалку и ей прикурил.

Между ними собака. Ей достается внимания, пепла и дыма. По лестнице ниже стоит одинокая женщина и очень надеется, что их заведет не туда, то есть в квартиру четыре, где живет одинокая женщина. Бритые парни на стрёме. Такой разговор надо беречь до конца, чего не бы не стало этим парням. Хорошие, верные. Может, поженятся.

Я сижу на столе, она спит на диване, укрыта пальто, что осталось от мамы. Я подыхаю от нежности и страха одновременно. Как так любить тишину и бояться ее потерять одновременно? Я не знаю.