— Слава Богу, что сдохла.

— Как ты можешь так говорить?!

— А ты бы о ней позаботилась — не так бы заговорила!

Марта права. Перед концом кошка страдала и гадила, и оттого больше страдала. Она же всегда чистоплотная. Вылижет Марту, себя, если найдет где бумажку — отнесет под диван, чтобы не на виду, и играет там.

— Очень приличная кошка, — про нее говорили. И вот — померла.

К Марте ходили соседи пособолезновать, но она всех отвадила. Зарыла на заднем дворе, сравняла с землей холмик — и всё. Вроде забыла. Все так же идет на работу на Мур, все так же торгует там рыбой, все так же судачит с коллегами бизнеса, что цены растут, а доходы — нисколечко. Курит одну за другой, ходит на мессу по воскресеньям.

Только дома никто не встречает. Ну так и что?

Марта привыкла. Сперва мужика проводила, потом всех соседок, одну за одной, хотя те были моложе. Новые вместо умерших судачат, что Марта и их переживет. Марта вечная.

— Нервы сдают. Хочется дом подпалить.

А на Мур суета. Пожарный инспектор, санитарный инспектор, просто инспектор — несчастный парнишка, еще без усов, а уже с лейтенантом, пугают торговок штрафами за нарушения, а те ржут им в лицо.

— Но, бабы стоялые! Мужиков на вас нет!

— Это точно, вы-то не мужики! — и смеются.

Сзади стоит лейтенант, бледный-бледный, инспекторы смоются по своим санитарно-пожарным конторам, а ему тут служить. Как он будет смотреть торговкам в глаза? Что им скажете?

— Мужчина, хотите селедку?

— Это зачем? Я тут на работе.

— Купите селедку. Будете ей трахать мозги!

Гогот. Их телеса сотрясаются, и от этого Дублин качается. Говорят, землетрясений в Ирландии нет. А вот есть.

Только Марта не участвует в этом. Соседка, торговка цветами:

— Ты чё?

— Да ни чё. Зла не хватает. Спалила бы дом… Все бы спалила!

— Ты чё? Вон пожарный инспектор, вдруг услышит?

— Да по хер! — накрыла полиэтиленом треску и пошла покурить от скандала.

На Лиффи прохладно. В бензиновых пятнах купается радуга, крысы бегают возле воды, мочат усы и хвосты, на другом берегу автомобили несутся, одни по одной полосе. Другие по встречной, и два не сошлись в разделении полос и столкнулись.

Удар. Скрежет. Другие автомобили пугливо ползут по обочине. Страшная смотреть, как в металле поломаны люди, может быть, мертвые.

— Марта, — голос с небес.

— Чё?

— Не чекай! Пора на работу!

— Да бля!

Окурок попал в радугу, в цвет фиолетовый, крысы испуганно спрыгнули в воду, Марта исчезла на этом и появилась на том берегу. Невидима, в черном, с косой.

— Ну и чё у нас тут?

Голос с неба:

— Сама разберись. Не я нанимался!

— Пошел ты!

И голос ушел.

Марта склонилась над грудой железа. Лежат, голубки. Папа, мама, девочка с куклой. Как ангелы. Кровь по лицу.

— Вы живые?

Лежат.

— Значит, нет. Ну, вставайте, пора.

Полетели окольной орбитою, потому что жара. А с косой, в черном, так себе, к солнцу. За Сатурном свернули налево, и Марта еще пошутила:

— Прикиньте, налево! Смешно же?

Молчат, ошарашены. Только ехали в отпуск, выбирались из города, бац — на орбите Сатурна.

— Мы мертвые?

— Да конечно! Живей всех живых!

— Но мы умерли?

— Было такое.

— А как?

Никто же не помнит. Всю жизнь трясутся — а как я умру? — а приходит конец. И не помнят.

— Разбились на автомобиле.

— Сильный ущерб? — папа семейства, недавно купили, взяли в кредит, и так жалко машину.

— Дурак?

— Не обращайте внимания, он у нас любит машины. А нас куда — в рай?

— Самонадеянно.

— В ад?

— Там не работает.

— А куда же?

— Я доставляю, а там разберутся.

На вахте отдали зарплату — три вечные жизни для смертных.

— Все? А квартальная премия?

— Все. Спасибо, что это дают.

— Вот они жмоты!

— Пойди, разберись, — у вахтера тяжелая челюсть одной головы, хитрая морда другой головы, и кошкина третья. Из-за этого Марта с ним дружит. Но это — секрет.

— И разберусь! На месте начальство?

— На месте, куда оно денется… — Цербер прилег, поскулил головой с хитрой мордой, и почесал кошачьей за ухом:

— Последнее время зудит почему-то в ушах.

— Это клещи завелись. Ты их марганцовкой промой.

— Привезешь? Тут-то нету?

— Ага.

Поднимаясь к начальству, Марта уже заготовила речь. Мол, что четыреста лет на работе. Другие уже вышли в ангелы, рук не марают, а Марта все возится с трупами, с психологической помощью новоумершим, а как было три вечные жизни в квартал, так и все еще.

— Здрасте!

У начальника была куча работы, отчеты и сверки, и новый журнал ирландской епархии, где пишут, что ангелов не существует, это все выдумки древнекатолической церкви. А сейчас модернизм, и пересмотр устоев.

— Ну что тебе, Марта?

Такой разговор повторяется раз в двадцать лет, и каждый раз по попусту.

— Не существует вечных кошачьих! Бери человечьи!

— На кой они мне?

— Заведи мужика! Или бабу, что там у вас сейчас модно?

— Да тьфу на тебя!

— Ты не плюйся в начальство!

— Да как мне не плюнуть в тебя? Что ты мне обещал?!

— Я тогда начинающий был… Откуда я знал, что вечных кошачьих не существует?!

— Иди ты!

— Иди ты!

И разошлись.

На выходе Цербер напомнил:

— Марганцовку? Запомнишь?

— Ага…

До Земли можно по-всякому. Можно сразу возникнуть на берегу и смотреть через реку, как собираются люди смотреть, как других вынимают из мятого, страшного. Чтобы потом с отвращением и интересом пересказывать, какие у них были тела. Как открыты глаза, и как одежда порвалась в каких неприличных местах.

Люди, люди.

А можно махнуть к черту на Тау-Кита и смотреть, как сверхновая пыжится, думает: если рванет, выйдут опус и магна. Дура, не знает, что их таких миллиарды, как и людей — миллиарды.

А кошка одна.

Каждый раз в сентябре лет обещала себе не заводить. Похоронила, похоронила. И как черт из коробки появляется рыжий котенок, подслеповатый, шатается на неуверенных лапах, хвостик крысиный, и Марта опять не справляется.

— Сима! Кис-кис!

Первая Сима была невыносима. Марта её подобрала на пепелище после большого пожара. Лондон горел, Дублин тоже подумал: а чё, и загорелся. Людей померло. Марта пахала в три смены. А её — все католики. Им поди объясни, что не так все устроено, как сочинили, а как — не описать в трех словах, в богословских трактатах, потому что у Бога фантазия больше, чем у всего человечества, но они же упертые!

Заколебалась.

В какую-то смену, шла по пожарищу и из завалов пищит. Будто младенец. Не Марты епархия, если живой. И котенок вылазит.

— Кис-кис? — машинально, никогда не любила животных, даже когда в первую жизнь была человеком обычным, homo vulgaris, как сказали в HR, принимая на должность. Дали плащ и косу.

— Это зачем?

— Антураж. Людям так проще.

— PR.

— Чего?

— В будущем сами поймете.

Котенок глядит, будто знает, зачем Марта так надрывается на этой работе, и грязный, дрожит, в ноябре на пожаре вообще тепло, и сказала:

— Ну ладно. Пошли накормлю.

И начали жить.

По-кошачьи, бесшумно и незаметно котенок закрался в душу Марты, а ты смерть, даже если по должности, все, что в душу попало — то там навсегда.

И пошли времена, и чума, и война. И криминальные смерти, и голод, и старость, с одной стороны, они убивают, а стройный голос, Сима на подоконнике, лижет себе хвостом, так мило, что просто сидишь и глядишь на нее, и пусть целый мир подождет пока смерть загнана. Марта — точно.

И умерла. Марта — курьер, а она — не выбирает, кому еще жить.

— Сима, Сима?

Лежит без движения. Лапки сложила так аккуратно, как будто готовилась: вот хозяйка придет, а мертвая кошка красиво лежит. Как ей нравится.

— Сима?!

Рыдала, летала к начальству, и то пообещало, что существует бессмертье кошачьих!

— Ей-ей, — ангелу клясться нельзя, но так можно.

— Точно-ей-ей?

— Точно-точно!

Соврал. Двадцать кошек, рыжих, голубоглазых, все Симы, четыреста лет.

Хотя бы одну бессмертную жизнь для кошачьих. Одни человечьи. Три в квартал. Марте, и две смертным по выбору.

— Хочешь, спаси кого-то полезного, хочешь себе кого-то спаси, — говорили.

Некого, незачем. Был эпизод, пыталась от кошек избавиться. Вышла замуж, так этот мужик сам притащил очередную голубоглазую.

— Сима?

— А как ты узнала? Я имя придумал, но тебе не сказал.

— Догадалась.

Пожили… Он умер. Жизни ему не дала. Он сам не хотел. Под конец сильно мучился:

— Марта, нет жизни!

А у ней в сундуке за четыреста лет накопилось на бессмертие города.

— Как нет жизни, мужик?

— Я мужик, а смысла не вижу. Зачем тогда жить?

В таком не поможет волшебный листок вечной жизни. Не разобрался за бренная жизнь, в вечной тоже.

Ушел, похоронила. Сима осталась. И вот.

— Никаких больше кошек!

Вернулась на Лиффи. Не стала смотреть, на сверхновые, нервные.

Так же плывет сигарета в бензиновой радуге, также автомобили ползут по обочине мимо покойных машин, так же торговки на Мур позорят инспекторов.

Это жизнь. Хули делать бессмертной? Пришла. Полиэтилен утащили.

— Я отлучилась, и сперли, — торговка цветами, чувство вины и предвкушение встречи, пожарный инспектор так на неё посмотрел и позвал посмотреть, где у них пожароопасно, и поцеловал очень страстно, что стало пожароопасно, и пока то да сё, сперли полиэтилен с рыбы Марты.

— Забей, наторговалась сегодня. Пойду, в холодильник снесу.

Появился на Мур. Парень устроился, у него электричество, много шкафов, те гудят, и в них рыба. Шиллинг в сутки. Продал, не продал, шиллинг в сутки.

— Ну как, наторговала?

— Какое там…

— Слышала, люди разбились?

— Не слышала.

— Сидите на Муру и не знаете.

— А сам-то? — шиллинг дала.

— Хочешь кошку?

— Ты туда же!

— Чего?

— Ничего!

Только кошки мне не хватало!

— Я слышал, твоя умерла.

— Много ты слышишь для человека.

— А ты кто?

Ничё, разберусь. Сдохнет, так прокачу, обосрется со страху! Но они же не срутся уже. Даже жалко…

Дошла, рассуждая, до дома.

Привычка с порога:

— Сима, привет!

В ответ тишина. Страшно, страшно, бессмертной.

— Да бля!

Завести человека бессмертного? Пусть надоест, пусть будет в трусах из комнаты в комнату, станет рыгать и пердеть, будто никто не заметит, но все-таки дома можно с порога привет, и ответит.

Открыла сундук, достала билетики счастья. Съедаешь билетик и счастье — еще одна жизнь. Насколько хватает не представляла. Все равно раз в квартал. Но пачка такая, что раз в квартал, все равно очень долго можно прожить. И платят вполне регулярно.

Но как? На хрена? Только чтобы был кто-то?

Хоть кто-нибудь?

Боже. Села на пол над кучей билетов.

Вот же говно. Закурила. Спичка упала на кучу билетиков. Крайние загорелись.

И пусть. Нахер так жить!

Это Сима такая же. Рыжая, голубоглазая, хвостик крысиный. Пищит еще, но умывается так же, как кошка. Да не такая же!

Это Сима! Та самая!

— Я буду с тобой до конца. Мы умрем вместе. Я там всё знаю, я тебя проведу, у меня там Цербер знакомый, мы договоримся с начальством… оно мне должно.

Мур, мур, мур. Марта все понимает. Кошка тоже.

Цербер писал по вотсапу, что марганцовку зажала.

Ответила, что осталось немного. Будет на днях. В измерении Цербера это мгновение.

Марганцовку купила, положила в кармашек.

Сменщица, что прилетит, уведомлена, что с кошкой и марганцовкой.

А там — будь что будет.