Было особенно шумно. Стучали по чашкам медными ложками, кричали «Давай!», топали, хлопали. Дым ластился к деревянным поверхностям. «Будет пожар», — обещало закатное солнце. Где-то горела трава. «Будет жара», — врал термометр. Радио билось в истерике: этот танец — последний.

Она покидает наш город, в котором мы выросли и успели влюбиться в нее. Что нам делать?

По свету пойти в поисках лучшей, чем эта, или хотя бы такой же, или хотя бы похожей?

Или хлопать, топать, орать, пока все еще здесь. И танцует.

Бармен задрожал и не выдержал. Невыносимо так жить в этот вечер. Невыносимо, что градусник врет, что загорелась трава на заднем дворе, что орут, как будто не понимают, что на поминках нужна тишина, а не это.

— Да ладно, — она остановила щелчком этот хлам из эмоций и улыбнулась. — Ну как-то же жили вы без меня?

Как-то же жили.

Я помню сиреневый дым сигарет в грязном холле, газировку из горлышка, мысль, что вот так все и будет, разбитый фонарь справа от входа, его визави слева от входа, пустынная улица, нет ничего, кроме «завтра», которого тоже не существует, и значит, не надо бояться. Все здесь и сейчас. Какое уж есть.

И появилась она. В строгом черном костюме, в очках, посмотрела поверх них, сказала:

— Что я могу для вас сделать?

А мы онемели. Для нас — ничего, никогда, это мы всем должны и не отдадим ни за что. А тут — здрасьте!

— Ну, здравствуйте! Вы что, немые?

— Немые, — ответили.

И понеслось.

Восемь лет. Этого чуда мы не понимали. Приходили домой, вроде входили в кофейню и проживали здесь лучшую жизнь. Без нее. Мы же не отличали кофейню и ту, кто в ней. Это место. Мы тут обитаем. И в недрах нам кто-то варит, мы говорим ему: «Здорово», платим — и всё. А не всё.

Обросло за года. Паб возник на скелете кофейни, паб — думал: его постоянник — это его постоянник. Еще молодой, мы надеялись: подрастет и поймет.

Не успел.

Уходит эпоха. Сейчас танцует, нальет по последней, посмотрит поверх настолько привычных очков, что и не представляешь без них, скажет: «Ну, всё. Я ничего не могу сделать для вас», — и уйдет. Кофейня останется. Без нее паб развалится. И там будет другая. Несомненно, красивая, юная, улыбаться и коммуницировать, но нам это не нужно.

— Останься! — кто-то крикнул из зала.

Слабак! Мужчины не плачут, не чувствуют, не умирают от слабости.

Бармен, конечно же, тряпка. Он столько возил ей по стойке, что сроднился, а мы — нет, мы не такие. Скала.

— Ну, останься, пожалуйста!

— Я не могу.

Всё мы знаем. Что денег всегда не хватает, что у человека должна быть своя, а не кофейная жизнь, что кошки скребут на душе, когда едешь в метро, до остановки, где мужество есть, но его не хватает. И только собака поможет выставить кошек. И только надежда прожить еще день сохранит его в будущем.

— Но будет ли там?

Этот слабак никак не уймется.

Что он, скотина, творит? Сколько можно доить человека: «Сделай нам хорошо, позабудь о себе»?

— Я не знаю. Но хуже не будет.

Я вышел на воздух. На заднем дворе догорала трава, дым смешался с моим сигаретным.

Ну как так выходит, чтобы всем хорошо, кому-то должно быть очень плохо? Ну как?

Закатное солнце не знает. Вечер колдует: моргни, и усни, и наступит то самое завтра, в котором вчера не существует.

Погорюешь — забудь. Вышагни из этой грустной истории.

Сядь на трамвай и живи.

Живи, пока можешь. Когда-нибудь ты останешься в прошлом.

И тут, вот на этом моменте гадкой речи этого вечера, я озарился.

Сейчас. Сейчас я остаюсь в прошлом. Там, постою. Развернусь против течения времени и вернусь в грязный холл, закурю сигарету, скажу закадычному другу: «А представляешь, здесь будет кофейня?»

А он:

— Ничего себе. Ты… не ожидал от тебя. Ты же пабы?

— Пабы, бабы, да всё это тлен…

— Так всё тлен. Есть сигарета?

— Последняя, на.

И заходит она:

— Здрасте. Что я могу сделать для вас?