(книга из рассказа “Пыль”)

Синоптики (от греч. «совместно смотрящие») указывает на значительное сходство в содержании, позволяющее объединить их в единый рассказ.

От человека

«— И всё превращается в пыль…

Мой собеседник внимательно слушает. Он не из тех, кто перебивает.

— Отношения, прошлое. Я сделал открытие. Мусор пошел выносить, а в мусорном баке фотографии россыпью. Жизнь человека. Вот у отца на руках, вот поступил в институт, вот женился. В компании. В путешествии. Родился ребенок. Купил автомобиль. Медаль за заслуги. И смерть. Покойник в гробу такой успокоенный. Вот, мол, пожил, столько сделал. И в мусорном баке.

Выбросил мусор, вернулся домой. Пересмотрел фотографии. Да, столько прожито. Столько воспоминаний. А ну-ка…

И ничего. Кто-то смешное сказал. Куда-то поехали. Люди. События. Все побледнело. Все превращается в пыль. Стал суетиться. Жить-то осталось всего ничего. Мне уже тридцать! Надо успеть пожить по-настоящему!

Срочно завел два романа, куда-то слетал, фотоотчет о путешествиях, взялся писать, записался на живопись, на тренировки ходил, проверил здоровье. И всё превращается в пыль. Есть здоровье. Есть отношения, есть популярность, но только закроешь глаза, чтобы чуть-чуть отдохнуть от тележки, которую прешь в чёртову гору успеха — хлоп, уже утро, и всё, что случилось вчера — не существует.

Ах, так! И обиделся. Стал прожигать эту жизнь. Будто есть запасная, нормальная. Попрожигался, устал. Все не то, всё не радует. Шарики те же, что в детстве, а не веселят уже. Что, умирать? Мне всего тридцать лет, как-то глупо. Всякие книжки про самопознание, про осознанность, религиозные… Пробовал их. Пробовал жить одним днем. Изменял и себе, и сознанию. Безрезультатно. Точнее, один результат: утро, солнце, в лучах пляшут пылинки. Мои.

Отчаялся. Это же дно. От него оттолкнуться, и к свету. Но где этот свет?

Когда на вопросы не осталось ответов ни у кого, до кого я сумел достучаться, я сдался. Конец. Лежу и смотрю на пылинки. Им весело, сукам. Пляшут в лучах. Я бы тоже.

И понял, что надо становиться таким, как они. Все же тлен! Что лепить куличи из этого тлена? Надо быть выше. И вот.

Мой собеседник молчит. Он не из тех, кто предлагает ответы.

— Я же только спросить… Я всё правильно сделал? Ну, что освободился от тлена?

Я еще как освободился. Про самоубийц говорят, что, мол, из жизни ушел. Просто убили себя, тоже мне выход. Халява. А я подготовился. Раз — раздал все долги, два — прекратил отношения, три — распорядился имуществом, чтобы не пропало, на пользу пошло. Хоть кому-нибудь. С государством порвал (кстати, самое сложное). Нет, соврал, самое сложное было выбить привычки. Это как из ковра, только без пылесоса и выбивалки. Я от них убежал. Они догоняли, я убегал, они догоняли, когда уставал, и душили, но постепенно отстали. Одна за одной. Как там у буддистов: сначала пропали желания, после желание, чтобы пропали желания, потом даже память о них… Ни зла. Ни добра. Ни сострадания, ни вожделения, ни безразличия. Все, я свободен.

И только подумал: отворяется дверь и оттуда:

— Привет, это дверь в подсознание. Хочешь войти?

А я на дороге из никуда в ниоткуда, слева кусты, справа река, прямоугольник двери висит над дорогой, и оттуда приятная музыка, свет, и булками пахнет.

— Не, — говорю, — Проходили уже. Там у вас музыка, булки, девчонки, поди. Я только отделался.

А мне говорят:

— Ну, можно без музыки. И булки давай уберем. И девчонок. Давай, заходи!

И зашел. И вот он я.

Мой собеседник молчит. Он не из тех, кто отвечает за обещания голосов подсознания.

А мне хорошо в подсознании. Я ничего не хочу, но тут всё возможно. Это удобно. Если вдруг захочу. Это же просто свобода! Можно всё что угодно, и я не хочу добровольно. Не по нужде.

А собеседника встретил на остановке. Там остановка автобуса. Можно машину, да хоть самолет, и остановка для этого. Я просто мимо гулял, как мне надо, без цели, а он там сидит. Остановился. Поклонился. Он поклонился. И захотелось ему рассказать, как я здесь оказался и почему. И рассказал.

— Ну, что я пойду? Я даже не знаю, зачем я спросил, что я правильно сделал. Наверно, привычка осталась. Всё-таки что-то осталось. Пойду…

— Подождите!

К остановке подъехал автобус, подождал и поехал. Двери не стал открывать. А мой собеседник, видать, ждал его. И «подождите» — автобусу.

Тот остановился. Двери открылись… Собеседник зашел, двери закрылись, я помахал: до свидания. Собеседник что-то сказал. Из-за стекла не расслышал. Тогда собеседник вынул бумажку, скомкал в комок, бросил в форточку мне, и автобус уехал.

Написано: «Ты молодец. Ты всё правильно сделал».

Ну надо же! Столько бежал от желаний, а оказалось, что мне поддержка нужна! Я всё правильно сделал! Я молодец! Так полегчало!

И тут же появляется дверь, на которой написано: «Вы молодец. Вы всё правильно сделали. Вон из подсознания».

Вышел. Дорога. Слева кусты, справа река. Но всё по-другому!

Сел на попутку, доехал до порта. В порту завербовался матросом, объехал полмира, на второй половине его сошел с корабля, записался на курсы, закончил с отличием, стал капитаном, работал по найму, заработал на яхту океанского класса, столько важных людей мечтали пройти по Атлантике у меня в экипаже. И я их выбирал не по важности, а по способности много работать, не задаваться. Есть, что дают, и не бояться серьезной погоды.

Яхту назвал — «Собеседник». В честь собеседника. Мы один организм, и если команда плохая — организму не нравится. Кто-то вообще не вписался и уходил в президенты, в тираны, кто-то пытался, как я, стать капитаном, но срывался на славе, деньгах, или желании всё покорить. Кто-то хотел быть со мной до конца. «Но до какого конца? До вашего?» — спрашивал я.

Сразу смущались. Они не хотели конца. Но ждали, когда это кончится. У них интересное это. Это работа, это страдания, это что-то тяжелое. Жизнь, вообще-то. Ждали конца. Не говорили о нем. То ли боялись, то ли смущались своих представлений о нём.

А я выбрал Атлантику, потому что в ней много пространства. От полюса к полюсу. Сколько свободы. Безумно надеяться. Странно ждать завтра. Прошлое — что это? Что было со мной вон на той широте? Только другая вода, небо и воздух. Что еще надо? Мне и это не надо, но что еще надо?

Собирались команды, распадались команды. Я стал легендой. Я не хотел, но они так решили. Ждали легенды. Ждали в портах, книги давали пописывать. Потом их дарили. Потихоньку выбрасывал, чтоб не обидеть. Обида же тоже иллюзия. Ты кого-то обидел, кто-то обидел тебя. И у вас уже связь. Это эмоция. А эмоции — миф. Люди — миф, а их эмоции — их эмоции — миф о мифах.

И на каком-то экваторе, кто их считает — пересечения, я стоял у руля, солнце бросило луч в дыру облаков, и на тебе — пыль. Так грустно танцует. Мол, столько не виделись. Я-то тебя не забыла! А ты? Испугался, и сразу — волна за волной: смятение, злость, где я сделал неправильно? Кто виноват? Всё эти команды!

И команда восстала: «Вы капитан не такой! Нам нужен нормальный!»

Пожалуйста. Вышел в порту из себя, хлопнул дверью каюты, по трапу в какие-то дебри портовые.

Три дня был бродягой. Тоже статус. Поэтому от непривычки болел. Так тяжело снова быть кем-то. Ограниченность в движениях, мыслях. Даже спать неудобно. От этого пил, познакомился с бандой бродяг, в пьяном угаре кого-то ограбили, и кого мы ограбили — сам стал бродягой. Мне говорили, что общество не принимает таких. Что у общества правила. Говорили так гордо, будто бродяги вне общества. А если они подчинятся правилам — то какие же вне?

Вышел в люди. Так у них говорят. Встретил женщину. Договорились пожить какое-то время вдвоем. Появился ребенок. Женщина рада. Говорит, что меня полюбила. Мне не жалко, я тоже готов сосуществовать с этой женщиной. Мне настолько не жалко себя, что я готов делать всё, чтобы ей было здорово. И ей было здорово. И ребенку. Прожили до совершеннолетия того мальчика. В стране, где мы жили, случилась война, и мальчик пошел на нее. Женщина переживала, что его там убьют. А он стал героем. Вернулся с медалями. Дали денег за его достижения. Женщина бросила должность в конторе и стала художницей. Мальчик (мужчина уже) обзавелся семьей и основал фонд ветеранов. Уважаемый член местного общества. Женщина — признанный мастер в технике пуантилизма [1]. Я вижу пыль. Она в картине, от медалей, от дома, от местного общества, от женщины, мальчика-мужа. Она от меня. Я рассыпаюсь.

Ушел в монастырь. Брать не хотели, думали, что прохиндей, от государства скрываешься. А я выбрал — такой. Чтобы был в глуши, неприметный, и про него нигде не написано. Прошел три страны, не по дорогам, тропинками, и нашел-таки. Обтрепался, конечно. С трудом доказал, что не пьяница, блудник, убийца, что у них там не одобряется.

Дали работу могилы копать. Монахов немного, мрут редко, и надо копать наперед, чтобы помнить о смерти. В лес уходил, ямы копать и смеяться. Помнить о смерти! Разве это проблема? Вот пыль!

Получаются ямы, будто там уже был кто-то. Был дураком, думал, что прах — это кости, следы разложения. Нет, всё превращается в пыль. В каждой могиле после определенного срока, лежит кучка пыли. И ждет, чтобы кто-то разрыл. Я смирился. Видать, это жизнь. Вот такая. Все — пыль. Если я никогда не исчезну, я знаю, заполоню пылью вселенную.

И позвали меня на беседу. Так, мол, и так, много копаешь, смиряешься. Видимо, что-то открыл для себя. А я столько открыл этой пыли!

— Ну да, — говорю, — Можно так сказать.

А они: — У тебя просветление.

— Как? То есть, что?

— Просветление. Ты же старец.

А мне тридцать лет. Как было, когда началось, так и осталось. Пыль никого и ничто не щадит, а меня бережет. Для чего-то я нужен ей.

Я: — А как доказать просветление?

Раз такая игра, так пусть такая игра.

А они: — Сделай чудо.

А я не могу. Для чуда надо сильно хотеть, а я ничего не хочу.

Говорю: — Что вам сделать? Хотите, еще покопаю?

— Не надо. Вон там у нас человек умирает. Его исцелишь?

Ну пошел посмотреть. Лежит человек, смотрит в стенку. Монах.

— Что, — говорю, — Умираешь?

— Ага.

— А отчего?

— Да жить надоело.

— А что так?

— Да старый.

— Понятно. А ты как определяешь, что старый?

— Много пожил, много видел.

— И где твое много?

— А вот, — достает из-под кровати сундук. А там фотографии, записи. Пыль.

— Эх, — говорю, — Ты потряси свой сундук.

Он потряс. А воспоминания взвились, дышать трудно стало. Мы расчихались. Солнце сунулось в комнату.

— Вот видишь. Ну, лучше тебе?

Перестал умирать.

Написали бумагу в инстанцию, так, мол, и так, у нас чудотворец. Прислали проверку. Один такой важный, в крестах и медалях, мне говорит:

— Ну, чудотворец. А ну, давай, чудотвори. Я вас, прохиндеев, не раз выводил на чистую воду.

— И что, — говорю, — много вывели?

— Сотни!

— Понятно. И стало вам лучше? Сколько вы помните?

Собеседник считает в уме.

— Сто тридцать два. Но все равно больше сотни.

— И как это было? Вы помните?

А у него, вижу — пыль на плечах. Или перхоть. Смахнул. Он испугался. Попятился.

— Все тлен! — говорит, — Все это тление!

— Пыль, — говорю, — Тлен — переходная стадия…

Вышел, сел в вертолет и улетел.

Народ потянулся за чудотворением. Столько унылых разочаровалось в унынии, столько потенциальных самоубийц передумали. Про меня говорили, что врачую сердца. Я объяснял им, что не имеет значения ни гордыня твоя, ни уныние. Ни самодовольство. Всё станет пылью. Всё уже пыль. Понимаете? Просто живите. Даже не ждите конца. Ждать — это надежда. А она тоже пыль.

Надоело, ушел из монастыря. Все надеются — чудо спасет, а оно продлевает срок генерации пыли для одного человека. И всё.

И подался в отшельники. Там, где нет человека, пыли поменьше. Звери же что — просто живут. Догнал, съел и спи. Пыли от них — не больше их веса. То же деревья, цветы. Поцветут, порастут — и пожалуйте на период полураспада, пока не исчезнут совсем. Генерация пыли вселенной. Вселенная пыли. Что будет, когда всё станет пылью? Что тогда будет?

Как-то задумался и появляется дверь в подсознание. Молча.

— Э, — говорю, — проходили уже. Вот та бумажка. Я всё правильно сделал. Я не виноват. Просто спасения нет.

Дверь молчит. Не закрывается.

Заглянул. Что сидеть как дурак?

А там остановка. Та самая. Они же под номерами, и я номер запомнил: А1214. У меня возле дома была А1215, так выходит — одна остановка до дома. Зашел. Что сидеть на поваленном дереве, что на остановке.

Сижу. Ногами болтаю. Тут у них ничего. Красивый закат. Долгий, долгий. И пыли не видно. Хоть посижу, отдохну от своей парадигмы.

И появляется тот человек, собеседник. Смеется:

— Привет.

То всё молчал, а тут сразу — «Привет».

Ну, — говорю ему, — Здрасте. Обратно приехали?

Он улыбается. Он не из тех, кто всегда улыбается, но мне улыбается. И как-то приятно от этого.

— Я, — говорю, — вашу бумажку прочел. Так вот, там неправда.

— Да? — говорит, — какая бумажка?

А у меня она вот — в нагрудном кармане. Специально храню, чтобы больше не обольщаться.

— Читайте, — даю.

Он прочитал, лоб наморщил:

— Не помню ее.

— Ну конечно, как мне из автобуса бросить, так на тебе. А тут не помните!

— А! Эту! Так я просто выбросил!..

И подъезжает автобус. Тот самый или такой же. Они же серийные.

— Ну, я поехал. Вы как?

А я огорошенный. Что значит «просто выбросил»?

— Да кто вы такой? — говорю.

А он мне: — Садитесь. Вам же одна остановка до дома?

Ехали молча. Маршрут такой странный. Из-за двери подсознания, сразу в окраину Дублина, и даже без пробок.

— Ну вот, приехали. Это ваш дом?

А я же распорядился имуществом.

— Черт его знает, чей это дом уже.

А он говорит:

— Ну, он вряд ли знает. Фантазирует больше. Если хотите, живите. Дом все еще ваш…»

***

— С тем и вышел. Сижу вот…

Мой собеседник — внимательный кот. Рыжий, с ободранным ухом. Даже как-то неловко, даже обидно — я столько прошел, испытал, повидал, а улица та же. И та же погода. Когда я ушел, те же люди, которым плевать, что я сижу на крылечке и с котом говорю.

— Ну, в общем, ладно. Я всё рассказал. Надеюсь, что ключ, как обычно, под ковриком.

— Там, — кот говорит.

Оглянулся. Почудилось. Я всё повидал, но говорящих котов… Это всё пыль.

— Нету пыли.

— Да как так! Ты что, говорящий?

— Иногда говорящий.

— А как ты? А пыль? А этот в автобусе?..

— Столько вопросов. Ты теперь понимаешь, почему я — иногда говорящий?

— Ну скажи — кто это в автобусе? Это из-за него нету пыли?

— Не. Пыль ты вытряхнул сам. А тот, с кем ты ехал в автобусе — тот, с кем ты ехал в автобусе одну остановку. От А1214 до А1215. Точнее не определишь.

— А почему?

— Не существует определения. Всё, я пошел. Надоел ты с вопросами.

— Стой! Поживи у меня? Ну пожалуйста?

Так и живем. Мы с котом. Кот любит валяться в пыли. В обычной пыли, что бывает у нерадивых хозяев. Я из таких. Я из тех. И мне нравится думать, что однажды я встречу Его. Не из тех.

***

От кота

— И вы говорите, что тот человек ехал в автобусе с Богом…

— Девонька, не повторяй за мной.

Мышь улыбнулась. Ведущая мышь, интеллигентная девушка в самом расцвете девичества, знала цену себе. И какой-то ободранный кот ее не волнует. Как бы он ни старался.

— Я заметил, в автобусе кто-то сидел помимо того человека. Предположительно — Бог.

— Мы напоминаем, наш гость видел Бога. Минутка рекламы. Пошла перебивка. Всё, можно кофе.

Ассистентки ворчали. «Кофе — коту? Где это видано?»

— А вы боец?

Мышь развивала софт-скилы и не с такими. Коту не поздоровится. Она будет с ним вежлива.

— Да, приходилось подраться… Ну знаешь, женщины… — кот вальяжен. Он в центре внимания. Он на телевидении. Мама посмотрит, похвалит.

— А ты замужем?

— Нет, — мышь покраснела, но под шерстью не видно. Кот не заметил:

— А чего так? Часики тикают…

— Да? Как вы думаете, сколько мне?

Мышь держит спину, и кофе, и лицо, тон, всё держит. В огромной семье телевидения — всё на ней. Ну какое замужество?

— Ну тебе где-то восемь.

По меркам кота восемь лет — самое время для кошки, чтобы рожать. Дальше поздно.

Мышь улыбнулась. По представлениям кота — мыши вечные.

— Нет, вы ошиблись.

— А сколько?..

— Внимание, десять секунд до эфира! 7, 8, 9 — мотор!

— И мы продолжаем. Так. Вы видели Бога. Какой Он?

— Мужик как мужик. В бейсболке. Он дальше сидел от окна, я не видел.

— А говорят, у котов отличное зрение.

— Да. Между прочим, я Билл. Меткий Билл, не слыхала?

— Да. Я слышала, — мышь еле держится. Это смешно.

— Хорошо, Меткий Билл. Ну а по ощущениям? Что вы ощущали?..

***

С семи до пяти — жарит солнце, потом отпускает, выходишь гулять, а все сонные, злые. День провели, изнывая, и вечер проспать — это вообще. Все торопятся, всем столько дел навалило.

— Эй, Билл! Все без хозяина?

— Я анархист.

— Эй, анархист, посторонись.

Будто кот не способен кота обогнуть. Он же не лошадь. Но нет же. Тот кот деловой, он при хозяине, Билл же бездомный, ничей, и мама ему написала: «Чего ты там торчишь? Уезжай в Коннемару [3]. У нас и невесту найдем, и хозяина. Кошки в деревне в цене».

А чего он забыл в Коннемаре? Вот Дублин. Город возможностей! Только где тут возможности Билла?

Скоро восемь часов. Скоро солнце провалится за гору, все кошки, коты вернутся к хозяевам, будут ластиться, их будут кормить, будут гладить, а Билл посидит на обочине, сделает вид что что-то вспомнил и пойдет себе прочь, в тень платана, под которым живет. Надо же где-то.

Под деревом спал человек.

— Я, вообще-то, здесь живу…

Это поза такая. Люди не понимают котов. Им хоть стихи прочитай — всё им мяу.

А человек приподнялся, поднял бейсболку с лица. Улыбнулся:

— Привет. Я не знал, что дерево чье-то. Я у тебя погощу?

Нет, этот человек какой-то не человек. Всем улыбается. А его будто не видят.

— Ну вот, день прошел. Сколько монет?

Ни одной. Он сидел целый день перед бейсболкой, на которой картонка: «Подайте бродяге». Не подал никто. Будто нет человека.

Билл бы пошел и убил ему мышь. Но не уверен, что человек будет есть.

— Я тебе украду. Хочешь?

— Не надо. Не утруждайся.

Коту неудобно. Что это? Сочувствие? Жалость? Где Билл заразился? От человека? Не спит. Ночь холодная. Климат ни к черту, днем сумасшедшее солнце, ночью дрожишь, хорошо человеку — уснул, а Биллу не спится.

И вдруг человек:

— Что, не спится?

— Ага.

— Хочешь хозяина?

— Кто же не хочет, — анархист, анархистом… а вырвалось.

— Зря. Вы свободные твари. Все — свободные твари.

— Ну надо же жить! Как-то!..

— А ты подружись с человеком.

— С тобой?

— Со мной тоже можно. Но у меня нет ничего. Ты приходи на крыльцо по этому адресу. Завтра. К вечеру.

— Ладно. Ты странный.

— Многие так говорят.

По адресу дом. Ничего так. Соседей немного. Цветы в палисаднике. Кто там живет? Может, женщина? Женщины вроде добрее. И проезжает автобус. Остановка напротив. В салоне сидит человек и еще кто-то.

— Привет, — помахал: — Вот я жду.

Человек сделал вид, что не заметил. А кто-то сошел к крыльцу:

— Ну-ка брысь!

Неплохое начало. Может, домом ошибся?

Ответил:

— Не брысну!

— Чего?

Разговорились. Человек рассказал, как был в подсознании, в порту, был капитаном, монахом, отшельником и вернулся домой на автобусе.

Билл помалкивал. Начнутся вопросы, откуда он взялся, кто рассказал, а ему это надо? Просто сидел на крылечке. Он же кот, просто кот. Ну, говорящий, и что?

— А хорошо получилось, скажи? — человек отчего-то воодушевлен. Глядит на кота, как тот валяется вместе комками пыли. — Ты — сам по себе, я — сам по себе. Но мы вместе. Союз. Федеративный.

— Чего? — Билл немного устал от многословия. Человек говорящий и слишком.

— Ты извини, намолчался отшельником. Всё-таки кто это был, с кем я ехал в автобусе?

***

— Бог, просто Бог. Сошел по лучу, в белом хитоне, в свете луны — странный, таинственный… Короче: ты ехал в автобусе с Богом. Я жил под деревом с Богом. Он привет передал. Дальше будешь жить с этим. И я тоже попробую жить, — Билл ходил по ковру, сочиняя признание.

Человек где-то шлялся, и Биллу хотелось быстрее это вывалить и освободиться от груза такой информации.

— И дверь в подсознание — это вообще. Если бы у котов было свое подсознание. Мы туда и сюда. А Бог такой: «Ну вы туда или сюда?» А мы на пороге: «Не знаем». Смешно! Смешно же?

— Нормально. Это вы сочиняете что?

Мышь сидела на крае ковра. Как раз у разреза, где лилии стёрлись и появилось пятно желтых ниток основы.

— Ты кто?

— Мышь, как видите.

— Я мышей не ловлю.

— Это здорово. Это по-современному. Я случайно подслушала.

— Да?

Они на плоту, плывут по течению времени, и только они знают, что про Бога с бейсболкой. С надписью «Янки».

— И что ты подслушала?

— Я веду передачу. Называется «Странные гости». Хотите там выступить с вашей историей?

— Да.

У котов жизнь короткая. Только подрос — сразу влез в отношения. Дети, собаки, драки, поел, поохотился, всё — ты уже старый. Слишком короток век, чтобы себя осознать. Билл — не такой. Мама сказала, что лучше б тебя утопили. Вон — братья нормальные. Котенком мечтал стать нормальным. Подростком сбежал в товарном вагоне. Вышел в Дублине. Дрался с котами на мусорных баках. Не до отношений. Мама писала, что Он неудачник, что пора возвращаться домой. Мол, где родился, путь там и падёт. Хоть удобрения.

Сорока, что почту носила, в глаза не смотрела, то ли жалела, то ли чтобы не смеяться над Биллом. А так мечтал доказать, что он кто-то! Тем более братьев осталось четыре. Двух загрызли собаки, одного удавили — резал цыплят, а один умудрился в Америку. Это Ирландия, тут даже коты. Только Билл — никто и нигде. То есть в Дублине. И вот телевидение.

— Да!

— Не кричите. Я вас услышала. Приходите в четыре по адресу.

***

Старый подвал. Провода, осветители суетятся, щелкают лампы. Откуда-то звук: «Раз, раз-два, сибилянты идут?»

— Да, идут.

— Черт, крути эквалайзер!

Все при деле. Все мыши. И он первый раз.

— Здрасте, здрасте. Хорошо, что пришли. Грим не нужен?

— Чего?

— Видимо, нет. Элла, не надо.

Гримерша ушла, недовольная фактом, что коту ее грим не нужен.

— Садитесь. Петличку… Петличку коту!

— Что!

— Боже, хоть мегафон покупай. Дайте петличку нашему гостю.

— Сейчас!

Так непривычно, так страшно. Но Билл же с помойки. Взъерошился:

— Да, дайте петельку. И чаю.

— Дайте чаю нашему гостю!

Подали чай.

— Вам удобно?

— Ни чё.

— Начинаем?

— Мотор!

Интервью проходило в манере: Билл был на ты, откровенно хамил, уходил от ответов. Ведущая мышь, терпеливая девушка, выводила его на ответы. Не замечая его фамильярности.

Билл старался не отвечать. Во-первых, он обещал, что не проболтается, а во-вторых, кто поверит коту? Кто поверит вообще, что Бог существует? В бейсболке с надписью «Янки»? И страшно до жути, что мама увидит, какой он. Скажет: «Ну вот, докатился. Ухо порвали. А я говорила ему, нечего в Дублине делать. И кошки соседки: да, вот у нас сыновья…» Стыдоба. Теперь в Коннемару нельзя ни при каких обстоятельствах.

— Вы понимаете, что вы теперь избранный? Бог вас избрал? — мышь — атеистка. Концепция Бога — забытый культурный феномен. Контроль — вот что держит вселенную. Энтропия растет, и надо себя организовать, чтобы не потакать энтропии. Она журналистка, она в амплуа, и Билл, хоть и крепкий орешек… Расколется, что он там видел, и кто там в бейсболке.

— Вы единственный кот, кто видел Бога. Вы в долгу перед всем котоветчеством. Вам нужно об этом писать! Как у людей — евангелие!

— Да?

Билл растерян. Он никогда не писал даже маме. А что он напишет: «Ем на помойке, сплю под платаном, ухо порвали собаки, девушки нет, да и не было». Мама не зря говорила, что он — не в коня. На нем пропадает порода. Лучшая, рыжая, из Коннемары. Эх, сдохнет Билл в Дублине…

— Да, напишу…

— Вы серьезно? Вот здорово! Следующий цикл передач будет литературным! Вы сможете нам почитать что-то уже из готового? Через неделю? В четверг?

Слово дадено. Ну, что же делать. Вот бы Бог появился опять и дал ему дар написать так красиво, чтобы эта мышь удивилась! Она ничего… У них в Коннемаре межвидовые — позор, там даже с белой кошкой рыжий кот не пойдет, потому что порода, а это же Дублин. Содом, как мать говорила. Вот уже мать. Докатился ты, Билли…

Пришел. Он пришел. Сердце колотится. Даже котам не просто дается явление Бога. Стоит, козырек на лицо:

— Позволишь зайти?

— Заходите.

— Без «вы». Мы же приятели.

— Да, заходи.

— Можно воды?

— Там на кухне.

Попил.

— Я присяду?

— Садись. Где ты был?

— Да в одной Палестине…

— И как там?

— Жара.

На соседней церквушке звонят. С этой Пасхой не разберешь, сколько времени. Трезвонят без повода.

— Что там?

— Да Пасха у них.

— А… Как в Палестине.

У Бога синяк. На запястьях — коросты.

— Подрался? — у Билла все драки из-за еды. Обычай такой: если не ты, то другой ест колбасу.

— Да, прибили…

— Бывает. Меня вот однажды чуть не прибили совсем.

— Понимаю.

У Билла колотится сердце. Надо просить, но неудобно. Бог же с дороги.

— А хочешь — ну, там, бутерброд? У соседа остался.

— Соседа? Я думал — вы подружились?

— Да, мы подружились, но как-то не назовешь же — хозяин? Сосед вроде лучше.

— Ну да. Давай бутерброд. Три дня ни росинки во рту.

Поели. Коту — колбасу, ему — бутерброд с огурцом. Хлеб засохший, но так даже лучше.

— Ну вот, и поели. Спасибо.

— Да не за что. Делал сосед, уж как получилось.

— Да, очень вкусно! А ты что-то хочешь спросить?

Не утаишь.

— Да. Тут меня попросили.

И рассказал.

— Так напиши.

— Я не умею.

— В смысле писать?

— Ты — неграмотный?

— Да грамотный. Я не умею красиво писать.

— Так пиши некрасиво. Жизнь — шутка разная. Там есть красиво и некрасиво. Но всё хорошо. Я-то знаю.

Наверное, здорово стать известным писателем, прочитать этой мыши главу за главой, стать телезвездой. Но лапки же!

— Да… ты бы мог на компьютере…

— Чем?

— А, это позже. Ну да. Ты же с лапками…

Да… даже Бог не поможет. Вот так проживу без подруги, с соседом…

— А знаешь, а хочешь бессмертным?

— Чего?

— Ты, конечно, и так…

— Что?!

— Ну в общем, есть много людей, которым совсем одиноко. А ты говорящий.

— И что? То есть как бессмертный уже?

Что вообще это значит?

Выходит, не светит стать телезвездой, выходит — бессмертный, и вариант, как-нибудь сдохнуть — не светит, и скитаться Биллу по миру рыжим котом по одиноким старухам и старикам, чтобы скрасить их дни.

— Второй вариант как-то не очень.

— Я знаю. Я как раз только закончил второй вариант… Но может, попробуешь? Жалко и…? А?

В левой лапе — симпатичная мышь, интересная штучка, внимание, слава, и одобрение мамы, ну или не одобрение, всё-таки мышь, а на правой — старухи и старики, у которых воняет. И они умирают. Их трупы лежат, и ты орешь, чтобы кто-то пришел, и выпустил воздух, наполненный страхом и одиночеством, смертью, чтобы ты мог пообщаться прежде со мной с новой старухой или тире стариком, муркая в мятой постели, где их дни сочтены. Вспомнят ли в вечности эти старухи тире старики Билла? У них же деменция.

— Нет, не могу.

— Что ж, свободная воля. Надо компьютер?

— Зачем?

— Напишешь евангелие мышке своей.

— Она не моя.

— Погоди, всё еще сложится…

Комп, как его Бог называет, Билл спрятал в кладовке. Там стоит пылесос, и сосед туда не заходит. Может, даже не знает о его существовании.

Пишется просто. Чего там писать: «И Бог был в автобусе, и Он был в бейсболке, и кот его видел…»

Пиши всё, что видел. Вообще легкотня. Чего там писатели сочиняют, страдают. Но что-то зудит под лопаткою. Совесть? От человека опять подцепил?

С первой главой явился в подвал.

— Вы на передачу? Какую?

Мышь охранник проверил в журнале:

— Тут нету кота. Может, вы перепутали телеканалы? Тут — по соседству у нас Второй экзотический. Там всяких странных животных…

— Я не странный.

— Ну-ну. На себя посмотрите.

У Билла ошейник. Сосед нацепил. Глупая шутка. Звенит, если бегаешь.

— Смотри, как прикольно, смотри, — на руку одел и потряс.

— Да вообще…

— Но прикольно же.

А тут нацепил. Впечатлить. Что женщины делают! Что только не сделаешь, чтоб впечатлить!

— А, это вы! Проходите. Стенли, пусти, это ко мне.

— Мисс О’Ши, надо записывать.

— Стенли, прости, замоталась.

— Ох, мисс О’Ши, о себе бы подумали. Часики тикают.

— Стенли!

— Простите. А вы проходите. Стойте, вот здесь распишитесь.

— Я не умею писать… В смысле, лапой.

— А как вы?.. — О’Ши замоталась. Свет починили перед самым эфиром, оффер Второй Экзотический прислал вчера, там зарплата побольше и ответственность, всё как ей нравится, но что-то держит на этом телеканале, может быть, тот странный кот. Ошейник надел. Что с ним?

— Я на компьютере.

— А… А что это?

— Вы не поймете. Технологии.

Вы? Очень странный. Может, он сумасшедший?

— Но вы готовы читать?

— Я по памяти.

После эфира они договорились пойти выпить кофе. Обсудить новый цикл передач от Уильяма.

— А вы в Коннемаре вещаете?

— Да. У нас все ирландская сеть.

— Здорово. Ну, как вам понравилось?

— Да.

Кофе невкусный. Кроты забабахали лофт, подача отличная, но варить не умеют.

— А вы религиозный, как я посмотрю.

— В смысле?

— Ну, мы, мыши, следим за прогрессом. Люди снимают кино, мы снимаем кино, они телевидение — и мы тоже.

— А войны?

— Ну, мы не настолько. Мы гуманные мыши. А вы?

Мы коты, размножаемся, едим, умираем. Живем как скоты. Потому что пример заразительный. Поживешь у людей, нахватаешься. Хотелось сказать, но промолчал. На первом свидании — нужно изображать из себя. Только как? Он с кошкой-то…

— Да, я вполне религиозен. Знаете, Бог говорил…

— Ну а не надо. Мы все понимаем. Кофе, прекрасное место. Выходите из роли.

— Не понял?..

Она не поверила! Она так умна, она так тонка. Она прочитала все книги, наверняка. Мышка из Тринити [4], на секундочку, и не поверила!

— Бог — это красивая выдумка. Любой психотерапевт подтвердит, что Бог утешает. Ирвин Ялом [5] писал, что страх смерти мешает нам жить. А с концепцией Бога страх смерти не страшен.

— Концепция? Вы очумели?

— Да сплюньте вы! Мы прививаемся.

— В смысле — вы дура?!

И всё. Не задались отношения. Что теперь — по старушкам пойти или к соседу? Тоска.

***

— А Бог такой: «Не, ты же сразу не согласился». А я: «Да ну ладно, чего ты?» А он: «Получается, что я вынудил». Ты, говорю: «Ты уж вынудишь!» И убедил.

Старушка лежала, не шевелясь третий день. Биллу страшно: а вдруг умерла? Но кот же. Не побежишь по соседям — зовите полицию, скорую. Делает вид, что ничего не случилось. Несет что попало.

— Ну вот, так у нас с Богом. А вы, бабушка, что? В каких отношениях?

Тихо. Послушать дыхание? Как-то брезгливо. Лапой потрогал. Вообще непонятно. Принюхался — да не поймешь, как она дышит. Пришлось лезть на грудь.

— Я что, заснула? Ну-ка пошел! Совсем обнаглел, если я прикормила — не значит, что можно в постель. Ты бы еще мне в морду!

— И сел бы!

Обиделся. Эх, эти старухи такие. Что за жизнь у кота!

Бог обещал вечную жизнь. Тогда показалось заманчиво, а теперь — незаманчиво.

— Бог, я… передумал?

Молчит. Где-нибудь едет в автобусе. Старуха поднялась с кровати:

— Чего там мяучишь? Проголодался? Ну пошли, покормлю. Я просто брезгливая. Дед мой, покойничек, пока был живой, вечно припрется, ни руки помыть, не переодеться в домашнее, сразу за стол: «Жрать давай, я с работы!» Только ждать и давай… Где он сейчас. Паразит…

Позвонили. Бабка глухая, а Биллу послышалось. Но позвонили же! Подкрался к двери, головой приложился. Оттуда:

— Ну чего? Открывай!

— А вы кто?

— Сам ты кто. Бог это!

— Да? Вы за мной?

— Да открывай! И прекрати это вы!

Кое-как, щеколды не предназначены для кошачьих, открыл. Тот же, в бейсболке, довольный:

— Пошли!

— А старуха?

— Тебе что, понравилось?

— Ну…

— Да не нукай. Кому же понравится старость. Пошли!

— А старуха же?

— Да за ней прилетят. Мы-то пешком, автобусы всё.

— Как это всё?

— Так забастовка же. Ты газет не читаешь? Топливный кризис в Ирландии.

— Я не читаю газет.

— Ну конечно, ты ж занятой.

Так шутили и шли. Дублин пах потом лета. Млели асфальты, на знакомых помойках кричали коты, автомобили неслись по домам, солнце падало в яму между горами. С моря тянуло прохладой.

— А бабка!

— Эк ты к ней привязался. Вон, посмотри, полетели.

По небу от бедных кварталов неслась вереница. Из саней. В каждых санях по старухе. Они что-то кричали, махали: кто шваброй, кто кочергой.

— Чего они?

— Думают, что погоняют оленей.

— Так лето же?

— Ну, если верят фольклору, что их разочаровывать. Там разберутся, что это за сани.

— Там?

— Там, — Бог улыбнулся, — Ну что, ты готов?

— Меня тоже на сани?

— Ага, размечтался. К маме твоей.

— К маме? — У Билла всё заныло внутри, — А может, не надо?

— А кто ее будет тогда? Она тоже старушка.

— Ну, Бог…

— И не проси. Мама твоя — тебе и прощаться…

***

— Ну вот, — Билл качается на табуреточке. Мама лежит и делает вид, что Билла не существует.

— А потом Бог сказал, что некому кроме меня. Я сразу же — да. Конечно. Гостинцев привез…

Мама делает вид, что не слышит. Биллу понятно. Столько была главной в семье, а теперь пропадает. Кошки не умирают, они пропадают. Слово падаль — оттуда.

— Ну, мам, поговори со мной!

— Билл, помолчи. Я собираюсь сказать.

— Что сказать?

— Билл!

Замолчал. Хочется выбежать и зареветь. В детстве так делал, чтобы мама не видела.

— Билл… ты прости меня…

— Мама!..

— Молчи. Мне это непросто.

— Трудно дышать?

— Просто непросто. Ведь я для тебя… Я и не думала… Эх…

И затихла. И Билл заревел. Соседка-синичка заглянула в окно и удивилась. Местная склочная кошка. Ревет. Кот какой-то при ней. Тоже ревет. Подошел человек в красной бейсболке с надписью «Янки»:

— А что там?

— Фух, напугал!

— Извини. Что у них там?

— Да ревут.

— Это нормально…

— Нормально ему. Кошки ревут. Где это видано? И вообще — кто ты такой?

Человек улыбнулся, надвинул бейсболку на лоб, свистнул автобусу. Сел и уехал. В доме склочницы Марты затихло. Там Билл щупал пульс мамы-кошки и не находил.

***

От мыши

Выходишь из студии — воздух! Интеллигентная мышь не должна тратить время в подвале! Но на кого передачу оставить?

Мама и папа познакомились в Тринити. Мама — лабораторная мышь, папа — из библиотеки, и плод их любви вырос в буфете у бабушки.

— Папа и мама — ученые, — говорила она и таскала ей булочки. Студенты не доедали.

— Где это видано, чтобы студенты не доедали? Они же недоедают!

А мышь грызла булочки и мечтала, как папа и мама — заниматься наукой. Через какое-то время маму поймали и сдали на опыты. Папа не говорил, как всё случилось, папа грыз психологию, и ему не помогало. Бабушка с внучкой пришли в библиотеку, отыскали раздел психологии, и бабушка грозно сказала:

— Ну-ка, отец, занимайся ребенком! Вот молодежь, раньше так не было!

— Я жену потерял!

— А я дочь! Занимайся!

И папа вложил всю интеллектуальную мощь библиотеки в ребенка. Столько всего, столько разной бумаги!

— Ты ее не читай! Ты грызи!

А она, жалко же просто изгрызть, втайне читала. А там суфражистки, Кюри, Cumann na mBan, Ма́ркевич! И выросла девушка с образованием. А не с воспитанием. Папа привел жениха:

— Это Кевин, пойдешь за него?

Кевин — белая мышь, видимо, из лабораторных, как мама. Папу понятно, но непонятно, зачем этот Кевин?

— Нет, не пойду.

— Дочь!

— Отец!

— Дженни!

— Ребята, не ссорьтесь.

— Кевин, не лезь, пока взрослые ссорятся!

Так и ушла. Перебивалась по пабам — там крошка хлеба, там капля пива — так бы спилась, но нашелся один. Умный. Пузатый, воняет, видно, что гик.

— Приходи к нам в подвал. Приноси резюме.

Постеснялась спросить, что это такое. Пошла. Телестудия. Локальный канал, но метит на общеирландскую сетку.

— Темы — разные. Есть психология, секс, отношения. Ты, кстати, как к сексу?

— Никак.

— А со мной?

Чуть не ушла. Но нашелся другой, тоже пахнет, но больше нормальный. Взяли ведущей.

— Голос и look подходящие. Остальное поправим.

— Не надо меня поправлять!

— Больно ты гордая. Можешь не задержаться.

Но удержалась. Развивала софт-скилы, переговорные навыки, дикцию, мимику, поменяла мейкап. С такими словами вернулась к отцу.

— Я за вещами.

— Мейкап и софт-скилы — это что?

— Это всё. Что ты хочешь спросить?

— Доча, доча…

— Не называй меня так!

— Мама так называла.

Отец постарел. Видно, как лапки дрожат. Седина в серой шерсти.

— Ну хоть заходи…

Ни за что, никогда. У отца пахнет смертями — одной, мамы с бабушкой, и другой, его будущей. Страшно об этом даже подумать. Нужен успех. Он всё исправит!

— И… телеканал попадает в общеирландскую сетку!

Последние новости в локальном вещании. Смотрят кроты, у них арт-пространство в соседнем подвале, смотрят лабораторные Тринити и иные мыши, наверно, отец, да все. Но это сегодня. Завтра первые новости в шесть, и они будут в Керри, Дингле, в Коннемаре. Везде! Встречайте — Дженни О’Ши. Выпускница Тринити, библиотеки, из лабораторных мышей, библиотечных мышей — мышка селф-мейд. Завтра она переедет из студии в собственный лофт. Кроты подогнали. Ратмайнс, но на юге, а значит, Дженни О’Ши — яппи. Успешный успех. Всё замечательно.

Но однажды устала. Бежала, бежала за временем, три передачи от Дженни, блок новостей, планы вещательной сетки растут, выходим на ночь, 24 часа новостей, аудитория ждет, что Дженни скажет, а Дженни устала… Бежала, бежала… Сидит на скамейке в Сент-Стивенс-Грин. Дождик серенький землю пальчиком тыкает. И идут шизофреники, и тихонько тикают.

— Что, простите? — сорока-воровка летела с ворованным, но остановилась. И села на лавочку. — Вы такое сказали. А почему шизофреники тикают?

— Бабушка пела. Говорила, что колыбельная.

— Да… А моя говорила, Бог приходил, а я спала. Я пыталась не спать, но он приходил очень поздно. Обычно…

Потом оказалось, что сорока — шизофреничная. Приходила на студию, грозила скандалом, если ее не покажут. Пришлось усадить перед камерой, обещать, что вещают, и она наболтала.

— Бог — человек. Он ходит в бейсболке с надписью «Янки». Он ездит в автобусе, если идти далеко. Автобус идет из подсознания, от остановки А1214 и дальше по городу. Если найти, где конечная, можно встретиться с Богом. Но я не знаю, где эта конечная. Прошу телезрителей о помощи. Пишите сороке. И адрес…

И проводили. Перекрестилась бы, если бы верила. Но это смешно после Тринити.

Но однажды, то есть по воле великого случая, бога всех атеистов, она забрела из Ратмайнса дальше на юг. Дом побогаче, много зелени, здесь бы в подвале или на чердаке сделать студию. И услышала:

— Ну и кто, у него мыши ходят средь бела дня, а ему хоть бы что! — говорила какая-то женщина, тыкая в мышь и в кота. Который сидел на крылечке. И всё ничего, но кот потянулся, зевнул и ответил соседке:

— Пошла ты…

Негромко, сквозь зубы. На человеческом. А это уже интересно.

— Привет. А вы кот?

С высоты трех ступенек кот смотрит на мышь с интересом. Ну конечно, они мышеядные… были.

— А вы не хотите попасть в телевидение?

— Да. А чего там?

— Расскажете, как вы научились говорить на человеческом.

— Я еще делаю так, — кот почесался за ухом. — И так, — кот полизал под хвостом.

— Издеваетесь?

— Да. Что мне ваш телевизор. Я видел такое…

И вот та передача. Куча писем, звонков возмущенных: «Да кто он такой! Оскорбление всех атеистов! У котов нету души! У мышей нет души! Он всё врет!»

И так достала эта возня с передачами, а еще этот кот с Богом своим! Уехать бы с собакой к ней в Коннемару. Она говорила, что там всё растет. Палку воткни — зацветет. Но палки нету.

Идёт мелкий дождик. И серая Дженни на фоне Ратмайнса такая несчастная. Всё распадется на атомы. Электроны падут на ядро. Ядро коллапсирует, испуская нуклоны, которые тоже падут за горизонтом событий, и всё. Нету вселенной и бабушки.

— Вы извините меня, я случайно подслушал, а кто ваша бабушка?

Стоит человек в красной бейсболке с надписью «Янки» и обращается к мыши. С его высоты это серый комочек на мокром асфальте.

— Она из буфета. А что? — Если падут электроны, чего тут бояться какого-то.

— Из какого буфета?

— Из Тринити. Дженни. Как я.

— Дженни, Дженни… Ага! Да, есть такая.

— Что значит — есть?

— Ее нету!

— Да как же — так вон же она. А, вы не видите… Так. А бы вас… Или лучше ее…

— Молодой человек, дайте пройти, — какая-то бабка с тележкой цветов.

— Да пожалуйста.

— Мышь! Помогите, тут мышь!

Дженни бросилась вон. Что объяснять этой бабке, что мышь не опасна. А человек снял бейсболку, сказал:

— До свидания, бабушка… — и откланялся.

Бабка рычала на мышь, на человека, толкала тележку с цветами:

— Поразвели тут мышей! Какая я бабушка! Мне шестьдесят! Просто кожа такая! Понаприехали, ироды…

Дженни и лофт. Два бокала вина, один для себя, второй — если покажется мало. Огонь в очаге. Дождик серенький-серенький землю на улице пальчиком тыкает, и идут шизофреники и тихонько тикают. Вон, в красной бейсболке один шизофреник. Знакомый.

— Привет! — помахала. Он не увидит — у мыши на чердаке оконце размером с почтовую марку. Но он увидел:

— Привет! Еле нашел! Придумал, как связать вас с бабушкой!

— Да? Ну и как?

Если с бокалом вина на чердаке и у окна размером с почтовую марку сидишь одинокая, хочется верить во всё. Даже в это.

— Вы умрете и попадете в рай.

— Я не хочу умирать.

— Так, понятно. Тогда бабушка Дженни воскреснет…

— Это всё выдумки.

— А, вы не верите… Но поправимо. Ну ладно, вот держите письмо от бабушки Дженни.

— Ага, с того света.

— Да, с этого. Ваш папа не стал отдавать, но я так решил, что нехорошо.

— Вы что, выкрали?

— Взял. И вручил адресату. Держите.

«Слушай, внучка, я умираю. Ты там следи за отцом, он у нас дурачок. Книжки читает, грызет, а мозгов не прибавилось. Мама твоя его выбирала за красоту, а где та красота уже? Всё проходит со временем. Всё обращается в пыль. И ты постареешь. И даже умрешь. Но не бойся. Есть Бог…»

— Видите. Бог! Это я!

— Вы что, со мною читаете?

— Честно сказать, я уже прочитал.

— Как не стыдно!

— Как? Да никак. Это не стыдно.

— Ну да. Вы же этот…

— Нет, я не этот. Это подразумевает, что существует подмножество. А я не в подмножестве.

«Внученька, ты не горюй. Мы еще встретимся. Дженни».

— Ну как? — сумасшедший в бейсболке никак не уходит. Хочется плакать, и при нем неудобно.

— Уходите… пожалуйста…

— А вы уверены? Это пока никому не понравилось… — Я вас прошу. — Ну, если что, позовите…

***

От Человека

— Я нечаянно вышел в дверь подсознания.

— А, заходи, — человек собирал кучи пыли и распределял по столу.

— Что это?

— Прах. Будем лепить.

— Из пыли?

— Садись. Это тебе, это мое.

— А лепить-то что?

Пыль рассыпалась. У человека выходило ужасное нечто.

— Здорово, а?

— Какое-то страшное…

— Ну дак. Старался.

У человека в бейсболке очень радостный вид. Он ходит по комнате, потирает ладони. Я ковыряюсь в пыли, ничего не выходит.

— А где мы? Раньше дверь в подсознание выходила на остановку автобуса.

— Так вечер. Автобус не ходит. Я сделал комнату, вдруг кто зайдет, будет не зябко…

— И часто заходят?

— Ты первый.

— А откуда здесь пыль? Я думал, у нас она… — Ты из пластилина лепил? — В детстве — да.

— Помнишь: не получается, сомнешь в комок и по новой? Прах — пластилин.

— Так мир, что ли, не получается?

— Не получается. Сам. Не хочет.

— И я?

— И ты тоже. Да не жалей. Надо лепить!

Позвонили.

— Алле?

Я никогда не видал такой штуки. Прямоугольник с экраном.

— Да? Вас неслышно? Алле?

Человек снял бейсболку, вытер со лба:

— Что-то случилось. Набирают, молчат. Мне тут надо… ты справишься сам? — и ушел.

Я остался. Страшная штука, которую он долепил, ходила от края до края стола и бормотала:

— И как мне? Так страшно, так хочется… Я упаду…

— Извините.

— Ты кто? — страшная штука испуганно взвизгнула.

— Я человек. Вы не видите?

— Я не вижу…

Слепая, ужасная штука.

— Вы спрыгните. Стол невысокий.

— Как вы называете? Стол?

— Да, не бойтесь…

Упала, рассыпалась. Я тихонечко вышел в дверь подсознания.

***

Кот ждал в коридоре:

— И где ты таскался?

— Ну ты оборзел…

— Я на телевидении буду сниматься, ты весь в пыли, и я оборзел?

— Не вижу здесь логики.

— Котам не нужна.

Уснули рассорившись. Снилось, как человек в красной бейсболке слепил человека, потом разделил его и из половинки слепил мужчину и женщину. Хотелось запомнить во сне, какой человек до разделения.

— Я человек. Я не хочу распадаться. — стою перед зеркалом, кот намывается перед передачей, а я говорю отражению:

— Я человек.

Оно мне не верит. Какое-то тело, мешочек заботы о том, что поесть, распространить свои гены, потешить гормоны. Зачем эта сложная штука? Произведение из праха. От края стола до края стола. От повитухи до коронера. Если прилично сказать. Смысл этого?

— Бог. Бох, Ббогхх — кот тренирует произношение.

— Что там бубнишь?

Мы со вчера не общаемся. Кот делает вид, что не слышит.

— Бб. Ббох, ббы.

— Что там «Бб»?

— А, не поймешь ты. Пошёл. Ну, до вечера.

Вроде мы помирились. Иду по окраине Дублина. Город кончается пустошью, за ней кусты, редколесье. И в гору. Леса на вершинах. Внизу всё мельчает. Дублин — проплешина в прическе природы. Мы, люди — стригущий лишай в шевелюре лесов. Ради чего прозябаем? Ради себя?

— Отвратительно! — как та бабка ищет цветы на полянке. Больше трава, среди которой от бабки прячутся редкие лютики. — Ничего не растет! Ну и лето!

У полянки тележка.

— Бабушка, вы на продажу? Нехорошо…

— Тебя я не спросила, дедушка хренов! Вот так вот бежишь, и — хлоп, косится, и всякие: О, бабушка…

— Я не всякий.

— Ну да. Прямо особенный!

— Уникальный. Я создан из праха, потому что кому-то понравилось делать из праха. Ни для чего. Просто так. Это же здорово — делать из праха!

— Спасибо!

Дурачок сумасшедший. Ну, где вы, цветочки? Кис-кис?..

***

Кот не вернулся. Засосало его телевидение. Что ж, в мире много соблазнов, и много такого, о чем не подозреваешь, пока не выходишь в свое подсознание. Или вообще в подсознание. Знал ли я до того, что у мышей есть свое телевидение? Или почту разносят сороки? Или коты говорящие. Но иногда? Или ходит автобус из подсознания до остановки А1215? И дальше? И всё это здорово, но не имеет значения, пока я брожу по столу от края рождения до края могилы. Пока я такой — я слепой. Мне бы надо прозреть. Мне надо лепить. Столько пыли зря пропадает. Тот человек, может быть, один не справляется. Кстати, а где он?

***

Автобус подъехал. За рулем — человек в красной бейсболке:

— Садись, покатаемся!

— Ты автобус угнал?

— Взял покататься, садись.

— Да мне надо лепить.

— Нет, не надо — ты хочешь. Садись.

— А куда мы?

— А заедем еще за одной, а потом в подсознание, как ты его называешь.

— Зачем?

— Я же сказал, покатаемся. Или не хочешь?

— Не знаю… Хочу… Я не знаю… Лепить же еще…

— Там полепишь. Поехали?

— Ладно…

«Свершилось», — пропели в горах.

— Это кто?

— Да самодеятельность. Говорил им — не надо, пугаете.

— Кто они?

— Ангелы. Как вы их называете. Устроили хор, нет, чтоб помогать.

— А ты — Бог? И ты не справляешься?

— Да я бы и сам всё поделал, но веселее в компании. Даже?

Сижу у окна. Проезжаем окраины Дублина. Тело старухи лежит на обочине рядом с тележкой. Старуха стоит на остановке А1211.

— Что так долго? Вон расписание!

— Мы дополнительный. Садитесь, сударыня.

— Ну раз сударыня… О, и этот тут!

— Да. Всех собираем.

— Мне это, до центра… Но у меня проездной!

— Садись бесплатно. Поехали!

Где-то кот держит маму за лапу, где-то мышка грустит у окна размером с почтовую марку, где-то полиция ищет убийцу бабки-цветочницы, где-то лежит на диване мое мертвое тело. Где-то всё превращается в пыль. Из которой мы будем лепить.

---

[1] Техника живописи, основанная на использовании раздельных мазков правильной, точечной или прямоугольной формы.

[2] Район на западе Ирландии в графстве Голуэй, известный своими суровыми и живописными пейзажами.

[3] Тринити-колледж (Дублин) — старейшее и самое престижное высшее учебное заведение в Ирландии.

[4] Американский психиатр и психотерапевт, один из создателей экзистенциальной психотерапии.