— Масло почем?

— Девять двадцать.

— А молоко?

— Три шестьдесят.

— Ничего себе.

— Женщина! Будете брать?

— Я выбираю.

— Люди тоже стоят!

Пошла, не купив ничего. Села на лавочку. Ветер играет осенними листьями. Пересчитала в кармане на ощупь. Да что там считать: наизусть, сорок копеек копейками, десять монеткой и четвертак.

Семьдесят пять. На сигареты не хватит.

Какой-то мужик бросил окурок. Хорошее жирное «Мальборо». В лужу упал, сука, сука!

Не покурить, чтобы заглушить этот голод, не поесть, чтобы курить не хотеть, неохота домой, потому что там кошка голодная. И что ей сказать? Денег нет и не будет. Но вы держитесь.

— Пошел ты! — машина остановилась, мужчина упал из салона, и вслед ему это «пошел». Прилично одетый. Гораздо приличней, чем автомобиль.

Подошла:

— Вам помочь?

— Да не надо…

Знакомый английский. Специальная школа, где проходили не Stogov’s family, а настоящий английский, с носителем. Миссис О’Киф, графство Кэрри, город Бельтаун. Казалось певучим созвучие — Бель — красота и таун. Не по-английски, не по-каковски, но все ж в голове. Все ж в голове…

— Вас ограбили? — губы-то помнят. Непроизносимые в русском, такие знакомые звуки.

Мужчина поднялся:

— Ирландка?

— Я местная.

Со стороны это было вот так:

— Do need any help?

— Don’t bother you.

— Have you been robbed?

— Are you Irish?

— I am local.

Со стороны… А внутри у мужчины такая улыбка, что хочется расцеловать. Не мужчину. А человека.

— А зачем вы в Москве?

Она из Петербурга. Москва — это временно… Несколько лет утешала себя тем, что Москва — это временно, это пройдет, как простуда, вот только чуть-чуть заработает и обратно на Петроградку, где комната бабушки плохо сдаётся, и деньги нужны, чтобы продать, и добавить и в Мурино, там говорят подешевле, и с видом на лес, и отдельное. Но… Кроме кошки и дома, который чудесно пропал с радаров риелторов, не завелось ничего в этой Москве.

— Я случайно в Москве. Мне сказали, что миссис О’Киф переехала.

Миссис О’Киф? Школа номер четыре? На Горьковской?

— Да. Вы ее знаете?

— Я там училась…

Купили бутылочку, мужчина купил в магазине, мимо которого ходят, прикрывши глаза, чтобы не капать слюной. Сели в такси, долетели до Кунцево, там долго шли огородами, между заборами, и пришли.

— Заходите.

— Сюда?

— Да, прошу.

У мужчины трепещет внутри. Он как будто бы вспомнил из детства.

— А вы тут живете давно?

— Несколько лет. Никому не нужно это строение. Я и засквотила[1].

— Что?

— Непереводимо со сленга. После школы болталась по сквотам, по неформальным тусовкам. Думала, жизнь — это вот. Встретила парня, они переспали, потом он в Чечне, и убили, а он пел «Дорзов», так похоже на Джима, и что ему в армии делать? Видимо, ничего. Вот и убили.

— Садитесь.

— Там кошка.

— Кошка, пошла!

Кошка приблудная. Завелась как-то вечером. Никогда ничего не просила. Однажды украла где-то кусок колбасы и принесла: на, пожри, нищебродка. Пожарила и разделила. Союз выживальщиков. Невыносимая легкость выживания вместе. Спит в ногах, знает место, на стуле сидит, когда нету хозяйки.

— У вас тут красиво.

— Я прибираюсь.

— Знаете, бабушка… там, в Бельтауне, тоже Жила на окраине. Примерно в таком же. И стулья такие же, стол…

Кошка потерлась о ноги мужчины.

— Кис-кис. Как зовут?

— Просто кошка.

Стаканы… Сейчас…

А закуски… Простите…

— Как я не подумал! Миссис О’Киф говорила, что «рашен традишн», — мужчина сказал это с русским акцентом. Как шутку.

— «Рашен традишн» самим угощать. Только нечем…

— Сейчас… — мужчина достал из кармана плаща палку финского чуда.

— Копченая, было написано. Взял для своих. Такое у нас не едят, хотел удивить. Может, попробуем?

— Да!

Кошке тоже. Понюхала, тронула лапой, вздохнула: ну что ж, и поела. Ну слава богу, хоть кто-то сегодня довольный.

— А ты, Катя Егорова, почему недовольна?

Мужчина в хорошем плаще, иностранец, бутылка безумно прекрасного виски, сервелат из Финляндии, лучший английский в России, нотки ирландского, чтобы не влюбиться в момент и не думать, как там пропадает в аду коммуналки бабушкин ящик с бумагами, на которых написано, что миссис О’Киф и бабушка Галя выжили вместе в блокаду, но потом разделила судьба. А потом бабушка Галя ушла, не дождавшись подруги.

— А как вам учитель? Миссис О’Киф?

— Она замечательна!

***

Миссис О’Киф — на пороге стояла брюнетка с зонтом, во французском плаще и с сигаретой.

— Здрасьте?

— Я миссис О’Киф, — слишком правильно для иностранки.

— И что?

— А вы Катя Егорова?

— Да.

— Я к вашей бабушке.

Бабушку только похоронили. Мама рыдала два дня, Катя ходила за справками, чтобы жилплощадь не сократили, и ощущение бабушки, что она вышла за хлебом, и там очередь, и все еще есть.

— Умерла, — для себя повторила.

— Так жаль. Есть зажигалка?

Миссис О’Киф покачнуло. Свежеокрашенной стенке парадной не заржавело покрасить французскую штучку.

— И как она?..

— Старость.

— Да мы же ровесницы…

***

— Слишком короток век у советского homo. Много работай и верь в коммунизм. Изнуряет такая бесперспективность, — у мамы косноязычие. Миссис О’Киф распаковала подарки, и там был коньяк. Мама его обожает и налегла.

Фотографии, письма из ящика. Не подозревали о миссис О’Киф.

Катя Егорова плачет. Бабушки нет. Вот доказательство… Электорат коммуналки у двери. У Егоровых гость. Иностранный. Может, достанется что-то.

***

Мужчина запел. Непонятное.

— Это ирландский. Моя бабушка очень любила. И миссис О’Киф.

— А кто она вам?

— Миссис О’Киф? Как это… Second step grand ma[2].

Непонятно. Сестер разделила война. Обе поехали в СССР за лучшей долей, обе поняли, что ошибались, но одна убежала на родину. А вторая застряла, и наступила блокада.

— Миссис О’Киф вернулась после войны. С мужем-французом. Духи привезла моей бабушке. Было смешно. Дедушка выпил их. Думал — французский коньяк.

— Так бедно жили?

Все бедно жили.

А бабушка Галя родила пятерых. Выжила мама. После войны в коммуналке. Как и всегда в коммуналке. Было трудно расти. И мама принялась пить. Катя Егорова — дочка по пьяни. Катя Егорова — чувство вины и самое лучшее ей, образование. Оно же бесплатно.

Миссис О’Киф работает в школе. Катя Егорова знает ее. К Кате Егоровой все обращаются. Катя Егорова не знает, что делать. Миссис О’Киф не уважает протекции.

Строгая. Добрая. Юность. Мама бросила пить. Жизнь улучшается.

Бах — девяностые. Маму нашли в электричке. Думали — спит. Сердце сломалось.

И больно, и страшно, и хиппи нашлись. Такие же люди, как все, только им все равно, что будет завтра.

— Сейчас, — говорят, — Надо любить.

— А кого?

— Будь готова, узнаешь.

— Полюбила. Убили.

И что? На работу. У нее четверть ставки. В спецшколе. Спецшколу купили, она теперь частная штучка. И надо там выглядеть, и плевать, что нету высшего, произношение всё, а у Кати — оно.

Какой-то не наш рядом с владелицей школы. Она ему: «What do you think?», на ужасном из школы.

А Катя:

— Сэр. У меня разговорная практика.

— Вот! — сказал иностранец, — Она.

И взяли. И деньги платили. И что-то себе покупала, красивое, модное, даже потом телефон, как появились, даже по клубам. Там порошки, таблетки и танцы до головокружения, там не думаешь, что будет завтра. Как хиппи. Кстати, почти все сторчались. Девяностые, хули.

И позвонила Москва:

— Мы к вам по рекомендации миссис О’Киф.

— Как? Зачем? Что я сделала?

— У вас разговорный отличный. Вы нам нужны переводчицей. Сумма.

Назвали и ахнула. Можно квартиру купить. В Мурино строят недорого. И забыла спросить, как там миссис О’Киф.

***

— Говорят, умерла. — переводчик в конторе вхож к любому начальнику. Он же их переводит. Начальник HR, строгая женщина, уделила минутку:

— У нас проработала месяц, директор ее умолял не уходить, но по телефону уволилась. Сказала так странно: «Пора в Авалон». А это, знаете, остров, там вечная молодость. Смерть по-нашему…

— А…

Не пожалела. И не поверила. Миссис О’Киф — никогда. Это вечная молодость в камере жизни.

***

Мужчина напелся, напился, гладит кошку. Которой не нравится. Но Noblesse oblige[3]. Кошка, что тут поделаешь.

— Я же влюбился в миссис О’Киф. Думал — вырасту и уведу ее у француза.

— Она же вам бабушка. Вроде бы?

— Вы ее видели?

— Да…

Произвела впечатление на коммуналку. Двое соседей подрались из-за нее. Директор спецшколы возил на машине в закат. На колено вставал, колечко в коробочке. Гладила по главе: «Вы еще молодой, найдете себе». А он плакал. Откуда я знаю? Миссис О’Киф рассказала. Она же была вместо мамы. Жила в коммуналке. Хотя у нее на Крестовском квартира на неизвестные деньги. Где эта квартира?

— Как она умерла?

— А я говорила, что она умерла?

— Я не дурак. Ей же лет… — он так сказал так, по местному.

Что значит — наши? Кто ты такой, если родился в какой-то стране, или знаешь язык как носитель? Кто налоги платил за тебя, пока ты учился? Или кому ты военнообязан? Или паспорт с каким-то гербом? Или что?

— А вы скоро на родину?

— В Керри? Не знаю. Сперва надо в Дублин, потом в Донегол, родни полно, надо всех навестить.

— Редко видитесь?

— Просто бабушке пообещал перед смертью всем рассказать, что передала…

— Что?

— Эта тайна. Это только родне.

Ничего. Нет родни и не надо. Кошка вон есть. Терпит ирландца. Потерпим и мы. Соберем всю наличность и бросим Москву и вернемся в свою коммуналку ругаться на кухне и перебирать это прошлое у бабушки в ящике. Сможет — добавить свое. Может, исчезнуть бесследно. Вот кошка состарится, сдохнет, и вот тогда…

— А скажите, вы замужем?

О как! Нормально сидели же.

— Нет, — без надежды на секс, на отношения. Что уж, какие «люблю» в этом возрасте.

— Я тоже нет. Познакомимся?

— Майк, — церемонно пожал худую ладошку.

— Я Катя.

— Красивое имя. Знаете, Катя, а в Керри красиво.

— Не сомневаюсь.

— Поехали в Керри? Родина мисс О’Киф?

И только спросила: «А кошка?»

И только ответил: «Заплатим, и провезут что захотим».

И уже в самолете, с осатаневшею в переноске скотиной спросила еще:

— А почему вас тогда из машины?

— Я спросил у таксиста, почему он угрюмый. А он: «Жизнь такая». А я говорю: «Она не такая. Мы выбираем ее». Вот и выкинул. Видимо, страшно ему выбирать.

— Понимаю.

Я выбираю лететь с осатаневшею кошкой в Бельтаун, где молодильные яблоки миссис держат О’Киф в этой жизни. Я Егорова Катя. Я всё вынесу, как бабушка Галя, как миссис О’Киф, как моя кошка-бродяжка. Я выбрала это.

---

[1] Сквотировать (от англ. squatting) — самовольное заселение в пустующее или заброшенное здание.

[2] Двоюродная бабушка (досл. «бабушка второй ступени»).

[3] Noblesse oblige (фр.) — «положение обязывает».