— Он такой симпатичный…

Сидим у окна, от которого дует. На Хоуте[1], где ни сидишь, вечно дует, но тут особенно. Паб современный, белые столики. Официанты, нет телевизоров, в красном углу живой музыкант, а не радио. Шивон[2] про него и сказала.

Шивон, моя старая, только при ней не говорите, подруга. Ей пятьдесят, но она не теряет надежды. Никто не теряет надежды. Она же как ластик, сама истирается. Терпишь и терпишь, и терпишь, и вдруг — нет надежды. Истерлась. Оглянешься, — след. Что стирала?

— Надежда, не спи! Он же играет!

Шивон неугомонная. Если ей нравится кто-то, то всем должно нравиться.

— Да не сплю я!

— Ага!

— Ваше пиво, — официант, как и я, из России. Парнишка, совсем молодой, не похоже, что из-за романтики здесь, вон какой грустный.

— Спасибо…

Аж вздрогнул. Акцент выдает. Двадцать лет, а не избавиться.

— Да, я из России.

— Давно?

— Очень давно.

— Вам там не понравится.

— Я и не собираюсь.

А что? Что там у меня? Девяностые выгнали: из квартиры, из замужа, с работы… Девчонкой уехала. Тогда было просто. Риелтор сказала: «И правильно. Что тут терять?» Швырну́ла на деньги. Здесь этого не понимают. И не поймут. И слава Богу.

— Пошли, познакомимся!

Бедной Шивон всё неймётся. Ни одного мужика не пропустит. Я когда развелась, больше ни-ни. Натерпелась. И пил, и играл, и бил иногда. Хорошо, без детей. А что я тогда понимала? Девчонкой была: институт, три случайные связи и замуж. «Слава Богу, не по залету», — мама сказала.

Моя мама преставилась. Ходила, ходила в свой монастырь Иоанна Кронштадтского[3], молилась о здравии и домолилась. Неоперабельный рак. Будто в те времена в Питере был операбельный? Аспирин, цитрамон, все лекарства. Терпела, до куда могла, а потом попросила:

— Ты мне что-нибудь. Что они колют… Мне больно.

А что они колют?

Один наркоман, вечно в парадной в ложке что-то варил, так воняло, сказал:

— Надо эту, — назвал. Не запомнила. Спросила:

— А сколько?

— А грамм.

— Сколько стоит?

Назвал. Вся зарплата тогда. Деньги дала, попросила купить. Неделю ждала. Мама выла в подушку. Не дождалась. Думала, кинул.

А он за гаражами лежал. Почернел уже. В кармане нашли у него то, что я просила. Подписано: «Тетке из 35-й, не трогать».

Пришли, показали:

— Твое? Ты барыжишь?

— Ага, проходите. Вон там у меня всё лежит.

А там мама. Худая уже. Ничего же не ест.

Участковый сказал: — Совесть имейте, ребята.

Ребята ушли, а участковый достал из кармашка нагрудного, у них тогда форма была еще милицейская: — На, покорми ее.

Наверное, заначку отдал от жены.

На рынок пошла на Сенной[4]. Подешевле. Помидорки купила три штуки, укроп, сумасшедшие деньги. Февраль, грязь месила пешком, на трамвай не осталось. Всё думала с маслом, только надо занять, или сметана, мама любила и то, и другое, а мама преставилась. Всё. Не нужны помидоры.

Поминки, потом сокращение, потом эта риелтор: «хотите улучшить жилищные?», и вот Ирландия[5].

Как я попала сюда? Да на автобусе. 39-й ходил от Московской[6] до аэропорта. А там самолеты, и какая-то строгая в форме:

— Вы! Женщина! Проходите, не стойте! Дайте паспорт!

У меня заграничный, студенткой оформила. Думала, буду летать на конференции. Хрен там. Никому не нужны астрофизики[7].

— Виза?

— Чего?

— Виза где?

А я плакать приехала в аэропорт. Самолеты летят за облака, и так хочется верить, что там всегда солнечно, мама живая и Бог настоящий, не из Иоанна Кронштадтского.

— А где эту визу дают? — чтобы делать, лишь бы не думать о маме.

— Смотря куда надо.

И на обратном пути вышла на Петроградской[8], пошла по Большому, свернула, Чкаловский[9], вижу написано «Визы в Ирландию».

Дали, недорого вышло. Как раз от задатка осталось на самолет и летние туфли. Там же тепло, мне сказали. Риелтор задаток дала, документы оформила, я подписала и до свидания.

Хрен с ней. Куда мне квартиру. Если одна, и там страшно. Ночью слышно из комнаты мамы тихонечко воют. Видимо, это сквозняк, но я верю, что нет. Не могу. Я не сплю.

Я улетаю! В автобусе хмурые. Кто спешит на работу, кто, видимо, в Турцию с сумками, кто деловой и серьезные вещи крутит в мозгу, а я улетаю! Всем сообщила. Никто не ответил. А в аэропорту та же женщина:

— Паспорт.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, паспорт. Куда направляетесь?

— Виза вон там, на четвертой странице.

— Ирландия, — шлеп на визу печатку.

Никакого намёка на чувство. Так положено ангелам.

Я полетела. Я прошла облака, и сумасшедшее солнце спалило меня. В круглом окошечке горы из белого. Я не могу оторваться, вдруг мама помашет?

— Напитки?

А у меня четыре десятки советские, фунт наменяла в обменнике и проездной на ноябрь, просроченный.

— Это бесплатно.

— Спасибо!

Как же я напилась! Ничего я не помню про Дублин в свой первый день. Какие-то чуткие руки меня подвели к окошечку, где пожилой в пиджаке улыбнулся: — С приездом.

Я знаю английский. Я в спецшколе училась, но это другой. Я что-то промямлила.

Меня посадили в автобус, сказали: вон здесь выходи, вон неплохая гостиница. Фунт пригодился. Тогда же всё дешево было.

Пока проспалась, пока поняла, где я сплю — вечереет уже. Вышла на улицу — люди довольные, пятница, в пабы. Тогда я не знала традиции и просто пошла за людьми.

Оказалась на Темпл[10]. Села за стойку. Мне улыбнулись, спросили:

— Вам как обычно?

— А я в первый раз!

— Вы усталая. Виски?

— А нет ли работы?

И я шеф-повар на кухне. Темпл-бар — это не шутки, в неделю проходит несколько тысяч, не все посетители пьют, многие просто поесть, мы готовим. Я астрофизик-отличница, но я умею готовить и stew[11], и лосося, их фиш-энд-чипс надоевший, и устриц подать, и салаты, и тирамису. Особая гордость — тирамису. Как же я мучилась. Ну не выходит, и всё! Смеялись: «Вы, русские, изо всего приготовите борщ!» Сами не ели борща, но слово им нравится. Но освоила.

Конечно, сначала намыла посуды — сколько за всю свою жизнь не мыла до этого, потом дожила до су-шефа, а как шеф перебрался в Испанию, так сама стала шефом.

Большой кельтский тигр[12] мне помог. Дом купила на Хоуте, стала гражданкой, забыла, как самой маникюр наносить, как штопать коготки, разрешила себе улыбаться…

***

А Шивон уже склеила парня. Сейчас будет ластится: «Надя, ты же сегодня работаешь?»

Дура, сама развелась, и сама же не может выставить мужа. Живет с приживалкой. Несчастный непонятый, брошенный. Он же писатель, его кризисы стоят дороже нервов Шивон!

Я ей предлагала пойти разобраться.

— Но так же нельзя! Мы же культурные люди!

Мы же культурные люди тогда в Ленинграде в момент растеряли культурность. Мама живая была, пошли на Апрашку[13] за колготками маме. Может беретку, вдруг красную, я любила беретки тогда, а цыганки пристали:

— Мы знаем, что вы разведенные!

Тоже, тайна! Мы без колец.

— Ты будешь жить на чужбине, а ты заболеешь… Дай денег, мы снимем проклятие! — а сами уже по карманам, а у меня там в пакете деньги на всё!

Мама их материла, а я подхватила какую-то палку и по плечам им. В лицо не привыкла. Орут: «Помогите!» А рынку плевать. Здесь все такие. Кто бы помог.

А мама филолог. Почетный, с медальками… В гроб положили. Коллеги забрали на память почётные грамоты: — В университете повесим. На видное место. Пусть теперь все знают, какая была Нина Павловна!

Пусть. Пусть все знают. А я — лучший шеф Темпл-бара! У нас восемь смен. Никто же не выдержит такого наплыва туристов один.

Я за Томасом, он из Германии. Грустный мужчина, бросил маму, хотел стать кем-то большим, чем маменькин сын. А не выходит. «Ну шеф, ну и что», — говорит: «Никто похвалит. А вот мама бы…»

Следом за мною Родригес. Врет, что работал су-шефом в Венесуэле[14]. А сам знает, что варится в ложечке, и почему дорого было за грамм. Послушал историй моих. Сам, видно, не пробовал. Но наверняка торговал. Остальных я не знаю. Не пересекаемся.

***

— Да. Я работаю, и?

— Дай пожалуйста ключ?

Ох, Шивон. После неё всё будет чище, чем было. После неё будет пахнуть духами и сексом. Я буду проветривать месяц. Чаще у ней не выходит.

— Ну, на. Только чтобы…

— Да всё будет ок!

Он с гитарой, она вся прильнула, уходят в закат.

У меня вид прибоя, и первое солнце всегда мне в глаза. Без будильника вскочишь. И чайки орут в полвосьмого. И тюлени еще завелись, устроили лежбище прямо под окнами. Будто котята мяукают. Мило, пока не достанет.

Специально купила такой, чтобы всё по-другому! На Петроградке квартира смотрела в чужую квартиру. Там жили семейная пара, он и она, оба старые, интеллигентные, она вечно в платье и с шишечкой, он в рубашке, в очках. В гостиной пьют чай, слушают радио, разговоры у них про события, что прочитали в газете, а газета лежит на столе, и на верхней странице написано: «Путч»[15]. Всё же видно и слышно.

Поэтому мама звонила в милицию и в неотложку, когда увидала в окно, как они рядышком возле стола на полу. После путча.

— Синхронный инсульт, повезло, — доктор сказал. У нас же парадная общая с ними.

— Почему повезло?

— Только смерть разлучила.

Мама тогда двадцать лет как в разводе. Я не от мужа ее. Я залетная. В школе дразнили: залетная.

Я этим гордилась: лучше залётной, чем Ксявой, Соплей или Пухликом. Я с ними дружила. Я всегда выбирала, кто не такой. Ксява — косая, в огромных очках; Сопля — ну понятно, вечно под носом, а Пухлик болел… Всё себе ограничивал, что только зелень, а все равно самый толстый.

Разбросала судьба. Пухлик призвался и в первой чеченской погиб. Ксява в путаны пошла, и убили ее в перестрелке случайно. В бане разборки случились. На Пушкарской[16]. Только Сопля пережил всех. Работал в милиции, говорят, что снимался в кино. Был такой сериал про милицию. Я не смотрела. Я же уехала.

Я улетела, как птица. Живу у прибоя. Мяукают котики, то есть тюлени. Чайки куда-то зовут. А мне куда? Я уже прилетела.

***

Шивон через час в Темпл-баре. Фингал на полморды.

— И чё?

— Не дошли. Оказался какой-то…

— А ты бы в полицию.

— Да я ему руку сломала. Лучше не надо. Вот ключ.

— Да пойди отлежись. Там и тюлени, и чайки.

— Мне на работу.

Шивон — медсестра. В травматологии. Отвозят калечных, кровоточивых, всё мужики, все ревут: «очень больно, сестра», а она им: «ну потерпи, ты мой маленький…»

А там малыши — будь здоров. Как-то ехал автобус, все бойцы ММА[17], татуировки и рожи — братве бы понравилось, и перевернулся. Восемь побитых.

— Воют, хватают халат, чуть не раздели, — делилась довольная, такие мужчины:

— Женюсь, оклемаюсь, только дай трамадолу[18]!

— Какой трамадол, нет такого в Ирландии!

— Ну я не знаю, от боли!

Шивон не разбирается в этом. Она медсестра по призванию, а не по образованию. В детстве кукол лечила, бинтовала своих одноклассников, когда после драки, йодом крестила прыщи младшего брата. В медицинский не взяли бесплатно, а платно кто же потянет. Мечтала устроится, в травматологию взяли на меньшую ставку, но ей хватает. Поступила учиться. Уже пятьдесят, а всё учится.

— Жизнь, — говорит: — Движение — жизнь.

Вот тоже живчик. А я рыба из Ленинграда. Мне бы нож и командовать быстрой командой на кухне, или дома смотреть на валуны, что мяукают, или слушать Шивон, как она побеждает на фронте. Но что-то не видно плодов этих любовных побед.

Что-то грустит меня, как говорят в Ленинграде. Или не говорят уже? Ангел меня пропустил в самолет, я прилетела, живу у воды, я в раю, где же мама моя?

— Хочешь в детство вернуться? — спросила Шивон.

— Кто же не хочет?

— Я не хочу.

У Шивон был пьющий отец, и избитая мама, и брат, плод их пьяной любви, с дефектом развития, и плохая квартира в Ратмайнсе[19], и драки соседей.

И она вышла из этого, и пусть с бывшим ничтожеством, но зато хоть в своей, сама себе взрослая, и не валит на прошлое. Было и было. Надо жить дальше.

А я не могу… Что-то тянет под ложечкой.

— Мама зовёт, — как-то сказала.

Шивон:

— С дуба рухнула? — она от меня набралась. Ловко перевела на английский и отвечает. В травме ее уважают. Ничего не понятно и страшно умеет сказать.

— Но тянет же душу.

— Это пройдёт. Это возраст.

Шивон пожила. Она меня старше. Я и выгляжу лучше, чего уж скрывать. Это генетика. Мама была молодая до смерти, и я молодая.

Бывало, кадрили меня. До смешного, Родригес пристал: «Выходи за меня!»

— Да сколько тебе?

— Это неважно! Люблю!

— Ты в наколках!

— И что?

— Я не люблю уголовников.

— Сейчас это модно!

Ну да. Наколются, бороды вырастят. Парню лет двадцать пять, а прям лесоруб симпатичный. А побрей его — рожа пухлая, мамочка завтраком кормит, поди, и тормозок ему в Тринити[20]… Или какой тормозок, это же Тринити.

В общем, не вышла за наркоторговца.

— А зря, — смеялась Шивон: — При деньгах бы была. И он симпатичный.

— Шивон!

Всегда за своё.

Да и деньги на кой? Да, конечно, рецессия нынче, но я гражданин, и недвижимость в Хоуте. У меня всё хорошо. Только тянет.

Не знаю… Может, дочку родить? Буду как мама, тащить из садика в школу, из школы да хоть бы и в Тринити, буду лечить сердечко разбитое, буду ей старшая женщина. Эх…

— Здорово, девчули!

Чего? Где, в какой жизни я это слышала?

— Девушка, пива налей мне?

Я вообще-то за стойкой случайно. Шивон вон пришла, да и просто взглянуть на народ. А то всё кухня да кухня. А тут вот что.

— Девчата, что хмурые? Праздник же!

— Он о чем это? — бедной Шивон с фингалом в полморды хочется в новый фингал. Он же мужчина, он же красивый. Огромный и говорит на непонятном.

— Вы кто? — я оторопела и ленинградку включила. «Вы кто?» Сколько лет я так не говорила?

— Своя! Надо же, русская! С праздником! — и сует мне цветы. Огромный букет красных тюльпанов.

— С Голландии вез. Все-таки, праздник. Загадывал — первую встречную встречу, и сразу вручу. И тебе на!

Шивон растерялась. Здесь непринято, столько цветов и без повода.

— На, не стесняйся. Это кто тебя так? Неужели, мужик?

— Надя, что он сказал?

— Спросил, кто тебя так.

— Спроси его — он холостой?

— Ну вот же неймётся, Шивон!

— Ну спроси!

— Вы холостой?

— В отпуске — да!

— Он женатый.

— Эх, жалко. Спасибо!

— Сенкью, сенкью! За что?! Это же праздник! Эх, вы, бедолаги! С праздником, девочки!

И я вспомнила. Март. Сегодня восьмое. С праздником, девочки.

---

[1] Хоут — рыбацкая деревня и живописный пригород Дублина на побережье Ирландии.

[2] Шивон (Siobhán) — традиционное ирландское женское имя.

[3] Иоанновский ставропигиальный женский монастырь на Карповке в Санкт-Петербурге, основанный святым праведным Иоанном Кронштадтским.

[4] Сенная площадь — одна из старейших площадей Санкт-Петербурга, исторически известная своим рынком.

[5] Ирландия — островное государство в Северной Европе, известное своей богатой историей и культурой.

[6] Московская — станция метро в Санкт-Петербурге, откуда отправляются автобусы в аэропорт Пулково.

[7] Астрофизика — раздел астрономии, изучающий физические процессы в небесных телах и космическом пространстве.

[8] Петроградская сторона — один из старейших и наиболее престижных районов Санкт-Петербурга.

[9] Чкаловский проспект — улица на Петроградской стороне в Санкт-Петербурге.

[10] Темпл-Бар (Temple Bar) — знаменитый культурный и туристический квартал в центре Дублина.

[11] Ирландское рагу (Irish Stew) — традиционное блюдо из мяса и картофеля.

[12] Период бурного экономического роста Ирландии с середины 1990-х до конца 2000-х годов.

[13] Апраксин Двор — старейший и крупнейший рынок в центре Санкт-Петербурга.

[14] Венесуэла — страна в Южной Америке.

[15] Августовский путч 1991 года — попытка государственного переворота в СССР.

[16] Большая Пушкарская улица на Петроградской стороне в Санкт-Петербурге.

[17] Смешанные боевые искусства (Mixed Martial Arts) — вид единоборств.

[18] Трамадол — сильное обезболивающее средство из группы опиоидов.

[19] Ратмайнс — оживленный район в южной части Дублина.

[20] Тринити-колледж (Trinity College Dublin) — старейший и самый престижный университет Ирландии.