У все-то у ней хорошо! Только плачет ночами. Я невольно подслушал. Проснулся, пошел покурить и слышу в окно: У-у-у.

Думал, ветер в трубу.

У нас водосточные трубы поставили. Дома в два этажа, три дома на улице, а водосточные трубы нужны. Им, корпорации[1]. И нету дождя целое лето. Вот ветер и воет в них.

Но сегодня безветренно.

Вышел специально на улицу. Воет тоскливо. Думал, волки пришли. Мы на окраине, запросто. А это она. Сидит на кровати, качается, держит живот, воет тихонечко. Тихая улица, ночью все слышно. Я даже на спички давно перешел, зажигалка так щелкает. Ночью думаешь — вдруг кого разбужу.

Я-то не сплю по ночам. Как мне сказали, что жить мне осталось, не помню уже какую-то цифру, так и не сплю. Жалко времени. Думаю, переживаю, как я прожил, как все исправить. Ничего не приходит на ум. Тяну сигарету за сигаретой, звезды считаю в окно. У меня есть на кухне диванчик. Вот на нем и лежу, и считаю. Досчитаю до ста, загадаю желание. Ни одна не упала. Снова что-то не так загадал.

Воет и воет. Спросить, как дела? Кто я такой, чтобы спрашивать? Она молода и красива, не замужем, и без детей, квартира своя, пусть окраина Дублина[2], но это же юг, тут и окраина — рай… Соловьи по ночам, горы близко, в центр ходит автобус раз через раз, и хорошо, хоть не шумит. Никакие машины сюда не доходят. Не хотят или страшно. Тут такие дороги, что лучше пешком. И мы ходим. Я пойду в магазин, у соседки, что сверху, спрошу, что ей надо, у соседки напротив, на втором этаже, тоже спрошу, а вот этой стесняюсь. Такая. У нее холодильник, микроволновка, мультиварка какая-то. В гостиной мольберту нее, и она там рисует! Сколько я видел мольбертов — стоят просто так, а она что-то мажет. И экспрессивно так. Снимет, поставит и другую. У нее есть камин! Ни у кого нет камина, корпорация зла запретила, мол, не экологично, а она его топит и картины в нем жжет. Неудачные, видимо.

Я так понимаю, что Бог не художник. Как сделал, так сделал. И нам повезло. Это ж какая ответственность — мир! Сидел бы еще переделывал с основания мира. А так — что вышло, то вышло. Сказал: «Хорошо» — и порядок. Конечно, у нас, у людей, есть которые судят, а не рисуют[3]. Им угодить невозможно. Как ни старайся, найдется какой-нибудь: «фу, у Моне[4] научись»? Кто такая Моне? Поди-ка, давно померла, какой «научись». А говорят ведь. Я слышал. Соседка, что сверху, специально смотрела в бинокль, что стоит на мольберте.

— Похоже, Моне. Не, не копия. Да, вдохновлялась Моне.

Эта соседка работает в Тринити[5] искусствоведом. Чем занимается, мне непонятно. Видимо, знает искусство в лицо и тыкает каждому: «Это искусство, а это повтор, а ты вовсе мазня!» И искусство такое: «Пойду, уничтожу себя…»

Та Моне полетела в камин. День ветреный, холод надуло с горы, и хозяйка камина топила картинами.

— Жарко горят, — сказала соседка с биноклем. — Мало воды, все по сути.

Бывалая. Я ей беру в магазинчике рыбные палочки, картошку в пакете, знает, польская. Сразу почистили и заморозили, только обжарь — и тебе фиш энд чипс[6], и бутылочку пива. Такую, за тридцать. Дешевую, но не совсем уж Будвайзер[7]. Она же с работы домой, из дома в свой колледж — и все. Никакой личной жизни. Оттого и старуха в свои сорок. Сядет с биноклем и наблюдает за всеми.

— Вон лисичка пошла. На зайца охотится. Вон ежик. Украл что-то, вижу. А вон крыса — источник заразы.

До переезда художницы звери страдали. Горы-то близко. Их видно в бинокль.

А художница — новая тема. И молода, и богата, и без личной жизни. И потенцовал ее творческий. Кто это, я не спросил. Раньше-то как: потанцевал ты с девчонкой, проводил до калитки — женись. Я так женился. Недолго пожили, она умерла первыми родами. И ребеночек мертвый. Подумал тогда: Ну его нафиг, так рисковать. Девки как на войне, нам все хаханьки, ну-ка пойдем, побалуемся, а им умирать… Больше решил не жениться.

Живу бобылем. Хоть и сватались. И соседка напротив, и сверху. Куда? Мне вон сколько, а им еще жить.

Кстати, соседка напротив, что живет над художницей. Та еще, в поиске. Каждое утро как на войну. Синим, красным намажет, волосы дыбом, лосины на толстую задницу. Соседка с биноклем ей говорит:

— Ты же блядь, Маргарита!

Но через бинокль не слышно. Маргарита бывалая, как она говорит. Побывала, повидела всяких.

— Мне мужика надо. Теперь уж хоть какого. Ты хочешь?

— Куда? Я на тебе и помру.

— Ну, на раз-то сгодишься.

Еле отговорился.

У ней магазин где-то в центре. Косметика и парфюмерия. Пахнет всем этим. Говорят, что на нее написали в корпорацию зла из соседних аптек.

— Мол, продает парфюмерию, дестабилизирует рынок. Они-то давно продают. А тут новая мода.

Говорит, что заходят за аспирином вместо шампуня. Приходят по запаху.

— Заведу аспирин. Может, мужчина с похмелья зайдет, — говорит.

Так-то она ничего. Раз купила на всех кучу пива, выперла стол прямо на улицу, закуску какую-то, чайник взяла и стучит по нему ложкой, чтоб звонко:

— Соседи! Давайте напьемся?!

Пришли. Она же настойчива. Выпили, поговорили. Все вежливо: Передайте, пожалуйста, соль.

— Вы пиво посолите?

— Нет, не придумал просто, что говорить.

Пиво вкусное. Вечеринка не очень.

И вот художница. Воет.

— Простите, вам больно?

— Вы кто? Я вас не вижу.

Я вот он, стою, было не заперто, я и вошел.

— Это я, ваш сосед. Ну, напротив.

— Уходите.

— Может, таблеточку?

— Мне не поможет…

Я как заболел, так прописали кучу таблеточек.

— От головы. Это от сердца, это от колики.

— А есть, чтобы сразу одна?

— Есть цианистый калий. Сразу вылечит. Но мы обязаны вас до смерти лечить, а не сразу.

— А вы запишите на бумажку. Я, может, на рынке куплю?

— Смешной вы. Идите в аптеку, вам там дадут.

Долго, дорого, больно. Такая болезнь. От нее не избавиться, но можно тянуть, сколько ей будет угодно. И кто ее знает, когда она скажет: пора. Так что таблеток — мешок.

— У меня есть такие таблеточки…

— Я не вижу…

Слепая. Не от рождения, просто однажды отметила выпуск в своей академии, выпила спирту в гостях и ослепла. Хорошо, что живая, — сказали врачи: Он же метиловый[8]…

Лучшая в группе. Работы на выставках. И ослепла.

— Художник от слова…

— Какого?

— Идите, пожалуйста.

Утром стоит у мольберта, рисует. По памяти? И как она ходит без провожатого, тросточки?

Слышу, соседка с биноклем:

— Сидит и сидит. И малюет. Я бы тоже смогла так. Какой-то Шагал[9]. Тьфу!

Ушла жарить рыбу с картошкой. То есть рыбные палочки с польской картошкой мороженой. Чувствую запах.

Не сплю и не сплю. Думаю, как она все это время? Это же город, из города… И вдруг понял!

Доставка, такси, у нас на такси ипотеку берут, как говорят, а к ней приезжают на Убере[10]. И как-то решаются ехать по нашим дорогам. Видно, недешево жить ей.

И воет опять. Как по расписанию. Вышел курить к ней под окно.

— Вы там курите? Дайте и мне.

— Молодая, кожу испортите.

— Что? А на кой она мне? Я же не вижу.

Поделился. Сидим под окном. Я глубокий старик. Рядом глубокий художник, который не видит, что у него происходит под кисточкой, но все равно не сдается.

— Но вы же рисуете? Вы же учились на это?

— Училась. Но я не знаю, что получается. Я же не вижу.

— Так покажите другим. Соседка с биноклем сказала, что вы как Моне или Шагал…

— Ужас. Соседка — искусствовед?

— Да, из Тринити.

— Ужас…

— Возьмите бинокль, посмотрите.

Я поднялся к соседке. Покупки занес.

— Нет, ну вы посмотрите! Рисует, специально позлить!..

Посмотрел. Хорошая штука — бинокль. Видно, как жилка дрожит на запястье, и кисточка плачет красными каплями.

— Масло?

— Да хоть карандаш! Хочет специально позлить! Как она догадалась, что я наблюдаю?!

У верхней соседки тоска — никак не решит, что плагиатит художница. У соседки, что над художницей, вроде роман в магазине. Приходит с цветами, довольная. Художница капает красным. Картина пока непонятная ни искусствоведу, ни мне. Будет ли жечь?

И однажды: Выходит на улицу, выносит мольберт, на котором стоит.

— Вот, посмотрите, пожалуйста. Нравится?

Соседка с биноклем вышла с биноклем, повернула бинокль и посмотрела издалека:

— Нет, не видно.

Повернула бинокль:

— А так близко. А соседка художницы:

— А ты так посмотри, искусствовед… невооруженная. Близко встала, потом отошла. А потом еще ближе.

— Да не… да не может быть!..

Метнулась домой. Вернулась с брошюрой:

— Тут все стили… Сейчас…

Не нашла.

Побежала за книгой. Увесистый том. Живопись средних веков.

— Тоже нету… Сейчас…

18 век. 19 век, прошлый век, настоящий. Азиатские страны, европейские страны. Америка.

— Нету…

Соседка художницы:

— Ну так прямо скажи — не нашла!

— Я не знаю… У меня диссертация по плагиату… Не может быть…

— Ну, так нравится? Мне вот нравится…

Я в стороне. Я надеюсь, что ветра не будет и камин не растопят.

— Дай сигарету, — сказала художница.

— На.

— Как тебе?

— Очень.

— Мне тоже. Я это вижу.

---

[1] В Ирландии термин «корпорация» (например, Dublin Corporation) исторически использовался для обозначения городских властей, отвечавших в том числе за социальное жилье.

[2] Столица Ирландии.

[3] «Критики — как евнухи в гареме: они знают, как это делается, они видят это каждый день, но сами сделать ничего не могут». — Брендан Биэн, ирландский поэт и драматург.

[4] Клод Моне (1840–1926) — французский живописец, один из основателей импрессионизма.

[5] Тринити-колледж — старейший и самый престижный университет Ирландии, расположенный в центре Дублина.

[6] Традиционное британское и ирландское блюдо, состоящее из рыбы, обжаренной во фритюре, и картофеля фри.

[7] Популярная марка американского светлого лагера.

[8] Метиловый спирт (метанол) — сильный яд, по запаху и вкусу практически неотличимый от этилового спирта.

[9] Марк Шагал (1887–1985) — один из самых известных представителей художественного авангарда XX века.

[10] Uber — международный сервис для заказа такси через мобильное приложение.