Вязкий как мед, и мне нравится. День. Что за слово. Встаешь до рассвета, глядишь с нетерпением в мрак горизонта и повторяешь: день, день. Будто в колокол.

Солнце сегодня с похмелья. Больное и красное. Марево пыли, ни ветерка, пахнет большими машинами. Грохот стройки. Низкий поклон этим строителям. Как замечательна, как бесконечна эта война с энтропией[1]. Что они сделали за отчетный период? Да, ничего. Это так здорово. Без ничего мир был бы неполным.

Зайти в магазинчик, не зайти в магазинчик? Приветливо машут. Зайти.

— Здрасьте.

— Здрасьте.

Молчание. Я не рассчитывал, что я куплю что-нибудь. Я поздороваться.

— А…

— Да, это есть.

— А вот это?

— По тридцать.

— Нате без сдачи.

— Спасибо, спасибо…

И дальше по улице. Моя социальная роль обозначена в паспорте. Я гражданин, я мужчина, мне тридцать шесть, и это число напоминает мне: «Жить! Надо жить! Не успеешь!..» И я тороплюсь.

Не хочу на трамвае. Пешком по обочине, пропуская большие машины, вдыхая их запах, вдыхая пыль марева, любуясь на солнце, дошел.

Это наш офис. Там два туалета на входе, а на втором этаже много комнаток со стеклянными стенами и в каждой сидят не по одному, нажимают на кнопочки, обсуждают коллег, ждут, когда пять, чтобы в машинках домой.

Я не спешу. Я нажимаю кнопочки, представляя, как там, глубоко под водой, в оптическом кабеле мечутся кванты, спешит информация, чтобы такой же, как я, но в другом полушарии, прочитал слово «Hi!»

***

На сегодня работа закончена. У меня был обед из Макдональдса[2], кофе на перерыве с коллегами, чай на дорожку. В другом полушарии, видимо, спят уже, так как на «Hi!» не отвечают.

Сижу. Опустевшие комнатки-клеточки. Вечер. Гудят за окном большие машины. Им пробка не нравится. Солнце садится в надежде, что завтра все будет не так. Пора бы домой, к телевизору.

Стоит на столе, рядом с компьютером что-то в пакете. Кто оставил?

Да это же мой! Я по тридцать купил. И забыл. Что там?

На бутылочке надпись: «Выпей меня».

Прямо так? Интересно, а кто изготовитель?

«АО Бесконечность[3]». Юридический адрес: «город Иерусалим[4], под Лысой Горой[5]».

Интересно, из фруктов?

Состав: «Вода из колодца, масло оливы первого отжима, подсластитель — вино. Следовое количество мятных конфет».

А каких? Я люблю в красных фантиках.

Отпил. Да. В красных фантиках. Я это чувствую.

А еще — что мне лучше.

А это нельзя. Мне и так хорошо, и немножечко лучше – будет передозировка. Начну разбираться, в чем смысл, а кому это надо, куда все идет…

Мне тридцать шесть, я молод для такого дерьма, вот состарюсь, умру и начну разбираться.

Отпил. Еще лучше. Красное солнце улеглось в горизонт и застонало от удовольствия:

— Господи, как хорошо!..

Почему оно так? Как будто работа, на которую рано вставать, и из-за этого стресс, и его запивает после работы, и утром похмелье.

— Звезда, ты чего?

— Пей из бутылочки, не приставай! – и укрылось Уиклоу[6].

***

Ночь. В этом городе ночь — не ночь. Фонари, и витрины, и в окнах до самого позднего часа, кто телевизором светит, кто на кухне компанией, кто с ночником до рассвета. Боятся.

И ночь — это нищая Дублина[7]. Вон стоит на углу. На картонке написано: «ради Христа». Что ради Него – не уточняется.

— Добрый вечер.

Испуганно смотрит. Это как прошлое вспомнить.

— Какое еще вечер?

— Ну доброй ночи. Так говорят?

— Мне неважно. Проходите.

— А что вам подать?

— Ради Него? У вас вряд ли найдется.

— У меня есть какие-то деньги.

— Не надо.

— У меня есть бутылка за тридцать.

— Это оставьте себе.

— А, я знаю!

Я так-то законопослушный. То есть плевал на закон и не обращаю внимания, а значит, не нарушаю. Как нарушать то, что не знаешь?

Но это точно не законопослушно. Взял камень и швырнул в фонарь. Тот послушно погас.

— Вот за это спасибо. Так устали глаза…

Подошел близко-близко. Чтобы в глаза посмотреть, надо быть близко.

Отводит:

— Не надо.

— Пожалуйста.

— Вам не понравится.

— Я не боюсь.

— Ну, как хотите…

И я в бездне ночи. В водовороте из звезд, какой-то комок серой шерсти никак не смоется в водоворот.

— Что это?

— Это луна. До новолуния так и будет болтаться.

— А мне нравится!..

— Это не все.

Преступления, тайные страсти, коварные замыслы, слезы раскаяния, сговоры, смерть, рождение, самоубийства.

— И все это ночью? То есть, все это у вас?

— Ночь — время искренних. Да. И это не самое страшное.

Я ощущаю улыбку как шрам. Кто-то когда-то разрезал лицо и зашил как положено мне. Мне положено нравиться. Я обязан всем нравиться, и я буду.

— Болит?

— Непривычно.

— Значит, привычка осталась еще. Хотите исправить?

— А как?

— Не улыбайтесь.

— А как?

Очень больно. Шраму тридцать. Как в школу пошел, так и сделали…

— Не получается. Вы мне поможете?

— Нет. Ночь — время искренних и ничего.

***

Ах да, ничего! Отпил из бутылочки. Может, на стройке помогут?

Она за забором, который мешает смотреть, но не мешает мешать окружающим шумом и пылью.

Ночью ее фонари режут белым по желтому, краны хрустят больными суставами, грузовики грозно ухают серьезной пневматикой, каски курят в курилке, а сторож глядит в телевизор.

— Скажите, а можно пройти?

— Конечно, нельзя. Я же сторож.

— А что это строится?

— А ничего. Не положено знать.

— Кому же положено знать ничего?

— А Бог его знает.

— А вы мне поможете? У меня вот улыбка не прекращается…

— Понимаю. Тоже болезнь. Посмотрите со мной телевизор, там такое, что сразу отпустит.

Смотрим. Стрельба, порнография, новости мира, война не прекращается где-нибудь.

— Это как дождь. Не у нас, так у них… — сторож пьет из бутылочки. Обычной за десять.

— Хотите? Трехлетний.

— Спасибо, я свой.

— Иерусалим… Интересно евреи придумали, в пластике. Будем.

Чокнулись. Я много отпил. В бутылке за тридцать осталось на донышке.

Если война – это дождь, порнография – для размножения, новости — сплетни, стрельба — выражение ярости, и солнце с похмелья, то что-то сломалось, наверное, в мире?

— Ну как улыбка?

— Проходит.

— Ну вот. От телевизора и не такое проходит. Вот у меня не стоит уже несколько лет, так это от телевизора…

— До свидания, пойду.

— Зря. Скоро последние новости.

— — Правда, последние? Больше не будет?

— Если бы. Чирс[8].

Я забыл и допил. Последняя капля из бутылки за тридцать спалила язык. Я онемел. Телевизор потух, как и строительный режущий свет. Голос сторожа тает во тьме:

«Электричество, что ли? Пойду посмотрю на щитке…»

Я один в неопределенном пространстве. Так страшно.

— Боишься? А я говорила.

— Ты ночь?

— Не узнал?

Очень красивая женщина. Утонченная, умная, с чувством юмора. Волосы русые.

— Я покрасила к лету.

— А где мы?

— Вне времени. Ты же хотел.

— Я хотел?

— Время искренних, помнишь?

***

И мне минус тридцать. До школы четыре часа, я сижу на кровати и смотрю на будильник. Хочу все узнать, поскорее бы школа. Будильник стучит сердцем времени. У него перебои от возраста. Может, пролапс. Портфель и учебники, школьная форма, цветы для учителя. Скоро мне объяснят, как все устроено.

Ночь на исходе. Шуршат фонари, остывая от света. Ранние сумерки пялятся с моря на город. Все в нетерпении.

— Ну смотри, — появляется ночь. Не та, за окном, а очень красивая женщина:

— Твои тридцать капель из бутылки за тридцать дают тебе шанс. Можешь оставить себе и жить как положено школой и обществом. Можешь извергнуть и начать все сначала.

— Как начать все сначала? Мне тридцать шесть!

— Бесконечность, читал? Времени не существует.

— Так я же допил.

— Так извергай!..

***

Я очнулся на стройке и вспомнил, как мама сказала: «Да ты заболел. Никакой тебе школы…»

А потом переехали, так как папа ушел к лучшей женщине, и жили на острове. А там библиотека и книги, которые всем не нужны, а мне очень, и я прочитал, все, что до меня написали, и сам написал, и стал популярным, но отказался от популярности, а на стройку приехал, потому что узнал адрес отца, хотел навестить, а тут стройка. Напился со сторожем.

— Как? Не тошнит? — сторож хмурый после вчерашнего.

— Нет.

— А меня вот тошнит. Ты-то вчера запил иерусалимской своей.

Да, бутылочка. Где же? В кармане. Пустая. Пакетик лежит на столе. Я его не возьму. Побегу в магазинчик, куплю про запас этих бутылочек!

***

— Нету. Вы последнюю взяли.

— Ну как же… А когда привезут?

— Так одна и была. Это же раз за всю историю. Ну или два. Говорят, был какой-то Иуда[9]…

— И как он?

— Да плохо. Повесился.

— А… Я пойду.

— Вы бутылку сдаете? У нас мани бэк[10].

— Да, хорошо.

— Вот ваши тридцать.

---

[1] Мера хаоса и беспорядка в системе.

[2] Макдональдс — крупнейшая в мире сеть ресторанов быстрого питания.

[3] Вымышленная организация в контексте рассказа.

[4] Древний город на Ближнем Востоке, священный для иудаизма, христианства и ислама.

[5] В контексте Иерусалима, вероятно, имеется в виду Голгофа, место распятия Христа.

[6] Графство на востоке Ирландии, к югу от Дублина, известное своими пейзажами.

[7] Дублин — столица и крупнейший город Ирландии.

[8] Cheers — английское дружеское восклицание при тосте, аналог «Ваше здоровье!».

[9] Иуда Искариот — апостол, предавший Иисуса Христа за 30 сребреников.

[10] Money back — гарантия возврата денег покупателю, если товар его не устроил.