Истово перекрестился и выпил. Осторожно поставил на стойку. Как бомбу.

Вышел. Народ замолчал. Все понимали, куда он. Хозяин спрятал стакан, вытер на стойке, улыбнулся:

— Чего приуныли? Вернётся…

Никто не кивнул.

***

А тем временем громче гремело. Над Дублином грозы — обычное дело, но эта какая-то злая, склубилась над севером, долбит прицельно по GPO[1]. Люди выходят из почты, подставляют ладони под дождь, а его нету.

— А пугало-то… — разочарованно.

Молнии бьют то по Нельсону[2]у, то в громоотвод. В ярких вспышках трамваи несутся по Коннелл[3], и пассажиры мигают, когда ударяет. Всполохи в Лиффи[4]. Как будто у ней в глубине что-то горит. Прогулочный катер, на нём группа пьяных, скандируют «Дублин» и воют восторженно, когда видят молнию. Сумасшедший поэт у подножия Нельсона читает стихи, но за грохотом слышно отдельные фразы, несвязные, как и стихи.

Он вошёл в это праздник, чёрной полоской, неотличимой от стен, в серой кепке, похожий на гвоздь. Полило. Капли ударили в шляпку.

— Кепку промочит. Беда…

***

— Ну и что? Ты же старый уже. Что тебе, жалко?

Единственный сын. На стене фотография, в кепке отца счастливый стоит, уцепившись за дужку кровати. Папка приехал домой! Папка ездил учиться, диплом получил, и теперь заживут! Фотографирует мама. От мамы за кадром осталась одна фотография: строгая, в кофте в горошек, смотрит прямо: ну что?

Что. Пожили, пожили, она родила и ушла. Говорят, что живёт припеваючи. И слава Богу.

Вообще, слава Богу, сын отучился, женился, развёлся, женился, животик наел, плешку, статус в конторе своей. Квартиру купили на севере, у них электричество, газ, автомобиль собираются. Ирландия выбралась из экономической ямы. Не все ещё вылезли, но потихонечку…

— Ну так сходишь?

Стоит на пороге. Хоть бы зашёл, чайку, посидеть. Лет десять не виделись. В прошлый развод приходил пореветь:

— Папа, папа, что делать?

— А что ему скажешь?

Сынок, я и сам? Как ушла, так без женщины. Сколько уж лет. Пока тебя в школу, потом в институт, потом на квартиру тебе. Так пролетело и не заметил. И годы не те, женихаться. Не надо ему. Надо ему пореветь.

— Пореви, полегчает.

А сейчас не зайдёт.

— Да схожу, я схожу. У меня есть конфеты?

Любил. Маленьким: «Папа, а мы же О’Коннелл пойдём? Мы же той стороной?» Там витрины, в одной есть такие конфеты, он любит смотреть. «А дорого стоят?» Ну как тут не купишь? Ребёнок же. Там на хлеб сэкономишь, там подработаешь, и конфеты ребёнку.

Те же остались, купил к Рождеству. Осень копил, в красивой коробке. А вырос сынок, до Рождества переехал, сперва на квартиру, а потом свадьбы, разводы, не до конфет ему. Ничего, полежат, не испортятся.

— Папа, какие конфеты! Ты точно пойдёшь?

— Обещаю.

Слово такое, дадено, надо его исполнять.

— Мама ушла.

— А куда?

— Я не знаю.

— Нас бросила? – умный, три года, а умный уже.

— Я не знаю. Вернётся? — куда-то в окно.

Там гроза. Как сегодня, такая же злая.

— А ты не уйдёшь?

— Обещаю.

И исполнил. Держался, когда заболел, и врач обещал, что осталось полгода.

— Да хрен там! Сынок поступил, ну какие полгода, минимум несколько лет!

— Не обещаю.

А вот, медицина бессильна, не погубила.

Живёт потихонечку. Надёжный причал для ребёнка. Там же, всё тоже. Диван у стены, отвернулся и спи, кровать, на которой с женой. И теперь она памятник. На стене фотография мальчика в кепке. На этой кровати. Стоит, улыбается, в дужку вцепился. Есть кухонька, печка, эмалированный чайник со ржавым пятном, похожим на Африку, есть чашка Эдди, сыночка. Есть отцовская чашка, на которой сынок гвоздём нацарапал на день рождения отца восклицательный знак. Всё, что умел тогда. Есть подоконник и стол одновременно, две табуретки. Из нового — радио.

Сын подарил, как женился. Ещё первый раз. Первая женщина, первые хлопоты, первые радости, да и девка хорошая, всё твердила:

— Вам надо сменить обстановку.

— А как? Я привык.

— Купите хоть радио.

Сын подарил… по указке жены. Она у него командир. Был да сплыл. От неё убежал, или она прогнала, дело тёмное. Обидно, наверно. Хоть и ревел, что она его бросила.

Отношения — меч, на работе сказали. На старости лет устроился сторожем. Хорошее место, психологи смирные, клиенты культурные, вынесешь мусор за всеми, помоешь полы и сиди отдыхай. Денег немного, но кому их хватает? Всем не хватает. Сынок прибежит: «Папа, дай!»

Обстановку в квартиру. Машинку стиральную, телевизор, смотреть.

— Ты приходи, пригласил: — На телевизор.

— Когда? Я пойду, подменюсь на работе!

— Потом я скажу, когда будет удобно.

Пока не сказал. Сколько лет уже. Что ж, телевизор не денется. Да и психологи всем говорят, что много вредно смотреть телевизор. Он слышал.

Клиенты:

— А что тогда делать?

— Работать.

— Мы работаем.

— Да над собой!

Вот же пошли времена! Раньше на дядю, на корпорацию, на государство даже, а теперь над собой. Видимо, чтобы исправить, что Бог недоделал. Или улучшить. Хотя сложно представить, что можно за Богом улучшить.

На старой работе работал электриком. Есть такие суда у спасателей, ходят в любую погоду. Оно и понятно, им же спасать те суда, которые с этой погодой не справились. Такие суда починять — вроде плёвое дело. Они же надёжные. Ну корпус побило, ну лопасть винта, ну по рубке ударило… Электрика, где-то механика. Для и того и дипломом. Но однажды такое привели на буксире. Снаружи почти не побитый, внутри всё в крови. Говорят, доставали тела как из банки. Побило по скалам. Водоизмещение катера, а волны бывают. Не выжил никто. За переборками лазил и плакал. Все контакты в крови. Экипаж был знакомый. Говорили, в закрытых гробах хоронили. Пошёл бы, но смена была.

С той работы — по возрасту. Ничего не поделаешь, у моряков это строго. А они моряки, к ним приписаны. Подарили часы в виде якоря. Сыну понравились, так подарил. На пенсии время считать — последнее дело. А у психологов тихо, спокойно. У них все равны, что без возраста, с возрастом. Все — клиенты.

— Вы дедушка с травмой?

— Нога вот болит иногда.

Смеются.

А что тут смешного? Шатун соскочил, закрепили неправильно, и как дал по ноге. Думал всё, она будет хромать. А нормально срослась. Иногда на погоду.

Как сегодня.

— Пойду, кажется, дождь собирается.

— Так на машине уже?

— Да, взяли в кредит… Я же поэтому.

— Да, конечно, конечно. Схожу обязательно! Ты не волнуйся!

— Пойду. Дождь собирается…

Сын. Мужчина. Скоро будет отец. Машину вон взяли в кредит. Проценты большие без первого взноса. Но если до вторника им заплатить, этому банку, так сильно дешевле. И ещё так удобно, ему же, этому банку можно квартиру продать. Небольшая, но в центре. Вон GPO, видно в окошке на кухне. В комнате нету окна. Так уж построено. Это же дом самого губернатора был. Ещё англичане построили. Говорят, сам Гэндон[5], который таможню и суд проектировал, дом рисовал. Упростили, конечно, это тебе не таможня с судами, но всё равно хорошо. С улицы смотришь — колонны, огромные окна, на бельэтаже, вход — гранитная группа. Экскурсии водят, наслушался. А в переулок зайдёшь и сразу дверочка. Что тут раньше, при губернаторе? Дворник, наверно, или швейцар. А теперь вот его. Столько времени вместе. Ещё от отца, которому дали за заслуги перед Ирландией. Он же сидел при англичанах, потом посадили свободные штаты[6], потом застыдились, дали медальку. Он всё-таки Коллинза[7] спас, они вместе сражались на почте, им, видимо, Коллинз сказал. А ещё дать квартиру. Дом-то у бати сожгли англичане. Они с Коллинзом мыкались вместе какое-то время. Коллинз потом генерал, вспомнил товарища, жалко, убил его. Может быть, дали бы и обстановку какую. А то так и досталась. С кроватью. Диван уж потом появился.

Жена настояла.

— Ты сильно храпишь, спи на диване.

— Но ты же жена, мы же вместе?

— Вечером вместе поспали, а потом на диван.

Так и купили. Сколько было в подарках на свадьбу, все и спустили. На кровати наспали сыночка. Отраду, кровиночку. Из-за него и диплом, и держался, когда вдруг жена убежала. Ночами не спал, то болеет, то уроки, ему ночь полночь, то просто гуляет до соловьёв, а волнуешься, как бы да что бы. Он же и мать, и отец…

И не надо теперь. А надо квартиру продать, чтобы машину купить по меньшим процентам. Вот так.

— Что ж, пойду…

Знакомая комната смотрела приветливо, не подозревая, куда он пойдёт. С кухней прощаться не стал. Долгие проводы — слёзы.

На улице грудь прихватило. К дождю. Сын говорил, собирается. Правда, на небе ни облачка. Ему-то видней, у него телевизор.

А паб просто был по дороге. Мимо ходил столько лет, то без денег, то жалко, то дома жена, то дома сынок, то на работу, а тут — ничего. Время свободное, психологам всё равно, какой ты придёшь в понедельник, а ко вторнику надо квартиру продать и деньги сыночку, и давит в груди…

— Ну зайду, — сам себе.

Столько лет одиночества, поневоле научишься. Всё сам себе. А вот бы ещё над собой поработать, найти ту проводку, по которой бежит сожаление, и отключить её. Это же дом, не живой человек. Это же деньги сыночку.

Зашёл. Людно. Забыл уже, как приятно.

— Здрасте, — с порога. Снял кепку.

— Входи, не стесняйся.

Всем наплевать, все заняты кружками в тесных кружках по разному поводу.

Сел за стойку.

— Чего?

— Я не знаю.

— Серьёзно? В кабак и не знаешь?

Давно не бывал.

— Ну расскажи, кто, откуда, что ковыряет тебя? Глядишь, подберу тебе пойло.

И рассказал. Сорок лет за пятнадцать минут… От первого да долгожданной женщины, ради которой пропал белый свет, до разговора с сыночком сегодня с утра.

— И ты пойдёшь?

— Так сыночек же.

— Эх…

В тишине это эх облетело столы. Все внимательно слушали эти пятнадцать минут. Может быть, не сначала, но все.

— Выпьешь?

— Не знаю. Дело такое…

— Помянешь квартиру?

— Давайте…

Истово перекрестился, выпил стакан и пошёл.

— Да всё будет нормально.

Никто не поверил хозяину.

Дождь понесло. Он частил, бил по крышам с особенной злобой, кричал на прохожих:

— Ну что же вы?!

Все под зонтами. Не слышат. Один в мокрой кепке, как гвоздик, бредёт несгибаемый в банк. Для сына не жалко.

Упал на пороге. Станция скорой от банка — четыре квартала. Ехали долго. Квартира досталась по завещанию. Банк начислил проценты к кредиту, потому что до вторника первый взнос не успели.

Конец.

---

[1] GPO (General Post Office) — Главный почтамт Дублина. Во время Пасхального восстания 1916 года служил штаб-квартирой повстанцев.

[2] Колонна Нельсона — памятник адмиралу Горацио Нельсону в центре Дублина. Был взорван боевиками ИРА в 1966 году.

[3] О’Коннелл-стрит — главная улица Дублина.

[4] Лиффи — река, протекающая через центр Дублина.

[5] Джеймс Гэндон — знаменитый архитектор, спроектировавший здание Таможни и Четырёх судов в Дублине.

[6] Ирландское Свободное государство — государство-доминион, существовавшее с 1922 по 1937 год.

[7] Майкл Коллинз — ирландский революционер и политический деятель, один из лидеров борьбы за независимость Ирландии.