— Жги, давай, жги…

Я не слушал. Рукопись бодро горела, она и написана бодро, с такой наглецой, что многие нос воротили: фу, пошлость.

Мышь разочарованно бродила по комнате и повторяла:

— Давай… Все одно… Нету смысла…

Январь утомился. Февраль до весны, а уже надоела зима. Снег посерел. Новогодние праздники вывели желтым поздравленья в сугробах. В тайных углах конфетти, остатки салата протухают на подоконнике. Я не писатель.

Омерзение стукнуло в голову в новогоднюю ночь.

— На что ты надеешься? Кто тебе позвонит? Ты не писатель!

«И точно!» — подумал: «На что потратил несколько лет?»

***

Вылезла мышь:

— А на что бы потратил?

У нас с ней союз: я не доедаю, она портит продукты, вместе мы боремся с мировым ожирением, а еще мы спасаем друг друга от одиночества.

Мышь вдова. Я виноват в мышеловке, я посоветовал доброй соседке поставить.

Она попросила достать из мышеловки, когда та захлопнулась. Вынул, понес по коридору во двор, мышь увидела в щелку двери, вскинула:

— Мой! — и упала без чувств.

Очень эмоциональная. Я закопал во дворе труп ее мужа, мышь смотрела в окно, сидя на подоконнике, рядом с салатом.

— Не я, — первым делом, соврал, вторым, угостил ее сыром, что в салат не попал.

Отказалась, ушла в свою норку, ссутулившись, но ночью-таки сыр унесла. Стресс заедать. Говорит, что хотела мышат, что мужик был вечно занят, видно, бежал от себя, и убежал.

Осторожно спросила: как там рай для мышей?

Я сказал, что агностик.[1] И я соврал.

Верю я в Бога, в предназначение, в то, что у жизни есть смысл, который узнаю когда-нибудь.

Говорят, что это проекция.[2] Надо собой заниматься, а не верить во всякое. И для других я — агностик.

А еще — неписатель. Хотел рассказать, как им стал, но я же не становился.

***

— Но ты же какое-то время считал? — как мышь овдовела, так зачастила.

Мы разговорились. А что, она одинокая, я неписатель и одинокий? Не к соседке же?

— Да нечаянно вышло. Кто-то когда-то сказал — хорошо.

— И ради этого? Фу?

Мышь права. Я пока обижался, что я не писатель, думал разное:

что графоман, что бездарный, что льщу себе, надо расти… И не дошло: что все ради этого. Чтоб похвалили…

И до того же дошло, что отправил в редакцию рукопись. Мол, восхититесь, издайте большим тиражом. И будет мне слава.

Вернули курьером, с припиской: мы вам позвоним.

— Зачем? — осознал: — Не-писателей – тьма! В колумбариях[3] библиотек тысячи в твердых обложках. Кто придет почитать труд на тысячи строк ради труда на тысячи строк? Было ему хорошо, покойному автору, или это такая зависимость? Чтоб не болело, чтобы не помнить о предназначении, смысле, и Том, кто создал тебя, а инструкцию не приложил?

Я бы не помнил. Так легче.

Я бы жил просто, ходил бы к соседке, она же вдова, как и мышь, и ее нерастраченной ласки хватит с лихвой, чтобы вдвоем не видеть, как катится время псу под хвост.

Но я не могу.

И такая обида! Твой верный товарищ талант, на который рассчитывал, ради которого жил, избегая подобных соседок, предал. Он — не талант. Я — не писатель.

***

— Сожжешь? — мышь решительна. В ее положении мыши-вдовы так и надо. Иначе не выживешь. Будут новые вызовы, вон, соседка от одиночества ищет кошку из приличной семьи, с родословной, без вредных привычек, с чувством юмора, не состоявшую в отношениях с предыдущей хозяйкой.

— Да не найдет она.

— Да?.. — мыши еще не хватало породистой кошки.

— Да, да…

— Да, да. Да. — повторяет, а сама озабочена.

И чтоб ее подбодрить, стал жечь рукопись. Хоть какая-то польза.

Огонь в январе — особенный. Яркий, ласкается, так и бы и взял его в руки и бросил на занавески, которые – лучший фитиль для поджога. Я много раз думал, я даже писал о таком. Брр, писал.

***

Туалет — во дворе. Мы на окраине Дублина,[4] и канализацией нас обделили. До будочки узкой тропинкой в сугробах не хочется, встал на крыльце и пишу на сугробе: «Happy New Year». Традиция. Это делают пьяные, но мне пить нельзя, и поэтому трезвая надпись.

Таращатся звезды, далеко-далеко едет поезд, все окрестности спят, темно у соседки, и только в моем очаге горит моя рукопись.

Я б закурил. Это же чудо. В темноте огонек в пригоршне, дым из ноздрей, будто ты паровоз, и никотин по мозгам, мир прекрасен на пару затяжек, а потом все равно, и это прекрасно, когда все равно.

Почему я такой? Что со мною не так? Я хочу как соседка…

***

Мышь читала обрывки, пытаясь понять, что это вместе.

Обрывки грели, мышь обжигалась, дула на лапы, но все равно их читала. Бо́льшая часть догорела и ей непонятно, про что это все.

— А про что это все?

— Было и было…

— Но все-таки?..

***

Жизнь каждый день. Не на автомате: поел, поработал, поел, поговорил, покурил, вышел в люди, поел, выпил, уснул, и так далее. Жизнь каждый день — создание образов. Каждый — какой-то, может быть, недостаточно выпуклый, но он живой. Он существует. И ты существуешь, пока они рядом. Ты лепишь, и иногда тебе благодарны, но чаще: «Спасибо, пока. Вот тут плохо сделано». Но я же не Бог. Да и Бог не исправляет людей. Меня же не исправляет.

***

— Это про жизнь.

— Про твою?

— В принципе, да.

Потому что другой жизни не было. Какие-то женщины, пьянки, родители, дети. Зачем это было? Люди. Не я их придумал. Не мне их любить или ненавидеть.

— Ты их ненавидишь? Про которых написано?

— Нет.

— Но сжигаешь же.

— Я сжигаю себя.

— Что бы зачем?

— Мышь, мышь, мышь… Какая ты глупая.

— Не глупее тебя. Я хотя бы вопросы, а ты просто делаешь.

Я просто делаю. Я не могу по-другому. Меня нужно сломать, чтобы я перестал. И эта редакция и улыбки знакомых: «а ты молодец, написал же», и сети соседки, в которые просто упасть и сдохнуть счастливым на старости лет — пытались сломать. Не получилось. Я чувствую.

— Брось, обожжешься.

— Да тут на интересном сгорело.

— Жги. Я еще напишу.

***

— Жги, давай, жги…

Я не слушал. Рукопись бодро горела, она и написана бодро, с такой наглецой, что многие нос воротили: фу, пошлость.

---

[1] Агностик — человек, который считает, что познание мира и, в частности, ответ на вопрос о существовании богов, невозможно. Агностицизм не отрицает Бога, но и не утверждает его существование, оставаясь в позиции сомнения.

[2] Проекция — в психологии, защитный механизм, при котором человек бессознательно приписывает собственные неприемлемые мысли, чувства или мотивы другим людям.

[3] Колумбарий — хранилище урн с прахом после кремации. В данном контексте используется как метафора для кладбища непрочитанных, “мертвых” книг.

[4] Дублин — столица и крупнейший город Ирландии, известный своей богатой литературной историей.