— Всё, меня не беспокоить!
Я покинул страну. Пусть они там поубивают друг друга. Поживу на чужбине, поскучаю по родине.
Родина сеяла серым дождем над холмами. Вырастет осень.
Поезд тащился в Дан Лирри[1] по унылому югу. Море, песок, сосны, домишки, редкие станции, где ни одного человека, замерзшие чайки сидят на перилах перронов, красные лапы, серая сталь, серый чугун. Что я делаю здесь?
А, я еду.
***
«Дан Лирри, конечная». ДАРТ[2] не пойдет провожать до парома. Пойду по песку, на-хожусь по асфальту еще.
Я уеду в Америку. Заведу себе ранчо, красотку в ковбойке, буду пить Бад[3], тоже пиво, смотреть на коров, на породистых сук на бегах, ездить в город за роскошью. Может приеду в Ирландию. Когда-нибудь.
***
— Да? Ну и погода… — паром полупустой. Я на мостике. Там капитан, вахтенный, кошка. Глядят на меня: «Че поперся в такую погоду?». Так-то возят машины, и эти машины могли подождать день-другой, когда солнце проглянет.
— И так все до Англии. Вы зачем туда?
Вежливость — принцип у королей и капитанов. Как бы ему не хотелось послать меня с мостика, терпит. Я понимаю. Я же жил в этой стране.
***
Когда тебя в школе бьют по рукам и говорят: Прямо сядь! Улыбайся! Ты в школе. Тут тебе хорошо!
Улыбаешься.
Дома отец, слишком пьяный чтобы стоять, но недостаточно, чтобы молчать, говорит:
— Что тебе задали? Ну-ка прочти мне стишок! С выражением…
Читаешь и плачешь внутри. Снаружи нельзя. Снаружи за это побьет. Потому что мужчина не должен реветь.
Он должен бухать. Напропалую, до драк, до смерти в канаве, потому что в Ирландии жизнь — хуже смерти в канаве.
Вечно грустная мать. В шестнадцать жена. Что она знала про секс, девчонка из неполной семьи. Думала так и положено, это же муж, перегар, раздевайся, и через сколько-то месяцев — я, здрасьте, здрасьте я ваш первый ребенок, вы не умеете с ним обращаться, но я выживу, несмотря на врачей и погоду в Ирландии.
Если ты умер после крещения — ангел. Если до — мяса кусок, который нельзя зарывать рядом с крещеными.
Мама сестренку мне родила, Я был счастлив. Недолго. Крестить не успели, внезапная смерть от неизвестной причины, как у всех тут в Ирландии.
Соседка сказала зарыть во дворе: всё же рядом.
Но батя сказал, что пошли они. Ночью отнес и похоронил возле бабушки по материнской. Столбик поставил, без надписи, но ярко красный.
— Девчонка же…
Это был первый и, наверное, последний раз в жизни отца, когда он смутился. Незнакомое чувство сентиментальности всегда неприятно. Я-то знаю.
Я вырос в семье, где не принято всё это. Где идеальной карьерой считается семинария, потому что тогда не сопьешься и не женишься.
Я подрос, научился курить, драться насмерть, потому что по-другому здесь не дерутся за школой, говорить про девчонок: «ничё», не представляя, о чем это, не бояться отца, жить на улице, жить.
В восемнадцать призвали. Здесь добровольно, но принудительно. В силах ООН[4] познакомился с Конго[5], и первое время казалось, что рай, застава, отряд, тринадцать балбесов из Донегола[6] и дублинский я.
Пару драк и подружились. Глазели в бинокль на девчонок, которые голые мылись в реке не стесняясь.
— А чё? «Я бы черную», — говорил Донегол Донеголу.
— Да она на тебя не посмотрит — отвечал Донегол Донеголу.
А потом — сумасшествие.
Какие-то черные чернее других, и поэтому право имеют, а твари дрожащие получили права с автоматами и покосили девчонок и стариков. Больше нет никого.
Мы сели на джип и поехали. Туда можно пешком, но почему-то хотелось кусочек заставы с собой.
Не напрасно. Деревня горит. Трупы в мухах. Не все от автоматов.
Вернулись замкнулись каждый в себе. Месяц до дембеля. Конго уже непривлекательно.
Ну а потом тот известный конфликт, где мы держались до дембеля и после дембеля против трех тысяч плохо вооруженных, особенно черных, во главе с неизвестным наемником белого цвета.
У нас автоматы и пулемет, и нам страшно стрелять по живым, мы же по банкам до этого, а тут лезут и лезут.
До первого трупа целишься в воздух, после третьего не понимаешь, где правда, где нет, а в конце патронташа плевать, лишь бы спать и не просыпаться от выстрелов.
Дембель пришел с освобождением Конго от иноземных захватчиков. То есть от нас.
Американцы забрали как мусор, у них с самыми черными на тот момент были выгоды, и им нас отдали.
Дорогой молчали, да и в грузовом самолете особо не разговоришься. Сильно шумит.
Собрали всю часть. Нас построили.
Говорил человек в красивых медалях:
— Позор вам. Предатели родины. Вы сдали форпост демократии в Конго.
— Нас заставили, — крикнул один Донегол.
— А меня не ебет! Вы погибнуть должны как герои! Вы же в армии!
В общем, в общем, по-тихому выпнули, даже без денег, хотя обещали за Конго.
Устроился в паб. Где еще руки нужны в пьющей Ирландии? Мама уже умерла, говорят от побоев, но я же был в Конго, не доказать. Отец под забором. Редко приходит домой, чтобы в зубы схватить и уйти под забор.
Живет подаянием. Моим подаянием. Он же отец.
В пабе громко. С утра тут жена пожилого хозяина, громогласная женщина, которой всё надо:
— Мне надо, чтоб ты переставил сюда! Мне надо, чтобы это блестело! Мне надо на кухню! Пошли-ка со мной!
И на кухне хватает за майку и говорит:
— Раздевайся!
— С чего бы?
— По-быстрому, хочешь?
В иных бы условиях, она же не хуже тех негритянок, которых убили потом, но в этих условиях:
— Нет.
— Ну и дурак!
Я её видел с грузчиком, что Гиннес[7] грузил. Видел с барменом, а у нас их четыре, и не уверен, что это единственный бармен.
Жалко хозяина. Было.
Однажды стоял у служебного входа, курил, а он подошел, в глаза посмотрел и сказал:
— Не жалей. Это ее надо жалеть. Врет себе.
Отпустило. Ну блядь распорядитель, бывает.
А паб процветает. Мы же в центре туристов. Приедут в Ирландию — Пива! И виски!
И всё. А я думаю, есть ли что-то еще? Или Ирландия — всё. Спилась?
Нашел. Шел мимо Тринити[8], и какая-то девушка тронула за руку:
— Будете моим спутником в библиотеку, пожалуйста?
Никогда не бывал, и не знаю как. Приосанился. Гордо прошел мимо студентов. Вошли в главный зал, а там дерево, книжки до потолка, так красиво. Я замер.
А она:
— Нам не сюда, нам дальше.
Обычное зало, кажется, так говорят, зеленые лампы на огромных столах, все читают. Сидим, я напротив.
— Красивая?
— Да.
— Вы говорите мне комплименты, а я буду вас игнорировать.
— Это зачем?
— Мне по-другому философию Гегеля[9] не преодолеть.
Преодолели философию Гегеля, чертов Марксизм[10], Фейербаха[11], Конфуция[12].
Анна сдала зачет и позвала на свидание:
— Вы заслужили.
Наконец-то решился спросить:
— А зачем это всё?
— Ну понимаете, скучно учится. А когда отвлекают, и к тому же красивый — какой-то азарт.
— Я красивый?
— А вы на себя посмотрите.
Смотрел в туалете. В Палас[13], в подвале. Лампочка дрянь, зеркало в пятнах и с трещиной, и вроде привычная рожа, но что-то, наверное, нравится ей.
— Что вам нравится?
— Гегель не нравится, слишком вторичен. Ну Фейербах, но ужасный язык, Да, марксизм — тупик, но какой!
— А во мне?
— В вас мне нравитесь вы.
Поцеловались.
Я прочитал Фейербаха от корки до корки. Анна вернулась к предыдущему парню. Интеллигенция.
Тринити не задался, так пройдемте в кабак. У гормонов — инструкция: сеять гены везде, где только можно.
А можно на севере. Там кабаки подешевле, девицы доступнее, и какая-то месть интеллигенции.
— Ну, кто со мной? Ты-ты-ты?
Я живу в кабаке. С утра на работу, вечером в новый кабак, но на севере, где всё хуже, беднее, но также.
Девчонки, готовые жизнь прожигать. Их версия детства не лучше моей, только с привкусом женской жесткости.
Слушаешь:
— Мама сказала встать на колени и поднимала за волосы, чтобы лучше росли. Моя бабка делала так же. С мамой…
— Моя била трижды в неделю. По понедельникам — лень выбивала, по средам — Иуда предал Христа, по пятницам — перед субботой.
— А думал, за крестную смерть.
— Видимо, не догадалась.
Тоска не лечилась ни алкоголем, ни сексом. Девочкам хотелось нормальной семьи, где они будут мамами, нормальными мамами. Но я уверен, когда станут, то буду таким же. Кто проклял Ирландию? Кто проклял мир?
А в Америке рай. Поглядишь на картинках: Красивые женщины рады пришедшему мужу. Автомобили такие, что не развернутся на улицах севера. Дети счастливые на фотографиях. Наших детей можно в Конго без автоматов. Руками порвут, любого, кто скажет что-то не по понятиям.
А ведь ирландцы. Читаешь фамилии — Кеннеди[14], Форд[15].
***
«Я уеду».
«А ты почитай».
Выходной. Нет отца под забором. Надоели девочки и алкоголь. Погода обычная: плохо, до хуже, местами умеренно плохо.
Лень спать, лень поесть, и вот мысль:
«Я уеду».
«А ты почитай».
Я с интересом слежу за диалогом двух мыслей. Куда их потащит?
«Мечтаю стать кем-то, несмотря на Ирландию».
«Стать кем-то в Ирландии почетней, чем стать просто счастливым».
«Хорошая мысль».
«Ты тоже хорошая мысль».
Поцеловались, ушли заниматься мысленным сексом.
А я захотел стать кем-то в Ирландии.
***
Первый шот, как говорят в счастливой Америке, был мой отец.
Он пришел попросить ради отцовства опохмелится.
Паб натирают до блеска. Будут гости от мэрии. А гости от мэрии Дублина — могут быть кто угодно, от мэра, до президента Америки.
И тут мой отец грязным пятном. Обмочился, такое похмелье.
— Налей, ради Бога.
Я вспомнил, как мама кричала: В живот хоть не бей. Я беременна.
И сестренка моя поэтому некрещеная, не дожила.
— Не налью. Пошел ты.
Упал. И пока вызвали по телефону скорую помощь, он умер. От старости, пьянки, по совокупности. А гостем был мэр и президент нашей Ирландии.
Я в стороне, над телом сестренки из скорой, полицейский по рации — бу-бу-бу. Президент остановился узнать, в чем тут дело, и мне говорит:
— Нехорошо, молодой человек, так с отцом. Вам выделят деньги на погребение.
— Не надо.
— Вам выделят.
Я написал, как все было, о маме, как батя запил, и до момента, как умер. Называлось «Отец». Отправил в газету. Тысячи писем — и мой!
А потом приходили отцы, говорили в лицо:
— Что же ты, сука?! Сам бы попробовал?!
Нет. Не хочу. Я буду писать!
Я уволился. Бармен, которого видел с хозяйской женой, напутствовала:
— Не обосрись, Писатель он…
Я рассказал, как мы в Конго, как девчонка из Тринити ищет забвения от марксизма в библиотеке. Как на севере просто с любовью, и как нет её в целой Ирландии. Десять рассказов, десять хитов.
Издали в Америке. Перевели гонорар.
***
Вышел на улицу. Налево кабак, направо — с мессы идут. Сделать что-то хорошее. Что?
— Благотворитель. «Деньги давай и вали», — так сказали в монастыре, в приюте для жертв ирландской семьи, в ночлежке для нищих. Говорили по-разному, но, если выхватить суть. У них уже всё организовано. Я могу волонтером или благотворителем. Всё. Я не настолько хочу сделать что-то хорошее.
***
Заперся дома, напился, болел, взял билет по телефону, В Америку.
Очень волнительно. Какие-то люди в салоне совсем не похожие на людей из журнала. Но это же местные.
Аэропорт.
— Цель визита в Америку?
— Я не знаю.
— Род занятий?
— Писатель.
— Писать?
— Почему бы и нет?
Пропустили. Нью-Йорк, джаз, кофейня, дорогой ресторан, ограбление в Гарлеме, свалка в Джерси, паром по Гудзону, Манхеттен ущелий, смешной островок Централ парка, машина в прокат, трасса шесть-шесть, заправки в нигде, холмы будто в Керри[16], все знают друг друга и не понимают тебя, Сан Франциско, вода холодней, чем Ирландское море, трамвайчик по горкам, унылая роскошь особняков старого доброго времени, люди цветные и разные, и всем наплевать на меня.
А на что я рассчитывал?
Я улетел. Я купил сувениров. Придумал историй, чтоб на вопрос: как там в Америке, долго рассказывать.
Только некому. Дома все как будто не уезжал. Всем плевать на меня, всем плевать друг на друга, все выживают, кто в съёмной квартире, кто в собственном доме, кто на улице. А зачем? Смерти боятся? Я — не боюсь. Я всё попробовал, так я считаю.
Таблеткам плевать, они же ирландские. В аптеке сказали: от кашля, не переборщите, последствия непоправимы.
Я хочу непоправимых последствий. Я хочу, чтобы что-то случилось такое, чтобы встряхнуть этот мир.
Льщу себе. Мое тело обнаружат по запаху. Напишут в газетах: «Такой-то, такой, в прошлом прославился парой рассказов, покончил с собой. Панихида гражданская, просьба не приходить, так как пахнет». Цинично, жестоко. Как и было всегда.
Принял, запил. Захотелось поспать.
Лег, приготовился. Ну, давайте, Бог, ангелы, кто там, увещевайте меня, что жить хорошо, ну ворвитесь хорошие люди, откачайте, набейте по роже, станьте друзьями, влюбитесь в меня, что-нибудь сделайте! Мир! Что ты молчишь?!
Умираю. Во сне, как когда-то мечтал. Без боли, без страха. С удовольствием, я бы сказал. Тепло по ногам. Это побочный эффект.
Постучали. Кто там, не видите, я умираю?
— Откройте! Я из аптеки! Я перепутала! Откройте немедленно, вы в опасности!
Встал.
— Ну чего вам?
— Я перепутала! Вот ваши таблетки от кашля! Я вам дала мочегонные…
Девочка. Сколько ей, едва восемнадцать?
— Это мой первый день. Не сообщайте, пожалуйста? Вы же не приняли? А, вы уже приняли…
Ноги в тепле. Я посмотрел на штаны. Обоссался.
— Простите…
— Да ладно…
Смешно. Бог, ангелы, мир.
— Чаю хотите?
— Хочу. Только переодеться пожалуйста. А то пахнете…
Чай невкусный, я переоделся в халат, но по-прежнему пахну. Надо бы в душ.
— У меня к чаю есть… ничего.
Мы на кухне. Банка фасоли, коробка пакетиков чая, сахар на дне красной банки.
— Бедно живете. Я могу поделить бутерброд. Мама с собой собрала…
Тош. От Макинтош. Из нормальной семьи, где папа девался, а мама работает, и дочке работать, чтобы хватало на жизнь.
— У нас ипотека. Мы скоро выкупим. Я поступлю.
Столько планов. У меня в восемнадцать не было планов.
— А куда поступаете?
— В Тринити. Дорого там, я коплю… потихонечку.
Дать ей денег? Какое позорище!
— А вас не хватятся?
— Я до обеда работаю. На полставки. Стажер. Мой первый день и вот сразу.
— Не переживайте, наладится. А где вы живете?
— Напротив. Мы переехали, потом вы переехали.
— Надо же. Не подозревал, что здесь люди живут. Думал — ирландцы.
— Хотите я вас провожу?
— Вы в халате.
— В халате нельзя?
— Почему же? Давайте.
Дом Макинтош. Одна Макинтош готовит на кухне, вторая лежит на диване, третья меня привела.
— Это бабушка, год как не ходит, это мама на кухне. Мам, я не одна!
Появляется. Руки в тесте.
— А вы…
Будто знает меня.
— Я…
— Да я читала. Ужасно.
— Так плохо написано?
— Нет. Про плохое.
— Но это же правда!
— Тем более.
Тош упорхнула от нас к бабушке в комнату.
— Бабушка, это тот самый писатель. Ты помнишь его?
— Как же, помню. Это тот самый говнюк, что писал про плохое.
У них пироги. Я в халате и всё ещё пахну. Средняя Тош принюхалась.
Младшая:
— Я перепутала от кашля с мочегонными.
— В первый же день? Тош, ну вот как ты поступишь?
— Как-нибудь.
— Это же сколько надо принять мочегонного, чтобы… Или… Ну-ка покашляйте…
Я признаюсь. Что мне терять?
— Я хотел отравиться.
— И обоссались. Смешно.
Старшая Тош встала с дивана:
— Очень смешно. Я такого не слышала!
— Бабушка, ты же не ходишь!
— Не было повода. А тут пироги, и человек обоссался… И Мэри, ну кто так начинку кладет? Ну-ка с кухни!
Сидим у окна в сад. За деревьями горы, над горами ленивое солнце думает к вечеру. У пирогов странный вкус.
— Это конфеты. Ириски. Другого-то нет. Ипотека проклятая…
Дать им денег? Позорище.
— Вы берите, берите, такого добра завались…
— Мама, а ты, почему… Не на работе?.. — у Тош напряжение в голосе. Как будто ответ не понравится.
Не понравился.
— Да я уволилась. То есть, уволили, но я хотела сама…
Старшая кашляет.
— Что, Нани, что? Подавилась?
— Да тут подавишься. Я-то помру, а вы-то на улицу.
— Нани!
— Что Нани, что Нани?! Говорила тебе, не выходи за ирландца! И что? Ни кола, ни двора. Ипотеку просрала…
— Но, мама!
— Ну бабушка!
— Ладно, мне можно, я умираю. И Тош получилась хорошая. Внучка моя…
Поцеловала. Дочку поцеловала. Потянулась ко мне. Я не готов.
— Да не дергайся. Я поцелую и все. Я умираю, мне можно.
Поцеловала.
— Давно не целовала парней. Переоцененное чувство.
А я вдруг расслабился. Вот же, люди живут, плохо, бедно и не волнуются. Что я как тряпка? Я же знамя литературы!
— Ты это, получше пиши. Про хорошее. Или вообще не пиши. В Ирландии как говорят: если встретил говно — там и оставь. А ты растащил, да размазал.[17]
— Как кот? Нани, помнишь у нас был кот Патрик?
— А, это засранец? Вечно нажрется веревки и жопой елозит везде. Весь диван мне угадил.
— А где он?
— Сбежал. Видимо, стыдно ему.
***
— Посидели отлично…
— Я бы еще раз зашел.
— Заходите, не жалко. Если можете, к чаю возьмите другой раз, а то пироги — это к празднику.
— А к какому?
— Тош же пошла на работу. А я потеряла.
***
Тош постучалась. Я узнаю этот стук. Ночь. Я только уснул.
— Бабушке плохо! Пойдемте, пойдемте!..
Я думал: лежит, умирает, а она на кухне с бутылкой и голосит Foggy Dew.[18]
— Мама на смене, работу нашла, а я не знаю, что делать… Нани!..
— Отстань! Foggy Dew!..
— Миссис Нани…
— Сам ты миссис! Я женщина! Я же… — села, ревет.
Сел напротив, налил. Выпили.
— Ну, будешь на внучке женится?..
— Чего?
— Ну и правильно. Никогда не женись. Все это тлен…
Едва уложили. Тош свернулась калачиком рядом с бабушкой. Я собрался идти.
— Посидите еще?.. А то вдруг она снова… Хотите, альбом посмотрите… Там есть интересные фото…
Весьма интересные. Нани с винтовкой, рядом парень моложе меня, сзади горы, дорога, на ней грузовики и бегут люди в форме.
— Фотографа первым убили… — Нани проснулась: — Меня не успели, я убежала… Зачем?..
Вышли на кухню, чтобы Тош не будить.
— Будешь?
— Буду.
Полный стакан, мне половину.
— Ты молодой, тебе еще жить.
Выпили залпом. От виски стало так ясно, что жизнь — это больше чем кажется.
— Я замуж хотела. А он воевать. Довоевался…
18 год, где-то в Керри. Он — боевик из ИРА[19], она просто девушка, которой понравился парень.
— Красивый такой. В кепочке… Вечно достанет ружье: на подержи, это сила!
— Да не надо мне! Оно мажется!
Очень любил его. Мазал. Такое вонючее. Даже когда целовались этим воняло. Доцеловались…
— А на фото?..
— Солдаты. Мы же хотели жениться. мы же в церковь собрались. Я говорю, ружьё-то оставь! А он: «Я без него никуда не пойду!» А парень фотограф: «А сделаем фото с ружьем и оставим?» Хороший был парень, я ему нравилась. Но он нерешительный. Мой: «На ружье, подержи хоть». Так и снялись…
Солдаты убили фотографа, парня Нани, но не убили пластинку в фотоаппарате, Нани и маму Тош, про которую Нани не знала тогда, но она тоже там. На фотографии, но в животе.
— Почему все не так, как хочется? А?
— Я не знаю.
Налили и выпили. Виски не знает, почему все не так.
***
Я живу на краю мироздания. А мироздание — вот оно, через дорогу. Нани мне рассказала, что у матери Тош был роман с парнем, из этих.
— Каких?
— Ну ИРА. Он как узнал про отца, а он же герой, Мэри отец, он же погиб за свободу… Пуля в затылок. Ага… Но книгах же так не напишут.
— В книгах?
— Да вон…
На полке над мойкой, рядом с Кулинарией для домохозяек новенький том.
Взял.
— История освобождения Ирландии… О, 32-ой!
— Довоенная. Ты первый, кто взял почитать.
— Я бы взял.
— Да возьми… Не жалко говна…
— А этот, ИРА, он папа Тош?
— По биологии — да. А так — название одно. С Мэри крутил, потому что отец у нее. Они же в ИРА все любят историю. И не нужны никому. Выпьем?
— Налил.
Выпили залпом.
— Не чокаясь.
— За мужика моего. Нормальный был парень, пока не связался…
— А вы не хотели еще раз?
— Да ну… Раза хватило. Думала, дочь заживет, все для нее, все для нее, а она — вон, с подарком.
— Тош хорошая.
— Да. Хорошо, не в отца. Тот говно. Мне не понравился сразу.
— А куда он девался?
— Да пропал и пропал. Знаешь, как кошка бездомная. Где-нибудь сдох…
***
Ни фига. Я две недели хожу, и любимчик семьи, уже думаю денег всучить, чтоб им закрыть ипотеку, а тут — появляются. В автомобиле, все в балаклавах, заходят без стука, один:
— Ну привет. Мама дома?
— Вы кто? — Тош испугана.
— Папка твой! Что, не узнала? — балаклаву снимает.
И выходит — я вдруг мужчина, против троих.
— А это кто — твой? Староват. Ты смотри, аккуратней, а то я могу.
Все, что он может — достать пистолет, после удара в лицо.
— Ну ты сам напросился!
— Дяди, не надо! Отец!..
— Ну раз дочка. Ради нее. Но смотри у меня. Бывают, машины взрываются.
— У меня нет машины.
— Ну дом загорится.
— Да пошел ты!
— Рискуешь. Тош, мама домой скоро придет?
Нани спала на диване после обеда, наша возня ее разбудила, возникла в дверях:
— А, это ты, чмо позорное! Ну-ка пошел!
— Нани, я…
— Ты головка взрывателя! Ну-ка пошел!
Прихвостни донора семени Тош заволновались:
— А может пойдем? Ну правда, шумиха нам не нужна…
— Я уйду… Но ожидайте!
— Иди, не споткнись!
А я думал: донор семени Тош… Это надо же, что не придумаешь, когда тебе страшно. А очень страшно.
***
— Кто приходил? Почему нараспашку?
— Да мы просто открыли, проветрить…
— Воняет оружием. Он приходил?! Тош?!
— Ну, мама…
— Как знала! Вспомни говно… А это все ты: фотоальбом посмотри, там Нани с оружием!..
— Я… — Тош сейчас заревет. Слишком большая нагрузка.
— Я наверно пойду…
— Вы, останетесь. Так безопасней.
***
Мой дом загорелся сразу с разных сторон. Пожар по тушили, ущерб оценили в копейки, страховая сказала: нет прецедента.
— Это ИРА подожгли!
— В нашей стране нету ИРА.
— Ха-ха-ха!
— Зря смеетесь.
***
— Ты чего приходил?
Мы на окраине, еще большей окраине, чем мы живем. Мы: Мэри и я — поддержка.
Сидят донор семени Тош (ну очень нравится) и два приспешника. Стоят: еще группа лиц, у которых для кризиса среднего возраста есть автоматы.
Середина двадцатого века, мы в Ирландии, в Дублине, в пабе. И у них автоматы. Я раньше не верил, что такое бывает.
— О, во-первых, привет. А во-вторых, этот — бессмертный?
— Он со мной. Ну привет. Ты чего приходил?!
— Я соскучился.
— Что?!
— Давай я налью и поговорим? Только этот пусть выйдет.
— Он никуда не пойдет! Ты никуда не пойдешь без меня!
Я молчу. Я боюсь автоматов. Мэри, кажется, все равно.
— Ну, как хотите. Налить? — донор семени вдруг стал вежливым: — Мы не знакомы. Я Джимми. А вы?
Руку не стал пожимать, но представился. Зачесался кулак. Дурная привычка.
Мы пьем. Это обычай такой, если не знаешь, чем кончится вечер — напейся, чтоб не помнить, чем кончился вечер.
***
Рекламная пауза. Бабушка пьет из стакана, оттопырив мизинчик. Тикают часики, кошка мурлычет, дед идет по дорожке. В стаканчике Гиннесс. Голос за кадром: Гиннесс — It’s good for you.
***
А если с виски — то зло.
Я лежу на полу, в мой затылок уперся ствол автомата, хозяин которого громче и громче повторяет вопрос:
— Говори, это твой? Чем он лучше?
У Мэри истерика:
— А да! А убей! Всех не поубиваешь! Как я не любила тебя, так и все еще!
Джимми трясся от ревности. Его автомат — от вожделения. Так близко мозги.
Коллеги нервного Джимми вышли курить. Им стыдно за Джимми.
В открытую дверь видно их ноги, слышны голоса:
— Я никогда не женюсь.
— Так не он женился.
— Дак чё он?
— Он — Джимми…
— Ага…
Паб ниже земли. Я не выйду отсюда.
Заходит полиция:
— Здрасьте, что здесь происходит?
— Это семейное!
— Он мне не муж!
— Так, понятно. А вы, молодой человек, тоже участник конфликта?
— Я жертва! — я пискнул и ствол автомата ткнул мне затылок. Унижение — сила, им так нравится вместе. Когда эта пара поженится и оставит нас?
***
— Обычных людей сюда не приводят. Вы же из них?
Я бреду спотыкаясь, один полицейский заботливо держит мой локоть, другой говорит:
— Если из них — то имейте в виду. Джимми — зверюга.
Я вспомнил, как бабушка Нани выгнала Джимми с порога.
Другой полицейский:
— Необходимое зло. За свободу Ирландии…
— А от кого?
Я просто спросил, а полицейские так изменились.
— А он англичанин?
— Да, не вроде нет. Может ихний? Ну просто?
— Пристрелим его?
Я словно вещь. Меня передают. Если у вещи нужная функция — это хорошая вещь, если не нужная…
— Не, здесь же дети гуляют.
— Да ну. Эти дети такие.
— Я знаю. У самого три балбеса.
— Не говори…
И ведут по тропинке в кусты. Поднимаемся в гору. Среди веток виднеется Дублин…
— Давай.
— Чё давать-то? Я в прошлый раз!
— Я без пистолета.
— Так и я! Дома забыл…
Я ударил и побежал. Под гору быстро, но все равно фуражка меня обогнала.
Один полицейский кричал:
— Ты куда?! От судьбы не уйдешь!
А второй:
— Ну а бить-то зачем! Так бы сказал, что не нравится!..
***
Я улетаю. Я пока не в самолете, но уже далеко от земли, на которой родился. Моя мама ошиблась страной, а может, планетой. Хотя бы в Америку. Там хотя бы в журналах красиво. Встану кассы на бензоколонке, буду пить не пиво, женюсь на блондинке из Калифорнии, вместе сопьемся вином калифорнийскою кровью, и приедем в Ирландию, насмехаться с деньгами над этим.
А это мне машет с порога:
— Привет! А где мама?!
— Не знаю.
Я улетаю. Вот паспорт, вот чемодан, там вокзал, до Дан Лирри еще потерплю эту Ирландию, а потом на паром и в Англию, к черту. У черта есть Хитроу[20], хитрый аэропорт, из которого можно везде, а обратно не стоит.
***
Паром встал на траверзе Хоута[21]. Что-то с машиной. Не торопясь, машинист, капитан, вся команда, входит выходит из машинного трюма, чтобы курить. Заняты делом, решают, что же с машиной.
Стою у фальшборта. Вцепился в перила. Мог бы, испепелил этот Хоут, как представителя целой Ирландии.
Наносит туман. Скоро от Хоута — мыс с маяком. Маяк просыпается. Он же работает только в туман и по праздникам. Они же — аттракцион, а не маячная служба.
Луч прикоснулся к парому. Машина чихнула.
— Я говорил! — сказал машинист, бросил окурок и бросился в трюм. Капитан и команда за ним.
Я остался один. Луч ползет по борту и касается шлюпки. Я и не думал, что маяки могут так. Шлюпка — в свете. Небольшая, с пятном, надпись закрасили, но в цвет не попали.
Тут бы мне голос таинственный или селки[22] какая-то человеческим голосом:
— Что ты бежишь? От кого ты бежишь? От себя не получится!
Ну, хоть бы кто-нибудь.
Но, никого. Луч маяка потерся по борту и умчался в туман. Вот и все. Встречай, Калифорния.
***
Шлюпка сорвалась с цепей, будто ждала. Я торопился, вдруг передумаю, но я был нечестен с собой. Я не думал.
Быстрее, быстрей!
Будто весла умеют быстрей. И так изо всех моих сил.
***
Хоут встретил обрывом.
А что ты хотел, — глядели угрюмые камни, над которыми пропасть до до крыши тумана. Ленивый прибой, дохлая чайка сохнет на ежевике, цветочки, вечнозеленые кочки, живые камни Ирландской земли.
Греб налево, потом греб направо, кричал от отчаяния, и какой-то рыбак, которому я надоел, из тумана:
— Достал! Не клюет — не ори! Ни у кого не клюет!
И кругом голоса:
— Точно, Барри! У нас не клюет, но мы не орем…
Устыдился, догреб до причала, сел в поезд до Дублина, вышел на Конноли[23], сел на автобус, и ехал на юг, в свое место позора, вылез у паба, вдохнул глубоко воздух родины, четыре ступеньки под землю, и: те же и я, Джим лежит на полу, рядом лежит автомат, к которому Джимми вещает:
— Она же сказала люблю!.. Я же верил ей! Она же мой первый цветок…
Автомату плевать, он машина.
А Мэри пытается делать лицо. Выходит, что сволочь она. Лицо не получается. Двое приспешников Джимми, не знают, как вежливо смыться от этого ужаса, и я их спаситель.
— О, ты! Выйдем покурим?
— Я только зашел.
— Ну выйдем покурим?
— Идите курите. Я тут разберусь.
— Ну слава Богу!
Пропали.
— Мэри, он любит тебя.
— Да я вижу. Но он же…
— Он же мудак. Но позволь ему видеться с дочерью?
— Ладно.
У автомата терпение кончилось. Он разряжается в стойку.
— Ой!
— Холостые, не ссыте.
— Дурак!
— Ну, конечно. Другие в ИРА не идут.
— Это точно, — слышны голоса из курилки на улице.
***
Я выхожу, я сажусь на трамвай, потому что идти нету сил, я доезжаю до улицы, где я думал живу, я стучусь к дочке Мэри.
Появляется Нани:
— Женится пришел?
— Как вы догадались?
— Не надо большого ума, чтобы заметить, как вы. Но она молодая еще.
— Я подожду. Я буду ухаживать.
— Ну попробуй. Смотри, в возраст войдет, от кавалеров не будет отбоя…
— Я дам себе шанс.
— Ну давай.
Чтобы что-то случилось хорошее — надо дать себе шанс.
[1] Дан Лирри (ирл. Dún Laoghaire) — портовый город-курорт к югу от Дублина, важный транспортный узел.
[2] ДАРТ (DART, Dublin Area Rapid Transit) — система пригородного железнодорожного сообщения в Дублине.
[3] «Бад» (Budweiser) — популярная марка американского пива. Упоминание контрастирует с ирландскими реалиями, подчеркивая мечту героя об американской жизни.
[4] ООН (Организация Объединённых Наций) — международная организация, созданная для поддержания и укрепления международного мира и безопасности. Ирландия является её членом с 1955 года и активно участвует в миротворческих операциях.
[5] Имеется в виду Конголезский кризис (1960-1965) — период острого политического кризиса и гражданской войны в Республике Конго. В миротворческой операции ООН принимали участие ирландские солдаты, которые столкнулись с тяжелыми боями, в частности, во время осады Жадовиля.
[6] Донегол (County Donegal) — графство на севере Ирландии.
[7] Гиннесс (Guinness) — культовое ирландское тёмное пиво (стаут), один из самых известных символов Ирландии.
[8] Тринити-колледж (Trinity College Dublin) — старейший и самый престижный университет Ирландии, расположенный в центре Дублина.
[9] Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831) — немецкий философ, один из создателей немецкой классической философии. Его философия считается одной из самых сложных для понимания.
[10] Марксизм — философское, экономическое и политическое учение, основанное Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом. В контексте произведения, изучение таких сложных и идеологически нагруженных теорий показано как интеллектуальное упражнение.
[11] Людвиг Андреас фон Фейербах (1804–1872) — немецкий философ-материалист. Его работа «Сущность христианства» оказала большое влияние на Маркса.
[12] Конфуций (ок. 551 до н. э. — 479 до н. э.) — древний китайский философ и политический деятель, чьё учение оказало глубокое влияние на культуру Китая и Восточной Азии.
[13] «Палас-Бар» (The Palace Bar) — один из старейших и наиболее известных традиционных пабов Дублина, популярный среди писателей и журналистов.
[14] Джон Ф. Кеннеди (1917–1963) — 35-й президент США, происходивший из влиятельной ирландской семьи. Его предки эмигрировали в Америку из Ирландии во время «Великого голода».
[15] Генри Форд (1863–1947) — основатель компании Ford Motor Company. Его отец был иммигрантом из Ирландии.
[16] Графство Керри (County Kerry) — одно из самых живописных и туристических графств на юго-западе Ирландии, известное своими горами и побережьем.
[17] Фраза является перефразировкой известного циничного афоризма ирландского писателя и драматурга Брендана Биэна (Brendan Behan): «Критики — это как евнухи в гареме: они знают, как это делается, они каждый день видят, как это делается, но сами сделать этого не могут».
[18] «Foggy Dew» (Туманная роса) — одна из самых известных ирландских повстанческих песен, повествующая о Пасхальном восстании 1916 года. Призывает ирландцев сражаться за свою страну, а не за Британскую империю.
[19] Ирландская республиканская армия (ИРА) — военизированная организация, целью которой было достижение полной независимости Ирландии от Великобритании и объединение острова. В разные периоды истории её методы включали вооружённую борьбу.
[20] Хитроу (Heathrow Airport) — крупнейший международный аэропорт в Лондоне и один из самых загруженных в мире.
[21] Хоут (Howth) — полуостров и пригородный район на севере Дублина, известный своими видами и рыбацкой деревней.
[22] Селки (Selkie) — существа из шотландского и ирландского фольклора, морской народ, который может превращаться в людей на суше, сбрасывая тюленьи шкуры.
[23] Вокзал Конноли (Connolly Station) — один из главных железнодорожных вокзалов Дублина.
O'Writer PUB 
Leave a comment