– Вот черт!
Лодка старая, снова пробоина, а у меня только рубаха и кепка, чтобы заткнуть ее. Кепка, конечно. До берега миля. Брести по камням нагишом или плыть нагишом — не вариант. Кепка — брата. Прибьет, но потом. А пока быстро к берегу. Рыбы почти не поймал. Будет скромным обед и два подзатыльника: от брата и от отца.
Лодка скребла по камням. Я не успел до отлива. Пришлось вылезать и тащить. Брат накаркал: «Вернешься в отлив, придется лезть в воду, тащить, давай без штанов, их и так у нас…»
Двое штанов. Сшила мать. Есть у отца, они же парадные, съездить на землю, хлеба купить, табаку там, бутылку отцу, есть просто штаны, нам с братом, и подштанники всем. В подштанниках спят, брата штаны мне достаются по праздникам, которые: Пасха и Рождество. Брат в это не верит и дома сидит, и мне достаются штаны. Мы с отцом ездим на землю. Там есть церковь, большой магазин, где продаются разные вещи: бутылки отца, хлеб для нас и штаны. Они там одни. Сколько я помню себя, они там висят на витрине. Едва говорить научился, отца попросил:
– Батя, купи.
– Еще не дорос.
– Ну на вырост.
– Еще не дорос.
Мне уже семь. Я дорос. Но на штаны денег нет.
Когда приезжаем на землю, брата штаны привлекают внимание.
– Вы бы купили ребенку штаны…
– Вон у него.
Батя умеет сказать. Затыкаются, смотрят издалека, наверно жалеют. И дураки. Брата штаны очень теплые. Я подпоясан веревкой подмышками, снизу в четыре подгиба мету пыль земли, штанины широкие, делаю шаг, и полшага шагаю в штанинах, прежде чем сами штанины подвинуться. Еще есть карманы. Когда мы из церкви идем в магазин, батя пихает туда всякое ценное: деньги, табак, спички, платок, что остался от матери.
– Побереги, ты же знаешь меня.
Я-то знаю. Батя гладит отрезы материи, выбирает бутылку из трех одинаковых, говорит хриплым голосом:
– Ну-ка, сынок, отсчитай сколько надо…
И я достаю из кармана купюру и мелочь. Столько стоит бутылка.
Потом мы идем к нашей лодке, садимся на пирс, батя пьет из бутылки за лодку, за нас, третий за маму, три капли в воду, потом говорит:
– Ну-ка, сынок, заверни мне.
И я очень ловко кручу самокрутку. Батя так говорит:
– Очень ловко, сынок.
Курит, пьет, а потом мы гребем по темноте к нашему острову.
Наш остров пока не имеет названия. Я видел на карте. Мы пришли в магазин, а там этот в форме:
– Вы Мак Гилиган?
– Ну?
– Вам письмо.
У отца на секунду ослабла рука. Я почувствовал.
– Ну?
– Распишитесь.
– Сынок, распишись.
Да, я умею читать и писать. Это брат научил. Он жил на земле. Он в школу ходил, пока мама жива была.
– Ну, чего там?
Конверт темно-синий, на нем много букв, но я разбираюсь, вот написано Йену Мак Гилигану, вот на остров, вот от кого…
– Это из Дублина, от Главпочтамта какого-то…
– Чё?
– Это сынок, потому что…
– Не называй его так.
– Мистер Мак Гилиган, я же вежливо с вами…
– Не называй меня мистер.
– Как хотите. Я, между прочим, торчу здесь с утра… — и фельдъегерь ушел.
В магазине сказали, что он фельдъегерь. Что приехал из Дублина на автомобиле чуть свет и переполошил всех: Где тут Мак Гилиган? Срочное!
– А Мак Гилиган — ты. Йен, извини, но у нас тут не почта. Ты уж своим респондентам свой адрес давай.
Респонденты и адрес… Вот это день! Я открыл было рот, удивиться, но быстро захлопнул. Вдруг слова улетят, и я их забуду?
– Каким респондентам? Я не умею писать.
– Ну давай мы напишем, а малой после спишет. Как называется остров?
– Да никак.
Посмотрели на карте, у них в магазине висит. Точно, полоска песка и камней полумесяцем, горбом в Атлантику и без названия.
– Ну хоть дом там один. Запишем, на остров, Йену Мак Гилигану.
– Допиши, что Ирландия, графство Кэрри.
– Зачем?
– Да таких островов вдоль всей Ирландии…
– Братец, не умничай…
– Сам не умничай, я проходил географию в школе…
– Во-во, проходил. Да все мимо…
Магазином владеют два брата. Два жениха, как говорят на земле. С одной стороны — незавидные, им на двоих сто двадцать, а с другой стороны — магазин, куча наследства. Только невест нет совсем. Все либо замужем, либо вдовы, которым хватило замужества в первый раз.
– Ладно, напишем: на остров Йену Мак Гилигану, графство Кэрри, Ирландия. Вот, держи, не потеряй.
Я засунул в карман. Там надежно.
– Фельдъегерь сказал, что письмо аж из Лондона. Тоже, прислали: Йену Мак Гилигану, запад Ирландии. Искали тебя. Им перед Лондоном хочется выглядеть. Послали фельдъегеря. Что там, давай открывай?
– А вы кто мне, чтобы я вам читал?
– Да ты и читать не умеешь! И мы тебя помним таким!
– Мы пошли, извините.
Батя такое сказал, что я речь потерял. В карманах проверил: табак, деньги, крошки просфоры, письмо, и ни слова. Только думать могу. Батя сказал: «Извините»! Да такие слова пишут в книгах. Это влияние земли. На острове так не говорят.
До дома доехали, я с лодкой возился, тащил на песок, за границу камней, чтобы не смыло приливом, письмо затаилось в кармане и позабылось.
***
Это было на прошлой неделе. На пасху. На этой неделе, на светлой седмице, я без штанов, и лодка дырявая, кепку брата порвал, а она у него — память о школе, в которой он был, пока мама живая была, а значит — и память о маме.
А я ничего о маме не знаю. Ни как она выглядит, ни как она пахнет, я же родился, а она умерла. Брат сказал, что из-за меня. Что и он из-за меня бросил школу. Возил молоко от коровы с земли, слушал сплетни, что остров содержит троих, а я как четвертый, маму подвинул. Но я же не знал! Я бы тогда не родился! Кругом виноват!
***
Бить не будут. На острове это не принято. Два подзатыльника для воспитания и неделя молчания. Самое трудное. Так-то особенно не поговорить, а тут вовсе.
Раз подзатыльник за кепку, два подзатыльник за лодку, и пока они длятся, все ничего, потому что не больно и с тобой говорят, а потом перестанут.
– Ну, пошли.
Я за братом бреду без штанов. Брат бредет без штанов, жарит солнце, отец роется в ящике для инструментов, лодку чинить, он в парадных штанах, потому что смола жжется на голые ноги, а надо смолить, Чайки кричат особенно зло, им не нравится, что происходит, но что происходит на острове, остается на острове, а не нравится — вон там земля, графство Кэрри, Ирландия, что там еще, выбирайте себе.
***
Но чайки кричат не про это.
– Привет!..
Это лодка. В ней пятеро. Два — братья из магазина, один на носу, а другой у руля, а между ними, в облаке дыма из старого дизеля, три женщины.
– Эй, принимайте гостей!
Магазинские не выходят из лодки. На остров не сходит никто, кроме нас. Это наш остров. Двое из нас без штанов. Отец с молотком. Брат сжимает дырявую кепку, а я вижу – из облака дизеля сходит на берег что-то невероятное.
– Вы же мистер Мак Гилиган? Вы получили письмо?
– Не называйте меня… Здравствуйте…
Брат:
– Какое письмо?
– Сынок, принеси там, в штанах…
Я снова сынок. Наказания не будет. Бегу за штанами, только пятки сверкают из-под длиной рубахи. Бегу со штанами обратно.
Брат садится в песок, надевает штаны и смущенно бурчит:
– Спасибо, братан.
Это что, запрещенное слово? Мне послышалось? Нет. Брат повторяет:
– Спасибо, братан. Где письмо-то?
– В кармане.
В карманах табак, купюра и мелочь, крошки просфоры, мамин платок и письмо.
– Мы нарочно срочным послали из Лондона, чтоб упредить. Месяц назад…
– Это Ирландия, мэм, — лезет один магазинский, замечает, как смотрит отец, и они отплывают.
Выхлоп дизеля тает. Чайки садятся на воду. Прибой отступает. Отлив. У кромки воды — три неизвестных. Икс — ровесница бати, игрек — ровесница брата и зет —  ровня мне. Брат научил математике. Вот, пригодилось.
***
Дома две лавки. На одной спит отец, на другой брат, а я сплю у очага на полу. Там теплее. Тюфяк и подушка из парусины, укрываюсь овчиной.
– У вас есть собака?
Стоим. Гостьи на лавках.
– Ага…
Брат соврал. И зачем?
– Вы читали письмо? Вы так смотрите…
– Как?
– Будто женщин не видели…
А разве мы видели? Разве что очень давно… Я так вообще.
– Вы не читали письмо. Прочитайте…
– Но Маргарет.
Это вообще запрещенное слово! Нельзя называть покойниц по имени!
– Йен… Я не Маргарет. Мы близнецы. Ты прочитай…
– Ты же знаешь, я не умею… — отцу кто-то голос сломал. Сиплый, тонкий, сейчас заревет.
– Маргарет знала. Прости, — женщина встала и обняла Йена. И он заревел.
***
– Я не отец. Я не буду реветь. Но очень похожа на маму.
Нас выгнали и нам не сказали за что. Брат насупленный, варит смолу, лодку чинить, я восхищенный, так вот какой мама была!
– А чего ты не будешь реветь? Я никому не скажу.
– Да там эта…
Я понимаю. Там эта, похожая тоже на маму, только моложе. Ровесница брата, и смотрит на брата почти с восхищением. Я бы тоже смотрел, был бы девчонкой. Шрам на щеке, драться умеет, умеет читать, у него есть штаны…
– Ты почему про письмо не сказал?
– Я забыл.
– Там хоть что?
Прочитали.
«Уважаемый сэр, мистер Йен Мак Гилиган…»
– Надо же!
– Дальше читай.
«Мак Гилиган… Почта Ирландии приносит свои извинения за задержку письма. Почта Ирландии — лучшая связь. Оставайтесь на связи!»
– Чего? Дай сюда!..
– Ну и ладно…
– Да это вложили в письмо. Вот же ушлые.
– А само-то письмо?
– Слушай:
«Йен, не знаю, на ты ли на вы, но привет. Долго искала тебя и наконец-то нашла. Ты же знаешь Марго. Собралась и привет, вышла замуж в Ирландии. Сказала, что Йен, рыбак, процветает на острове… А на каком? Ирландия — остров! Хотя тоже Англия. В общем, нашла я тебя, Йен Мак Гилиган! Собираюсь приехать. Дочек возьму. Как ответят из Дублина, где ты точно живешь, так и приедем. О себе напишу. Разведена, двое детей, дочки, ты понял, живем в своем Лондоне и жизни не знаем, работа да дом, дочки в школе, на курсах, одна – фехтования, младшая — танцы, французский язык, все как обычно у Фуллеров. Да ты уж наверно послушал про нас от Марго. Но мы не такие. Мы хотим большего. Я не знаю чего, дочки не знают — чего, но очень хотим. Да, забыла представиться. Я Элизабет, дочки — Фелисия и Бернадет. Муж так назвал. Его я не представляю. Был и сплыл. К чему это я… Ты не подумай, мы погостим и дальше поедем. В планах объехать весь свет, отыскать смысл жизни… Марго же нашла? Да же, Йен?..»
– Ну да. Да же, Брайан?
Брат покачнулся от такого вопроса. Ведро завалилось в костер. Смола загорелась.
– Ого, это у вас как маяк? — младшая девочка вышла из дома и смотрела на нас.
– Ты Фелисия?
– Нет. Я Бернадет. А ты Брайан?
– А ты все подслушала?
– Ну немного. А ты?
Я смущаюсь в рубахе почти до колен. Ноги в цыпках, на левой – ожог от медузы, и мизинец поломан на левой ноге.
– А он Патрик. Чего вы приехали?
– Ты же письмо прочитал.
– Ну и сразу бы ехали в поисках смысла! Нечего тут ворошить!..
Я не понимаю. Хорошие девочки. Фелисия, видимо, нравится Брайану. Их мама похожа на маму. Что плохого?
– А то мы приехали, что твоя мама мне так-то тетя! Где она похоронена?!
***
Где… Хороший вопрос, который меня занимает с тех пор, как я осознал, что остров конечен. Пока я учился ходить — до ближайшего берега путь в два часа, где ползком, где кувырком по камням, а как научился — на север до края пятнадцать минут, на юг — полчаса, до Атлантики сквозь камыши — десять липких минут комаров, и конец. Мир ограничен полоской прибоя.
– И где моя мама? — однажды спросил. Я не дурак, понимаю, что где-то ее похоронили. Брат показал. Мы дошли до причала, с которого мы обычно стираемся, так как лодку к нему бесполезно привязывать, враз унесет.
– Считай, что вот тут…

***
Мамина лодка лучше и больше. Была. Мама купила ее на земле, потому что отцовская и тогда была старая, а невесте негоже на такой в новый дом.
– Мамины деньги, мамины правила. Хорошая лодка была. Я ее помню.
Маму отправили в лодке. Сложили все вещи ее, кроме платка, и отправили. Ветер был южный, наверно уже где-то возле Гренландии. Или дальше…

***
Брат рассказал, я поверил. Кому еще верить? Отец практически не говорит со мной. Я виноват в ее смерти. Я почему-то сказал тогда: «И меня бы туда положили. Я бы тоже в Гренландию…»
«Слишком жирно. Маму забрал, да еще с ней в Гренландию! Нет уж, живи здесь!»
***
– Вот здесь похоронена.
– Там? — у Бернадет удивление, страх, смотрит с причала на воду, где на дне может гроб…
Брат толкнул ее:
– На!..
***
Бернадет искупалась, подумаешь. Лето же. А визгу, как будто ее утопили.
– Ребята, вы что натворили?!
– Да там по пояс!
– Они меня мама… — ревет, с платья течет, краб вцепился в подол, ему интересно.
– Я так понимаю, вы так шутите. Да? — у Фелисии что-то во взгляде, что брат стушевался.
– Ну да…
– А со мной вы пошутите?
– Я не буду, — я сразу сказал.
– Я не с тобой, мелкий мальчик.
– Я Патрик.
– Неважно, я все равно не с тобой.
Очень обидно. Может Брайан и прав. Пусть себе катятся в поисках смысла.
– Я пошучу, но потом, — буркнул Брайан и скрылся в камыш, который за домом стеной.
Батя стоит на крыльце и наблюдает картину. Ему, кажется, нравится. Может, вообще удочерит этих девочек, а нас тоже в лодку, в Гренландию?
– Я не понимаю, ребята, почему вы жестокие? Маргарет вас не учила гостеприимству?
– Меня не учила…
Я бы тоже пошел в камыши, но там место одно – камень печали, и там сейчас Брайан. Пойду-ка на юг.
– Мальчик, куда ты пошел?
– Он так-то Патрик. Я его догоню.
– Бернадет…
***
И чего прицепилась? На южном хвосте нашего острова нет места двоим. Здесь так устроено: кто-то на юг, кто-то на север, один у причала, один в камыши, на камень печали. И получается крест, который нести четверым.
– Я, вообще-то, не обижаюсь. Я от испуга ревела. Я же думала, там…
– Что ты думала? Там моя мама? Да? Да, да?!
Я не дрался с девчонками. Так-то бы дрался, но не с кем. Дрался с братом, но с ним это просто. Хватаешь, что под руку, и идешь на авось, может удастся ударить, может свалит умелым ударом на камни. Встаешь и по новой. Отцу наплевать, и всем наплевать, и мы в как собаки, пока не устанем. А тут.
– Что, ударишь? Давай! Вот сюда, — у нее на щеке божья коровка.
– Почему вот сюда?
– Ну сказано, если ударят по левой…
– А это…
***
Я не дочитал. Батя привез, на земле протестанты пристали и сунули библию…
– На, вот тебе книжка.
Тоска. Я-то наделялся, батя возьмет что-то путное, в магазине же знают, что я читаю, но батя купил табака, какую-то красную краску, и на книжку ему не хватило.
– Краску зачем?
– Давай лодку вытащим.
С братом думали, будет чинить, а он высушил лодку и на борту написал красной краской слово Маргарет. По бумажке писал. Букву за буквой. Это ему в магазине написали бумажку.
– Все верно? Прочти.
– Я не буду, — насупился брат.
– Ты прочти.
– Да, все верно, отец.
– Нет, прочти.
– Я не буду.
Ушел в камыши на камень печали и читал эту библию. Атлантика слушала, я перелистывал целые главы, и на Новом Завете совсем надоело. Тоска. Бог наделал людей, Бог им сказал, что нельзя, а это же как провокация. Раз нельзя, значит хочется. Что-то там съели, дальше завет, не завет, то топил всех, то сжег, то давай сына зарежь и сожги, то вам хлеб с неба, то голод и мор, что за бог такой? Я вот тоже виновен, но батя решил, что я выживу, и я выжил, и он не попрекает меня. Брат попрекает, но это из мести. Я же его попрекают, что он ссыться в постель почти каждую ночь.
Новый Завет, снова кто-то родился и утверждают, что Бог, ходит, учит, как жить, а что толку? Живи как угодно, все равно все умрем. Короче, не дочитал.
***
– Я книжку читала…
Мы сидели у кромки воды и смотрели на вид, что открывается с южного мыса нашего острова. Там до самого южного полюса точно нет мамы. Она же на севере.
– Я книжку читала…
– Ты уже говорила.
– Но ты же не слушаешь.
Слушаю, как бьется сердце. Я же живой. Я — зачем? Чайка упала в песок и закрыла глаза. Умерла. Я как чайка?
– Тебе рассказать, что там написано?
– Нет.
Хватит книжек. Лучше как чайка, летать, пока силы, и потом умереть. Нечего тут понимать. Нету смысла.
– А ты что читаешь?
Да ну ее.
– Че прицепилась? Ничего не читаю! Отстань!
– Бернадет!.. Вот вы где! Я думала — ты потерялась… Мальчик…
– Он Патрик.
– Патрик, ты как? Ты обиделся?
А на кого обижаться тому, кто убил свою маму? На себя?
– Не обиделся.
– Ну хорошо. Пойдемте, у нас угощение.
***
Столешница из камышей притащили. Козлы с берега. Стол разобрали, когда мамы не стало. Отец разобрал, а теперь собирает. Сопит, матерится, хотя что тут сложного. Видно, руки дрожат. Наконец, получилось. Лавки придвинули. Гости накрыли на стол.
– Ну, садитесь.
– Не сяду.
Брат же помнит, как мама лежала на этом столе.
– Я тоже не сяду.
Батя молчит. Все еще руки дрожат. Сел. Глухо:
– Элизабет…
Села. Сели Фелисия и Бернадет. Мы стоим.
– Дети, садитесь.
Молчим. На столе шоколад, булки с творогом, круг колбасы, бутылка вина. Я про такое читал.
– Угощайтесь, ребята…
***
Круг колбасы пополам. Мы сидим на полу, у очага. Так привычней.
Отец пьет вино из бутылки. Стаканов-то нет. Гости едят шоколад, и он сильно пахнет.
– Булки с творогом тоже съедят…
– Ты чего там бормочешь?
– А батя на этой не женится?
– Нее. Не знаю. Она же как мама.
– И голос?
– И голос.
– И руки?
– И руки.
Мне кажется — помню голос и руки. Я предоставляю, как ей подают меня, а я красный и в слизи, а она говорит: «Боже, спасибо за Патрика», и умирает. Лежу на груди, пока теплая, а сердца не слышу. Только спасибо за Патрика.
– Если он женится, пусть тебя заберет. Я останусь на острове.
– А с чего ты решил, что я не останусь на острове?
– Ну тебе же Фелисия нравится.
– Вовсе не нравится.
– Да?
Раньше за этот сарказм Брайан бы врезал, а сейчас покраснел. Останусь на острове, так мне и надо.
– Ребята, садитесь к столу, а то на подстилке…
– Как кто?
– Брайан, хватит!
***
Отец называл его Брайаном раза два. Может быть, при крещении и вот сейчас. Брайан вздрогнул. Что-то будет плохое.
– Садись.
Сел. Погладил доску. Мама лежала, раскинувши руки. Вот здесь, у сучка, лежал кулачок, сжатый до синевы, как будто держалась за жизнь ради этих мужчин и не удержала ее.
– Хочешь булочку? На.
– Не кладите на доски. Давайте в ладонь.
Как причастие. Стол — престол, булка с творогом — тело нового времени, где все счастливы. Счастье же мало построить из праха ушедших, надо его причаститься, надо жить его.
– Ну, вкусно тебе?
Ну, предай, согласись и живи как бессмертный.
– Да, вкусно.
– Вот молодец.
Что-то хищное в голосе женщины.
– Брайан, ты знаешь, что ты и Фелисия — одногодки?
– Ну мама!
– А что? Тебе же пятнадцать?
– Не знаю…
– Пятнадцать ему. Все он знает, — отец захмелел. Это не так, как с бутылки, там на веслах, он пьян и свободен, мычит что-то дикое, ветер ему подпевает, и волны качаются в такт с виски в башке. А тут тусклый взгляд и безвольные лапы лежат на столе у бутылки с вином, но не она виновата.
– Мы с Марго поженились на Пасху, а в Рождество он родился.
– Иисус…
– Сама ты Иисус!
– Бернадет!
– Брайан!
Третий раз Брайан. Конец. Выбирай, с кем ты, Брайан. Прошлая жизнь на полумесяце острова, или новая жизнь, где-нибудь в Лондоне?
– Ну засиделись мы. Который уже?
– У нас нет часов. Мы определяем по солнцу.
– В магазине сказали, что нас заберут где-то в восемь. До автобуса надо успеть сувениров купить, все-таки новое место…
И все? Я предал, булку съел, а они уезжают?
– Как уезжаете?
Батя, ты правда надумал жениться на этой? Это я же придумал?
***
У Брайана в восемь случился отрыв от реальности. Мама с большим животом, батя в Атлантике, новому сыну надо все новое, а рыба сама не поймается и не продастся.
Брайан уверен, что братик.
– На хрена нам девчонка?
– Но я же девчонка?
– Ты мама, — и к животу, проверять, как там брат. Не шевелится.
– Он не умер?
– Дурак! Сплюнь!
Три раза.
– А как назовем?
– А придумай.
И понеслось. Будет Патрик, герой, вместе они путешествуют, шлют телеграммы из мест, где не ступала нога человека, и не беда, что на острове нет телеграфа, и где не ступал нога — тоже нет, это же Брайан придумал.
– Привезем тебе платьев.
– Зачем?
– Ты же женщина, мама!
– Да, я же женщина…
Шторм на земле, а над островом ясное небо. Волной принесло полевые цветы. То ли ветер нарвал, то ли выбросил кто.
– Как раз на венок.
Мама сплела, мама надела и пошла, спотыкаясь домой.
– Мама, куда ты?
– Рожаю, сынок. Воды принеси и отца покричи.
Батя с другой стороны полумесяца. Там перед штормом клюет. Пока бегал, кричал, шторм на остров пришел.
Забежали домой — мама лежит на полу.
– Что ты, Марго? Ну-ка, давай на кровать.
В том придуманном мире у них был комод и кровать. Стол вот этот.
В этом придуманном — нет. Батя спалил кровать и комод. Стол разобрал. Сети на козлах сушил.
***
– Ну вот, хоть познакомились.
Магазинская лодка трется у берега, магазинские братья смотрят приветливо: ну, скольких вас забирать?
– Будете в Лондоне, так заходите. Вот адрес.
– Я не умею читать.
– У вас сыновья, заходите.
– Ага.
Надо идти до конца и сказать этой женщине, что без женщины я не могу уже? Что боюсь одиночества? А она как Марго, только нарядней и кожа моложе, не знает домашней работы, и рыбацкой работы, и соленого ветра? Или сказать — до свидания, и никогда не приехать в их Лондон? Ты уже предал Йен, так и так. Надо идти до конца.
– Я…
– Йен. Я бы тебе написала, но ты не умеешь читать. А детям такое нельзя.
И поцеловала. Украдкой в усы, просто ткнула губами, но все это видели. Все — это небо, два облака, волны, земля вдалеке, остров, камыш, развалюха, в которой они прозябают. Но никто из людей. Люди не в счет. Как Марго умерла — люди не в счет. Разве эта Элизабет.
– Слушай, Элизабет, я…
– Я бы тебе написала. Но ты не умеешь читать…
***
У причала, на дне, есть валун. Лодка Марго не уходила от берега, я спустился с причала, встал на валун и толкнул. Будто бросил ее. А я никогда. Я же в церкви специально не повторил: когда смерть разлучит. Чтобы не разлучила. И вот, дважды предал. Марго, где ты есть?
Каждый раз выходил и надеялся — встречу. Сидит себе в лодочке, живая, в венке, свила гнездышко из барахла, что я ей в лодку сложил, улыбается: Где ты, Йен, был? Я так долго искала тебя.
А я как искал. Я шею свернул, вертя головой в поисках лодочки в волнах. Я нарисовал красной краской имя Марго, чтоб она отличила меня среди других рыбаков. А потом поцеловался с Элизабет. Да, очень похожа. Но не Марго. Как же жить без Марго? Без надежды?
***
Йен делал флюгер, консервную банку изрезал, палку выстругал, а гвоздь-то один. Как-то не пригождались в хозяйстве.
– Ну ничего, завтра куплю. Завтра съездим на землю…
Они засыпали под звездами. Лодка и сети, что еще нужно? На берегу в беспорядке подарки на свадьбу, в доме бардак, на смятой постели квадрат из окна. Нет, луна, молодожены не там, они в лодке.
– Качает.
– Ага.
– Не унесет?
– Что ты.
Лодка Йена. Лодка Марго с другой стороны от причала. И так хорошо. Потому что есть завтра…
***
– И вот завтра нет… Правда же?
Полоска металла на ржавом гвозде.

– Люди рождаются, выживают, влюбляются, волнуются раз, из-за разбитого сердца, волнуются два — из-за здоровья, волнуются — старость, волнуются — смерть уже близко. А смысл? Сюжет гарантирован. Хочешь — играй в этой пьесе, не хочешь — уходишь. Аплодисментов не будет. Нет зрителей. Нет никого.
– Вы атеист?
– Я полоска из жести. А вы?
– А я ветер.
– С земли?
– Нет, с Атлантики.
– Значит, не знаете, почему называют земля…
***
Священник приплыл, когда лодка Марго уже скрылась за горизонтом.
– Говорят, умерла ваша супруга?
– Кто говорит?
– Разные…
Отец Мак Колин может уклончиво. Sapienti Sat* говорит. Что это значит — не говорит…
– Отпеваем?
– Кого?
– Ну усопшую? Йен, соберитесь. Она теперь с Богом!
Поскольку нет тела, отпели у кромки воды. Отец Мак Колин повторил: «И в землю отыдеши», и кадилом над пеной прибоя.
– Туда не отыдет, — Йен прекратил панихиду: Туда — не отыдет.
Полоска земли на горизонте нахмурилась тучей.
– Кажется, дождь собирается, — уклонился опять отец Мак Колин: Поплыл я домой. На приходе дела. Вы держитесь.
А как? В доме Брайан глядит на новорожденного как на преступника. Отец Мак Колин лезет в лодку неловко. Маленький, толстый, розовощёкий. Гроза над полоской земли, там будет весело. Здесь будет никак.
– Ну до свидания. Кхм…
– До свидания…
– Кхм, восемь шиллингов.
– А, на, держи.
Из кармана посыпались крошки просфоры, причащались Великий четверг, сор табака, спички, платок.
– Вы уронили платок.
– Это Маргарет. Я забыл положить…
***
Полоска земли с той поры — просто земля, в которую, если отыдеши — то навсегда. Йен не знал про царство Аида, но ездил на берег только по крайней нужде. В магазин и на праздники в церковь. И всегда напивался обратной дорогой. Все-таки праздник, вернулся живой. Только зачем?
Подмывало сесть в лодку и пропасть на земле, раствориться в быту, обрести свой уют за какой-нибудь юбкой, утонуть в мелочах и скончаться, как кончается скучный роман, который никто не читает, кроме слова конец на последней странице.
И судят потом:
– Толстый какой, посмотрите.
– Интересный, наверно.
– Автор старался, писал.
– Вы читали?
– А зачем? Он же кончился.
Все подмывает что-нибудь сделать, чтобы сбежать от осколков хрупкого счастья семьи. Хоть бы за что зацепиться, чтобы остаться…
***
У недо-флюгера ветер, у ветра полоска из жести. Они дребезжат, он про Атлантику, а она про консервную банку, от которой остались буквы Beef…
– Мы из Лондона. Наша Марго только меня и взяла, когда убежала из дома…
– Кто это — мы?
– Я и Марго…
***
Что понимает банка говядины? Ее предназначили при изготовлении. Говядину — в суп, жесть на свалку. Максимум – флюгер или заплатка из жести куда-нибудь.
Маргарет ехала в поезде, поезд ехал по Англии, Англия ом вместе с Землей, Солнцем и прочими куда-то неслась в бездушном пространстве. Марго не хватало близкой по духу души, чтобы понять смысл жизни.
Банка стояла на столике. Сосед по купе предложил ее съесть:
– Виски и хлеб и ваша говядина. А?
– Я не пью.
– Ну как хотите.
На банке прочла: «После вскрытия — съесть в течение суток». Банка и банка. Пока все внутри — просто железная штука. Вскроешь — и суп, и флюгер, и смысл этой банки. Но в течение суток.
Потом пароход, поезд до Дублина, там непонятно чего, Лондон, вид сбоку. Села в зеленый автобус, смотрела в окно, как меняются пробки на горы, горы на соты заборов из камня, заборы на лес, лес на селения, и задремала.

***
– Конечная, Инисфри.
Город как город, чуть больше деревни, есть электричество, овцы пасутся в палисаднике мэрии, в луже свинья, из церкви выходят старушки, еще один пункт скучной жизни без смысла, но вдруг…
– Что но вдруг?
– Марго, не туда, левее смотри.
– Где левее?
– Туда!
– Боже, море!
– Это Атлантика, дура!
Действительно, дура. Рассуждала масштабами космоса, а увидела море…
– Это Атлантика!
Да. Увидела эту Атлантику и влюбилась.
– «Эту Атлантику». Будто еще есть…
Есть внутренний голос, который Марго говорит, что делать, если Марго не права. Часто Марго не слушает голос. Откуда он знает, что она не права? Он же голос.
– Марго, оглянись.
– Не хочу. О, Атлантика…
– Нет, оглянись!
– Ну чего?!
На колокольне ударили в колокол. Пасха, на светлой седмице в конце каждой мессы звонят. После старушек из церкви выходит один человек. У него голубые глаза, загорелые скулы, рыжие волосы, нос, обожженный на солнце, в руках у него, видимо, кепка, рубаха криво зашита у ворота. Помахала рукой.
Голос:
– Я говорил.
***
Через четыре часа повенчались. Отец Мак Колин отвлекся от трапезы, где телец упитанный* и бутылка кагора, и попросил за венчание толику малую.
Какие-то фунты Марго, что-то в кармане у Йена нашлось, и случилось.
– Как хоть зовут?
– Маргарет Фуллер.
– Согласен ли ты, Йен Мак Гилиган, в болезни и в старости?
– Еще как согласен.
– А ты, как тебя?
– Маргарет Фуллер…
– В болезни и в старости?
– Еще как согласна.
И в лодке, в Атлантику. Он же на острове. Господи, это мираж, или правда я счастлива?
Бог промолчал. Голос влез: Ну не знаю, это гормоны, наверняка. А еще ты сбежала из дома, от токсичной семьи…
Но я счастлива. Думала — смысл — это счастье, А вышло наоборот…
***
Из Марго получается мать и жена, домохозяйка, рыбак, плотник, преподаватель английского и математики, садовод, кулинар, метеоролог, переводчик животных (чайки, тюлени, кошачий пока не дается, практики нет), богослов в рамках школьного образования и человек. Самое главное.
Голос молчит, ему нечего больше сказать. Брайан растет, Йен рыбачит, погода меняется, Атлантика разная, камни лежат как лежали, песок наступает и отступает, чайки летают, тюлени мигрируют, в общем, мы существуем. Замечательный смысл. Да же, Бог?
Будет прилив. Дует с Атлантики. Полоска из жести, что не успела стать флюгером, дребезжит на ветру. Бога неслышно из-за дребезга. Или Он занят. А было бы здорово поговорить…
***
– Что-то я упустила…
– Маргарет, что?
Как в первую ночь, в лодке, на старых сетях. С животом не удобно, но дома душно.
– Я же помню… Я была счастлива…
– Что значит — была?
– Просто — была.
– А сейчас?
– Я не знаю.
Зачем-то спешишь все успеть. Думаешь — сделаешь и получишь себе толику счастья… А счастье ли это?
– Йен, понимаешь, была.
Накануне поговорили и в душу запало. Утром ушел на лосося, и идет хорошо, а из головы не выходит: Как так была? А сейчас? А как это — счастье?
***
Просто на острове. Неразговорчивый батя, суровая мать, с десяти на рыбалку с отцом наравне, в шестнадцать осиротел из-за шторма, в семнадцать женился, в девятнадцать — ребенок, еще один вот на подходе, и все как-то вот.
Следы на песке. Так и не смыло прибоем. Шторм притащил к южному мысу. Таскало весь день, и не выгрести. Лосося еще полная лодка.
– Куда? — рявкал шторм: Выбрось немедленно!
Нет. Жена разродится, надо ей платье купить, а то “где оно, счастье?” Надо же, Брайан недавно здесь был. Меня ли искал?
– Батя…
– А?
У Брайана прядка седая. На рыжем не очень заметно, но отец углядит.
– Что случилось?
– Там…
Он на крыльце, он сутулится словно старик, кепку и трубку ему, и пора умирать, пожил, увидел, что все это зря, и не стоит того.
– Ты чего?
– Мама там…
***
На кровати три тела. Одно так устало и смотрит в прореху в соломе. Надо бы крышу чинить, но уже не ему. Тело второе — живое, пищит, ищет что-нибудь теплое, доброе, что обнимет и скажет: сынок…
Третий — Йен, он как черта в ногах этих двух, он был опорой одной, а теперь бесполезен, поскольку одна умерла.
***
– Дети, Йен. Надо жить для детей, — священник сказал, священник уехал, взяв восемь шиллингов за панихиду, а Йен остался наедине с этой мыслью. Вот раньше жил, не зная, что это счастье, а сейчас надо жить для кого-то.
– А вот бы как раньше, просто жить?
У марлина огромная морда, если с Йеном сравнить, то он Йена сильней, но молчит терпеливо и слушает. Рыба же.
– Я тебя отпущу, ты дослушай. Я это, женится хочу. Ну попробовать. Вдруг получится жить? Просто жить. Как считаешь?
Марлин деликатно махнул плавником и сорвался с крючка. Это Йенова жизнь.
***
Это было вчера, а сегодня приехали трое. Марлин сообщил куда надо? Не наваждение. Даже родинка там же. Слушать Элизабет, чувствовать запах, забыть, что Элизабет, жениться и жить. Просто жить.
– Очень нравится…
– Вы про сережки?
– Давай-ка на ты.
– Да, на ты.
То ли сумрак рыбацкой хибары, то ли контраст светотени в проеме двери, но глаза заслезились. Все как в дыму.
– Слушай. Марго…
– Я Элизабет.
– Да?
– Я не знаю…
Один поцелуй. Щас проверим. Был же один поцелуй на паперти в церкви, после которого свадьба и дети. Один поцелуй…
– Ну и как?
Два проигравших в войне за любовь. Две потрепанных птицы. Как они могут?
– Прости.
– Ты прости. Вы простите.
На вы разбежались в разные стороны, сели на лавки и смотрят в прореху в соломе. Туда улетела душа сестры и жены.
– Ну я пошла…
– До свидания…
– Прощайте.
– Прощаю…
– Пошла…
***
Сели в лодку, уже проползли половину пути, а остров не отпускает. Йен не отпускает. Вот человек купается в счастье и не понимает того. Он же любит. Он до сих пор любит. И дети его тоже любят. Эх, Элизабет, бедная Лиззи, почему ты тогда не сбежала вместе с Марго?
***
Школа окончена. Официально сестры Фуллер — девицы на выданье. В Лондоне партии — виги, тори и Фуллеры. Владельцы заводов, газет, пароходов. Как пишут в газетах у Фуллеров. Каждый приличный жених мечтает жениться на этих газетах и пароходах. И красотка в придачу. Чего же плохого?
– Да все! Ты со мной?
– Маргарет, нет!
– Лиззи — ты дура?
– Куда?
– Мир огромный! Где-то же люди живут…
– В Лондоне люди живут.
– Это не люди…
Марго это ветер. Лиззи — вода. Ветер дует на воду, а та повинуется, но ей лучше без ветра. Цвести себе ряской.
– Сестра! Выдадут замуж!
– И что? Вдруг хороший?
– А вдруг нехороший?
***
Обычный. Среднего роста, среднего возраста, тори, без вредных привычек, успешный помощник отца, хочет сына, а Лиззи…
– Девки. Девка и девка… — отец недоволен, муж недоволен, а Лиззи куда? В домашнем хозяйстве у Фуллеров есть три служанки, один мажордом, телефон, мама Лиззи, Лиззи your self* и прочая утварь. А утварь — безвольна.
Но, слава Богу, у мужа завелся роман с машинисткой в конторе отца, и отец их поймал, и развел Лиззи с мужем. Сам женил, сам развел. Трудно быт вещью. Страшно думать, что будет, когда твой владелец умрет. Лиззи без мужа теперь. Кому-то достанется?
***
– Нет!
Мама рыдает, папу стукнул инфаркт. Телеграма пришла из какой-то дыры Инисфри: так и так, ваша дочь Маргарет Фуллер в девичестве скончалась от родов. Подпись – отец Мак Колин.
Просто хотела поехать на могилу сестры, но увлеклась, дочерей собрала, сама собралась, взяла втихаря у отца, свои накопления, и убежала в свободу. Там же счастье, не так ли?
***
Не так.
– Элизабет!
– Мама!
Лодку качало, дочек тошнило, магазинские братья вцепились в борта и кричали: “Элизабет!”
Хором, красиво. В церкви святого Стефана, что на Пикадилли, пели псалом: «Если пойду сенью смертной, ты не оставишь меня*..» Казалось, тогда — не Оставит.
Большая волна и безветрие. Страшно. Большая земля удаляется, остров спрятался за горизонт, дизель молчит.
– Что я пропустила?
– Ты сказала «не так ли» и началось!
– Ты лежала как мертвая!
– Вас же тошнит?
– Ну дай, мы расскажем!
Волна, очередная, лодка взбирается. Лодка взбирается на…
– Перевернемся!
– Конец!
Магазинские братья рыдают. У них столько планов, пожить, накопить, наконец-то разъехаться. Может, жениться, ведь шестьдесят —это не возраст, чтоб умирать, не так ли?
Волна миновала. За ней видно берег.
– Земля!
– Это остров!
– Это не тот!
***
«Авалон» Черные буквы на белом. Жесть проржавела местами. Есть дырки от пуль. Все как в Ирландии.
– Здрасте. Сходите на берег. У нас хорошо.
– Это остров?
– Да. Авалон. Как вы узнали про нас?
Человек нес доску, молоток, тяжелую сумку, но остановился поговорить.
– Хотите заполнить анкету?
– А вы плотник?
– А вы можете только вопросы?
Вышли на брег, за человеком пошли. Магазинские братья остались. Вдруг лодку сопрут.
– Не сопрут. Но останьтесь. Вам уже поздно на Авалон.
– А чего это?
– Не из-за возраста.
– А чего не так с возвратом?
***
За человеком пошли Лиззи, Берни и Филис…
– Вас уже не тошнит? А то ягоды ешьте. Вон те.
На кустах — ежевика.
– А яблоки?
– Ну Бернадет!..
– Да ладно. Ребенок интересуется. Яблоки рано, ты же ребенок.
Дошли до строения номер один. Так и написано мелом на двери.
– Входите.
Внутри как на почте. Конторка, суровая тетка за печатной машинкой, какие-то правила в рамке.
– Садитесь.
– Куда?
– Вон же лавка. Дойдет ваша очередь…
– Так ведь нет никого?
– Это только так кажется! — рявкнула тетка.
– Ну я пошел, — сказал человек:
– Мне еще доску приколотить. Может, увидимся…
– А остров большой?
– Тишина! — рявкнула тетка.
Сидели. Лиззи болтала ногами, тихохонько стукала в стену. Бум, бум… Бум…
– Достаточно! — рявкнула тетка:
– Проходите. Вы первая.
Филис:
– Я?
Палец в Филис:
– Вы Фелисия?
– Да…
– Подходите. Имя.
– Вы же сказали…
– Имя?
– Фелисия.
– Фамилия?
– Фуллер. По маме.
– Место рождения?
– Лондон.
– Сколько вам лет?
– Мне пятнадцать…
– Пятнадцать? Вы уверены?
В мутном зеркале — Филис ребенок. Косички, дурацкие батики, вздернутый носик, веснушки.
– Так сколько?
– Не знаю…
– Вот именно! Вы!
Пальцем в Лиззи.
– Вообще-то, как мать…
– Какая вы мать. Посмотрите.
Из зеркала смотрит шестнадцатилетняя, глупая, не целовалась еще.
– Имя, фамилия, место рождения?
– Я Элизабет. Я была замужем. Я…— и как выдала жизнь, день за днем одинаково серым, как все этом Лондоне чертовом.
Тетка молча печатала.
– Всё!
Облечение. Будто скинула годы бессмысленной жизни.
– Ничего не забыли?
– Наверно. Не знаю. Плевать.
– Хорошо. Подпишите. Девочка, ты подпиши.
– А Бернадет? Ее вы забыли…
– Ей еще восемь. Ей не надо. Давайте сюда. Так, расшифровку и дату.
Дополнили.
– Замечательно. Принимайте решение.
– Какое решение?
– Остаетесь — отправлю бумаги в реальность, не остаетесь — порву, и отправляйтесь назад.
– Погодите, какая реальность?
– Ваша реальность. Вот же написано: Элизабет, разведена, двое детей, серый Лондон, тд и т. п… Хотите туда?
– Не хочу! Только дети со мной!
– Да куда же их. Это Фелисии Фуллер, а Бернадет мы заполним формально. Итак, вы остаетесь?
– А Йен? А сестра умерла. А их дети?
– Так, вы не все рассказали! Значит, у вас есть что-то важное в жизни?
– Выходит, что да…
– Ходят всякие… Зла не хватает! — тетка порвала бумаги и бросила на пол:
– Потом подмету. Вон отсюда!
– Что вы так грубо?..
– Все вон!
***
На берегу тот человек построил причал. Магазинские братья сидели на нем и болтали ногами в воде. Человек отдыхал на песке. Они говорили о магазине.
– Это не бизнес. В Инисфри мы одни. У нас есть комьюнити.
– А что продаете?
– Да всякое. Правда, всякое, всякое. На прошлой неделе штаны привезли из Америки. Называются джинсы. Пока не берут, но интересуются…
– А я умер на прошлой неделе, — беззаботно сказал человек.
– То есть как? Вы не призрак?
– У призраков кровь не идет, — человек, пока строил причал, палец поранил.
– Я в строении номер один заполнил бумагу, и согласился остаться. И умер.
Магазинские братья переглянулись:
– А Элизабет, девочки? Тоже в строении номер один?
– Тоже в строении номер один. Заполняют бумаги, наверное.
– Да как так? Умрут?
– Да не здесь. Там. В реальности. Бумаги для некролога. Кому повезет — для эпитафии. Я сначала хотел эпитафию, а неделю пожил и передумал. Зачем…
Магазинские братья его перебили:
– Это рай? Это ад?
– Авалон. Вот же написано. Вечная молодость, слышали?
– Это же сказочки?!
– Да. Здесь так-то сказочно…
– Но вы сказали, что нам уже поздно…
– Венчая молодость не возникает из ничего. Надо, чтоб было хотя бы немного внутри. А вам уже поздно.
– Обидно…
***
– Да как вам сказать…
– Мама, так и скажи!
-Берни права, мама, так и скажи!
-Да, вы правы. Да ни хрена не обидно! Если в реальности есть что терять — на хрена эта вечная молодость!
– Ну я пошел… — забормотал человек, встал с песка и исчез. Магазинские братья перекрестили причал, берег и лодку. Ничего не исчезло.
– Поехали на хрен отсюда!
– Пошли, говорят…
– Просто — поехали, а?!
***
– Ну ты, Элизабет, спать…
– Просто Лиззи, пожалуйста…
– Да хоть Лиззи, хоть кто. Кто же спит в непривязанной лодке?
Бок отлежала. Что твердое в ребра.
– Ты сядь на банку. Смотри, красота.
Они в лодке, а лодка посредине, между землей и островом Йена.
Они — это Йен и Элизабет.
– Дети?!
– В магазине остались.
– как в магазине остались?!
***
Как выходит со слов Йена Мак Гилигана, а надо заметить, что хоть и Йен не умеет читать и писать, но сочиняет прекрасно, Элизабет Фуллер уснула по дороге на землю, магазинские братья пошли в магазин, Филис и Берни пошли в магазин, про лодку забыли, и ее унесло.
– Я захожу в магазин, а эти с порога: Лодка пропала! Там мама! Лодки заводят, а сами…
Виноватая лодка идет в поводу лодки Йена. Обиженный дизель молчит.
– Не заводится. Тоже, хозяева.
– А мы в магазин?
– Ну зачем же, на остров. В магазине я был. Пусть поволнуются.
– Йен!
– Чего? Скоро сорок, как Йен. У нас целый остров до завтра.
– А твои сыновья?
– Так они на земле. Догадаются. Лодку возьмут у кого-нибудь. Завтра придут.
– Йен, послушай, я мать…
– А я вот отец и чего?
***
Просто жить — хорошо. Без чувства вины, без поиска смысла, быть с кем-то рядом. Любить.
Чем уже полоска воды между лодкой полиции, на которой дети Мак Гилиган, Фуллеров, и берегом острова, на котором обнявшись стоят Йен и Лиззи, тем проще становится. Жить — это просто. Стараться не жить — вот что сложно.