– Мне не понравилось мёртвым. И эти волынки…

– О, эти волынки…

Сидели и ждали, когда заберут. Холодное солнце касалось воды, не решаясь взойти на эшафот нового дня. Лето в разгаре.

– Всегда так?

– Лето? Всегда.

Мой собеседник бывал на Земле много раз. Про него говорили:

– А, этот. Бывал.

Кто с уважением, всё-таки это непросто, кто с усмешкой. Бывал — это не значит, что жил.

А кто жил, не забудет. А татуировку бы сделал, если бы жил. Но уже поздно.

Над дальним холмом посветлело. Холодное солнце с завистью глянуло:

– Мне бы такое.

Ещё бы. Свет нестоящего неба. Здесь, во вселенной, такого не существует. Как, в принципе, и вселенной не существует. Так, выдумка.

– Ну, я пошёл… Ты идёшь? – собеседник успел преобразиться. Такое не носят на небе. Но он же «бывал» и может позволить себе пару крыльев, золотые сандалии, нимб.

– Я догоню…

Дорогие холмы. Мои дорогие холмы… Мысль не шла, перебившись слезами. Я же жил. Я не могу вот так просто…

***

35 лет до того.

В деревушке со странным названием Брей родился младенец. Обычный мальчишка, рост 49, вес 3500, родители — оба ирландцы, отец — безработный, мать – прачка, вроде чего тут такого, но…

***

– Нежизнеспособный…

Мы смотрели в дыру в облаках. Брей с высоты — как пена прилива. Немного домов вдоль воды, церковь, холмик с крестом.

– Вон на холмике, видишь?

В кустах ежевики усталая мать пеленала ребёнка. Отец убежал за подмогой. Ребёнок дышал.

– Он же дышит?

– Пока.

Есть сотрудники службы спасения, есть экстренной помощи, а мой визави — из департамента смерти.

– Видишь, синеет?

– И что?

– Это твой шанс. Ты же хотел?

– Но не так же?

– А кто ты? Младенец Иисус?

Да, действительно, кто я? Занимаюсь фигней, держу астероиды подальше от третьей планеты от солнца, на вечеринках про меня говорят: «ну вон тот, по астероидам». И это бы всё ничего, я не заносчивый, но однажды подумал, а что там такого, на третьей планете от солнца? И началось. Такого наслушался. Средний ангел не врёт, он гиперболизирует, и при способностях ангела может так нагиперболизировать, что удивляешься, почему мы считаемся чудом у них на Земле? Это у них там чудесное.

– Всё, умирает. Идёшь?

Шла последняя треть кайнозоя. Возле Юпитера гравитационные войны, большие планеты никак не поделят, кому астероидов больше. В ближайшие лет восемьсот вряд ли кто полетит в сторону третьей планеты. Я всё просчитал.

– Всё, он умер… Ну, что ты решил?

Я завидовал. Я опустился до этого. Я даже не знал, какая работа была у этого ангела, который «бывал», как все говорили. Он был для меня величиной. Я не смел подойти и спросить: «как там?» Вдруг он спросит: «а кто ты такой?» А я…

– Да. Иду.

***

Полетел. Между прочим, снежинкой, это долго и хлопотно. Вдруг промажешь. С моря сквозит, с высоты облаков всё кажется маленьким. Холмик у Брея едва различим, и лететь целый час. Знакомый из департамента смертью прицелился точно, но кто его знает — тот Бог, а Он не занимается этим. Я представлял, что вот мне навстречу душа этого мальчика, и мы обменяемся рукопожатием, это же принято здесь, на Земле, как говорят. Но никого. Тёплый воздух от моря и запах. О, это запах. Я буду скучать, когда всё закончится.

***

Капля упала младенцу на щеку. Четвёртый ребёнок не выжил. То ли Богу ангелов мало, то ли они что-то сделали плохо, но бездетные Мак Конхогреи.

– Отец вон бежит…

Поговорить, пока не забрали. Побыть матерью. Он же ещё не остыл.

У ребёнка вздрогнули губы, и он заревел. Громко, настойчиво:

– Есть! Я только родился и не хочу больше ждать! Дайте есть!

***

Я не помню, как это было. Мне рассказали. Прислали гонца с извещением — тебя потеряли, у астероидов полный бардак, Бог не в курсе, поэтому сам выбирай — увольнение или обратно на небо. А я докурил, посмотрел на девчонку, с которой сидел на брёвнах за школой, и пробормотал:

– Голубь какой-то ненатуральный? Ты не находишь?

Девчонка, смешливая Энн, пятнадцать минут не смеётся. Смотрит внимательно, как я курю или молчу, или делаю вид, что мне интересно, что там в заливе.

– Голубь как голубь. Ну, я пошла? – и сидит.

У гонца, даже в пустых голубиных глазах — разочарование. В принципе — всё. Миссия выполнена. Можно обратно на небо.

Я не выдержал:

– Что, не хочется?

– Будто не знаешь. Ты как тут вообще?

– Вот, живу.

Энн смотрела большими глазами:

– Ты можешь по голубиному?

– Да.

– А что он сказал?

– Ну как ты вообще.

– А ты что ответил?

– Да так, ерунду.

– Поцелуй её, дурень, — рассердился гонец и улетел. Если бы он так вот на брёвнах, с девчонкой…

***

Мы целовались до выпускного. Потом Энн уехала в Лондон, а я занял место отца, то есть стал безработным. В Ирландии это нормально. Мама больше не прачка — артрит, отец говорит, что всем надо в Лондон, там мёдом намазано, я скучаю по Энн и шляюсь по Брею в поисках приключений. И они попадаются. На прошлой неделе на мессе говорили о самаритянине. Все благодушно кивали: вот молодец самаритянин, помог человеку. После мессы пошли кто куда, а я зацепился за гвоздь, что торчал из скамьи, и порвал себе брюки. А это в семье безработных — урон. Сожаление, гнев, обида, столько чувств, все яркие, сильные, даже не знаешь, какое попробовать первым, а священник стоит над душой и намекает:

– Ну, молодой человек, мне пора.

– Так идите.

– Мы закрываемся.

Надо же. Где такое в Ирландии видано? Но ничего не поделаешь. Встал с дырой на заду и на выход. А священник упал. Громко, ударился бровью, кровь по лицу. Вроде дышит. Отнёс его в ризницу. Лёгкий, худой. Там у них лавки, расположил, вытер кровь. А она всё равно.

– Не пытайтесь, — бормочет: – Может, и к лучшему.

– Но течёт же?

– Умру, да и всё.

Мой знакомый из департамента смерти про таких говорил: «сами хотят». Здесь считается — грех, там считается — глупость спешить на тот свет из чудесного этого.

Остановил-таки. Дал вина. Сели на лавку. Молчим. Кровь на ризах. Это же ризница.

– Ну, — говорю: – Я пошёл?

– Идите, конечно. Что вам со стариком, — а сам бледный.

– А вы, — говорю: – Что-то ели?

Мама всегда говорит: «что-то бледный, поешь», и суёт свой кусок. А я бледный онтологически. Я же ангел. Но мама не знает.

– Да, ел, — говорит: – Я не от этого.

***

И выясняется, что он болен. Давно, неизлечимо, мучительно.

– Бог, Ты меня слышишь?

Молитва на небе — это искать перерыв у Создателя в расписании, обнаружить, что Он не прерывается ни на наносекунду и, поймав ритм творения, поговорить. Обычно за этим занятием сам понимаешь, как всё устроить. А тут, на Земле, непонятно, как это работает.

– Бог?

На иконе вполне себе образ из бесконечного разнообразия образов. Как-то странно молится. Как говорить фотографии, когда рядом живой человек.

Ладно, так не работает. Или у меня не работает. Я же, в какой-то степени, не человек. Вернулся к священнику. Ночь уже. В церкви не заперто. А он собирался. Темно. Постучал. Гулкое эхо вспугнуло непрошеных птиц. Может, одна из них — тоже гонец? Может — новость от Бога?

– Эй вы! – на голубином: – Есть новости?

«Курлы» да «курлы», размножаться и есть, и ещё обнаглевшие кошки. Нет гонца. Глянул в ризницу. Вот он. На лавке. Какой-то спокойный и строгий. Лежит.

***

– Так он умер.

Женщина, что убирается здесь, утром зашла, а я в ризнице, подле священника. Мы замечательно поговорили. Он из Испании. Родился в Толедо. Большая семья. 12 детей. Он – самый младший. Кто-то ушёл на войну, кто-то – в море и утонул, кто-то восстал и его расстреляли. А он выбрал жизнь. Оказался в Ирландии, так как послали служить. В Брее уже сорок лет. Всех Мак Конхогреев венчал. То есть папу и маму.

– Жаль, что тебя не успел. Ты хороший парнишка.

– А разве плохие бывают?

– Ещё как бывают. Я, например.

Говорил, что солнце в Испании не такое, как здесь, а вот женщины лучше, и если бы не целибат, то он бы женился, и даже была на примете одна, но уехала в Лондон. Говорил, что из Ирландии все уезжают, кто в Лондон, кто на небо.

И вот утро, и женщина с тряпкой ведром говорит:

– Так он умер.

***

Хоронили на кладбище. Такой новый опыт. Я и не знал, что в Брее есть кладбище. Думал — весёлая пена прибоя, пара линий домов, церковь и холмик с крестом. А за ним — ещё семь холмов. Их здесь называют — горы Уиклоу. Масштабы ирландские и горы ирландские.

В процессии шли недовольные. Дождь, ветер с моря, кладбище в гору по скользкой тропинке. Гроб несли на руках, передавали друг другу, чтоб отдохнуть. К кладбищу — мимо креста, в ложбину между холмами. Место красивое. Вид замечательный. Я бы тоже хотел, если бы умер.

Но остальные так не считали. Могила в песчанике, скорые речи, тревожные взгляды на тучу, что надвигается с Уиклоу, шёпот:

– Покойник-то, видимо, сильно грешил, вот как польёт сейчас.

И полило. Убегали вприпрыжку. Скользили по горной тропинке и падали в грязь. Я шёл последним. Где такое увидишь? Только здесь.

***

– На Земле каждый день отличается. Здесь свободная воля породила такую анархию, что никакие законы не справляются. Их изучают, все говорят о них, и никто не берёт их в расчёт. Вот возьмём пресловутую химию. Чёрным по белому ясно написано, что спирт — это яд. И чтобы вы думали?..

Чайки не слушали. Война из-за рыбы. Галдёж, свежий ветер, прибой влез в ботинки и пожалел, там носки не стирались неделю, потому что отец где-то пьёт, мама устала так жить, и домой мне не хочется.

Я живу на окраине Брея, в заброшенном доме, который когда-то был пабом, а потом разорился. Харбор Бар. В говорящем названии не хватает двух букв, и название просто читается Харборр. В окнах нет стёкол, и бывает, что ветер рычит по ночам, и ты тоже рычишь, а потом вам смешно, и рассветное солнце недодумывает: «а что так смешно, надо мной?» Холодное, бледное, с комплексом местной звезды, а у самой – шесть миллионов внутри, шесть тысяч снаружи, и размер ниже среднего.

***

– Да во Млечном пути больше этой почти всё.

– Это ветер сказал.

Мы переглянулись. Нас застукали.

– Ладно. Смешно им! – и «на» нам холодный рассвет, переходящий в противную облачность.

Брей просыпается. Главная улица живёт в стороне от Харбор Бара, но даже сквозь чаячий грай слышно молочника:

– Мэм, молоко! Ваши сливки, сеньора! Хорошее утро, мадемуазель! Гутентаг! Сливки, миссис…

Я знаю его. Нравится женщинам. Это какое-то свойство молочника — нравится людям. Вещи нравиться проще. Ты дорога или красивая, или редкая, или старинная и ты нравишься. Тебя купят и поставят в музее и будут хвастать — смотрите какая. А с молочником что? Мужики в кабаке говорят, что он сволочь, но пока не поймали за руку. А женщины, даже старушка-уборщица в церкви, вздыхают: «какой…» На пяти языках говорит. Один из них ангельский, видимо. Я его понимаю. Он говорит:

– Один раз живём.

Это правда. Он говорит:

– All need is love.

Это правда. Он улыбается и кому-то светлее от этого. Но только женщинам.

В Брее трудно живётся. Это пригород Дублина, и как пригород, Брей комплексует. У них там театры и рестораны, кино, а у нас паб и церковь. У них там красавицы и автомобили. А нас тут знакомые с детства и тележка молочника.

Мужики как один смотрят в сторону Дублина, как бы уехать. А молочник — из Дублина. На пяти языках. Светит женщинам.

Вот он постучался в последнюю дверь. Там мисс Стивенс.

– Мисс Стивенс?! Мисс Стивенс? Mi Bella?

***

Мисс Стивенс зашла в Харбор Бар и села на стул. Он единственный на втором этаже. Я там не бываю. Пахнет после пожара и закопчённые балки как рёбра. Слишком красиво снаружи, чтобы на это смотреть.

Я гулял у воды и увидел фигурку мисс Стивенс, заходящую в бар. Далеко, чтоб здороваться. Пошёл в Харбор Бар, зашёл на второй, а она там сидит. На коленях верёвка. Взгляд, ненавидящий всё. Закопчённый этаж напряжён. Что-то будет. Мало ему двух пожаров за прошедшее лето из-за грозы и детской шалости.

– Ну, — говорит мисс Стивенс: – И всё. Видимо — всё.

Залезает на стул, вяжет узел на балку, стул качается, падает, мисс Стивенс лежит на обломках и плачет. Я в дверях, пригвождён, у них тут свободная воля, а я просто ангел в человеческой шкуре.

– Чего? Помогите! Не видите?

Ну наконец-то. Дал руку, свёл по лестнице вниз, усадил на топчан, дал воды, сел напротив на корточки.

– Ну? Чего вы молчите? Осуждайте!

Зачем? Что изменится, если я сообщу очевидные правила? Жизнь — выбирают. Смерть — выбирают. Первое чаще.

– Я беременна.

– А? А я думал — вы толстая.

– Шутка? Смешно.

Так вот как их шутят.

– А это плохо?

– Ну что вы! Я просто так хотела повеситься.

Шутка, наверно?

– Сарказм. Ну, молодой человек, я пошла. Видимо, в следующий раз.

***

– От молочника…

Женщины шепчутся, чайки их слушают и передают.

– Ну и что, от молочника? Все от кого-то.

– Ты не понимаешь. Это же люди!

Я не понимаю. Я уже 20 лет на Земле и не понимаю, почему всё так сложно. Жизнь замечательна, видимо, секс — замечательно, где же тут горе?

**

А мисс Стивенс лелеет верёвку. И готовится. Никто не готовится к смерти. Люди живут как бессмертные души. Люди — бессмертные души. А мисс Стивенс готовится к смерти.

Обратился к молочнику:

– А ты знаешь, что у тебя есть ребёнок? Будет ребёнок?

– И что? – говорит: – Как ты думаешь, почему я уехал из Дублина?

– Здесь хорошо?

– Угадал.

Бесполезно. Я и не надеялся. На свободную волю не понадеешься. У нас говорят: «как вообще Бог их терпит? Разве что любит?» Разве что, видимо. Но надо же что-то же делать. Я ангел, я не могу просто так. Я человек, я не могу абстрагировать бессмертную сущность от бренного тела и сказать – «все там будем» и «там — хорошо». Там хорошо, а здесь плохо.

***

– Do you understand? Говоришь по-английски? – мисс Стивенс стояла, я сидел за столом в её крохотной кухне с видом на Харбор Бар и на прилив. Она объясняла, почему ей не хочется жить. Я не понимал.

– Не understand? Мы в Ирландии! Здесь я всегда буду шлюхой с ребёнком! А в Англии буду ирландкой с ребёнком, а где ещё — понаехавшей дурой с ребёнком! А я хочу замуж! Я хочу как они!..

Женщины дальше по улице. Чьи мужья смотрят в сторону Дублина и позволяют молочнику, пусть и не зная об этом, удовлетворять своих женщин. В ничтожном, в кратком всхлипе, в иллюзии нужности.

– Да. Они не попались! А я… А у меня вот…

Живот округляется. Это заметно. Видимо, девочка. Видимо, будет красивой как мисс Стивенс.

– Послушайте, вы молода. Найдёте себе.

– Ты возьмёшь?

Ей 25. Я – неопытный ангел.

– Конечно, возьму.

***

Свадьбу играли с размахом. Я никогда не был на свадьбе, и роль жениха мне понравилась. Папа и мама сказали: «ты сумасшедший, где мы денег возьмём?», соседки мисс Стивенс объединились в отместку мужьям и молочнику и устроили свадьбу, о которой писали в газетах: «Брей уделал Ирландию. Дублин завидует. BBC приезжали из Лондона фотографировать. Голливуд заинтересован в сюжете. Жених дал согласие на экранизацию».

Я ничего не давал. Я был занят.

***

Священник спросил (он новый, всех называет по именам):

– Берёшь ли ты, Брайан Мак Конхогрей в жены Лили? Или Лилианна, мисс Стивенс?

– Пусть будет Лили.

– Я беру. И ребёнка беру.

В церкви шумно, многие пьют прямо здесь, такое событие, почти революция нравов. Берёт залетевшую, старше себя, небогатую и по любви!

– По любви же?

– А как же? Смотри, как он смотрит! – слышно возгласы.

А как я смотрю? Я не знаю, что чувствовать. Мне всего 20 лет на Земле.

***

Человек рождается, ест, спит, выживает и умирает. Но если ему повезёт, он полюбит. Кого-нибудь. Что-нибудь. Кажется, мне повезло. Это как бомба у сердца. Пока фитилёк брызжет искрами — смотришь заворожённый на фейерверк разных чувств, а потом всё взрывается, и ты остаёшься один.

Или с ребёнком. Лили сбежала с молочником в Дублин. Соседка пришла и сказала:

– А я говорила.

Другая соседка пришла и сказала:

– Кто так держит ребёнка?! Отдай!

На третьей соседке прорвало, и все женщины Брея пришли и сказали:

– А мы говорили! Кто так пеленает? Кто так кормит? Иди-ка, поспи, раз ничего не умеешь. Где твоя мама, мальчишка?

А мама прижалась в углу и смотрит заплаканным взглядом, как женщины Брея усыновляют и меня, и малыша, а она ни причём.

***

Папа запил. В мире причин — это самая неуважительная, если ты начинающий пьяница. Если ты алкоголик со стажем — то Дублин, по пабам, и сам Брендан Биен* не брат. Собутыльники множатся на количество денег, и когда оно ноль — собутыльников ноль, а одному — страшно утром, тошно вечером, черти шепчут: давай-ка повесимся, и всё кончится.

Я не знаю, кто это такие. Может, люди придумали, может такой вид зверей, но ангелам они отношения не имеют.

Видел однажды с отцом, в начале его алкоголизма. В кепочках, с книгой учёта, все пишут и пишут для чёрного дня, когда сил не останется верить, что у жизни есть смысл, и тогда все предъявят:

– А вот, с вас по счёту. И тут вы творили и тут…

Совести больно, и так ей досталось, а эти ещё. Тут не выдержать. Тут важно надеяться.

Папа приполз на коленях:

– Прости. Дай на стопочку, а?

Что с ним поделаешь? Муж же. Любила. Три младенца улетели на небо, пятый вот вырос.

– И остались мы с Лиамом пара гнедых, запряжённых зарёю.

– Мама, спи.

У отца — чуткий сон алкоголика, малыш под опекой соседок, я в изголовье у мамы, слушаю сказку про невесёлую жизнь, и теперь мне не нравится жить. А ведь пока не любил — очень нравилась. Как это вышло?

***

Наутро приехали поездом мама молочника, папа молочника, сам молочник, Лили.

Мама и папа молочника:

– Вы извините, он у нас непутёвый.

Молочник:

– Я Джон. Хочешь, бей.

Лили:

– Он как? Он живой?

Соседки:

– Да уж получше, чем при тебе!

Мой отец, из сарая:

– Да кто там? Из Дублина?

Моя мама:

– Да вы проходите! У нас тут не прибрано, вы извините!

– Это вы извините! – мама и папа молочника.

Сразу на кухню, курлы да курлы, будто голуби:

– А если наш внук будет в Брее на выходные, он у вас поживёт? Дом-то мы продаём!

– Да конечно! Тут и воздух!

– Курлы! Вы такая любезная, Анна!

– К вашим услугам, миссис Конрой!

– А я сразу заметил, что вы человечище!

– Да что вы, мистер Конрой, я прачка!

– Нет, вы человечище!

Джон, Лили и я во дворе. Джон достаёт сигареты, мне предлагает.

– Я бросил.

– Дай мне одну, — просит Лили.

– Ты же кормишь, нельзя.

И они отдалятся, тают во времени, и остаются воспоминания, где всё так, как удобно хранителю воспоминаний.

***

Прошло восемь лет. Папа умер. Ну как, умер. Сказал:

– Ну, пока, — выпил стопочку и отчалил.

Собутыльники думали — лодочка хлипкая, далеко не уйдёт. А он не вернулся. «Нет тела — нет дела» – сказали в полиции маме. Дали справку, что умер естественной смертью.

Мама сказала: «ну ладно», справку порвала и пошла по соседкам. С одной пили чай, с другой мыли косточки первой, с третьей поссорились и помирились. Социальная жизнь называется. Хоть какая-то.

Я открыл Харбор Бар. В управе сказали:

– Холоднокровный, не пьющий. Не куришь, и поступил хорошо в своё время. Давай-ка. Деньги дадим на материалы. А дальше ты сам. Ну, потянешь?

А мне восемь лет как-то пусто. Мне хоть куда бы. Социальная жизнь мне не грозит, я слишком правильный для общества Брея, и потянуть — это шанс.

– Потяну.

***

Оказалось ремонта, если не спится — на три месяца. В день открытия шторм, никого, кто же знает, что Харбор Бар снова в деле.

Ветром надуло случайного странника.

– О! Да тут бар!

– Да. Заходите.

– А есть виски?

– Есть виски.

– О, да тут есть камин!

– Ну а как же.

– И вы тут давно?

– Только открылся.

Зашёл говорить о погоде, а вышел в слезах, потому что открылся. А жизнь взрослого — это чердак, набитый забытым и страшным, и если с фонариком влезть и расковырять — поневоле затянет.

Подружились. Чуть младше, развод, сложное детство, сейчас одинок и смиряется с этим.

– Получатся?

– Нет. Вот сегодня из Грейстауна в Брей. Шесть километров пешком и не помогает.

Чтоб ему успокоиться виски с камином не помогают и не собираются. Наш разговор разбередил и болит.

– Расскажите ещё. Пусть будет больно.

Уехал последним до Дублина. Поблагодарил. Сказал, что вернётся. Такое в глазах, что не вернётся.

***

Харбор Бар стал известным. Женщины Брея обожают его. Раньше их мужики пили в Дублине, чёрт-те где, черти с кем, а теперь всякая знает, куда заявится со сковородкой и заявить на весь бар:

– Падди, домой!

И пойдёт же. И никто не смеётся. Потому что за каждым придут. А пока не пришли — разговоры под выпивку.

Я:

– Вы про Биена слышали?

Падди:

– Да я с Биеном пил!

Стив:

– Кто не пил-то?

Все хором:

– Не я!

Я:

– Так он говорил как-то про критиков…

Хор:

– Что они как в гареме. Сами не могут, но учат, как трахаться!*

Я:

– Немножко не так, но общую суть вы схватили.

Падди:

– И что? Ты к чему?

Я:

– Те, кто учат, как жить…

Хор:

– Как те, кто не трахался!

Я:

– В общем, так.

Появляется Дженни, благоверная Падди:

– Падди, домой!

– Джен, да ладно… Давай, посидишь? У нас тут такой разговор, о литературе…

– Домой!

За всеми приходят, а за мной не придут. Я же вечный. Отбуду свой срок и вернусь на работу поправлять астроиды. Они будут дуться: «что ты нас поправляешь, сам-то кто?» И будут правы. Я ангел. Больше никто.

***

Кто-то стучался очень настойчиво. Сон отлетел, стало холодно. А какой замечательный сон. Я живой, я живу, у меня есть друзья, и один очень близкий, и он говорит:

– Я согласна, пока смерть не разлучит.

И тут стук.

– Кто там?

– Дурацкий вопрос. Открой, посмотри.

Так и сделал. Промокшая курица. Таких не бывает, но мама как-то сказала отцу: ты промокшая курица, когда он вернулся на последнем автобусе, что идёт до Дан Лири*. Шёл дождь, и он шёл от Дан Лири до Брея и вымок.

И тут такое же.

– Вы из Дан Лири?

– А как вы узнали?

– Не знаю, придумал.

– Отлично. Войду?

От камина тепло и светло. В бликах пламени женщина в нижнем белье, которое тоже промокло насквозь.

– Да снимите уже. Пусть просушится.

– Я и так уже голая! Нравится?

Возмущение или вопрос?

– Да. Красивое тело.

– Я ещё петь могу. И на гитаре играю.

Проговорили всю ночь. К рассвету сморило. В пять притащились Падди со Стивеном:

– Эй, открывай! Пять часов!

А мы в креслах, в купальных халатах, и вещи повсюду развешены. Я тоже разделся из солидарности.

– Ну? Что ты там, дрочишь? Женился бы!.. Эх, твою мать, вот это сюрприз…

– Нравится, нравится? – моя гостья сверкнула, распахнув и запахнув свой халат, и ослепила Падди и Стивена.

– Да мы это, мы выпить…

– Ну, заходите. Брайан, к тебе!

***

Уже восемь лет, как я счастлив. У меня есть друзья, Падди и Стивен, и самая близкая Лиззи. Мы никогда не бываем одни. Нас же двое. Мы не скучаем – у нас целый мир на двоих, и ещё две вселенные, её и моя. Лиззи — мой ангел-хранитель, а я просто ангел по астероидам. Жить — нравится. Жизнь — очень сложная штука, и если её ковырять — можно сломать. Я не трогал, но что-то само забарахлило у Лиззи, и она умирает.

Вот так это было. Солнце и дождь и от этого радуга над Харбор Баром. Доктор зашёл, доктор вышел и говорит:

– Она умирает.

Также радуга, солнце и дождь, Падди и Стивен направляются в бар, видно, с горки бредут, как тростинки колеблются, вечер тихий, июнь, центр лета, и в центре всего – я растерянный.

– Ей будет не больно. Просто о ней позаботься. Рецепт вот.

– Лекарства? Ей помогут лекарства?

– Тебе. Пережить.

***

Это как, пережить человека? Кто пережил человека по-настоящему, не отстранился, не сказал – «все там будем», «встретимся там» или «подумаешь, главное — это не я», тот — ангел. Что мне делать, такому?

– Смотри.

На картинке как грозная птица с мечом.

– Это архангел. Ты их видел?

– Они не такие.

– А какие?

– Увидишь.

Я вру. Это люди встречаются там. Ангелы и ангелы — нет. А я ангел.

– Смотри, вылитый ты.

Гавриил в Галилее.

– Я не такой.

– Не грусти, мы же увидимся?

***

Нет. Это цена за счастливую жизнь. Краткую, странную, неповторимую. Я готов заплатить что угодно вместо этого “нет”. Но кому?

– Удивительно, снег…

Падди и Стивен с лопатами возле могилы. Я не могу. Снег сильнее. В июне в Ирландии — чудо. Бесполезное чудо. Снежинка упала на щеку.

– Ну слава Богу! Привет!

– Ангел? Бывалый? Ты как здесь?

– Послали сказать, что пора.

– А раньше нельзя было?!

– А ты струсил? Ты струсил! Я знал! Я бывал!..

Между холмами на кладбище три человека — как на ладони. Сверху же видно всё. Сверху всё понимают. Почему Он прислал этого ангела?

– Ну, ты готов?

– Я не готов.

– Ну и отлично! Я пока погуляю, а ты там готовься.

***

— Снег… Надо же… – Падди нравилась Лиззи. Каждый раз приносил ей цветы и спрашивал:

– Как ты? Не обижают тебя?

Стивен:

– Пошли…

– А лопаты?

– Он заберёт.

Я теперь — он. Я в полосе отчуждения между морем и кладбищем, между холмами, ненужное напоминание удивительной жизни, которая кончилась.

Падди:

– Не. Как-то нехорошо… Брайан, идёшь?

– Я потом.

– Как бы не сделал чего. Брайан, пошли. Вот, лопаты возьми. Потихонечку.

***

В Харбор Баре столпотворение. Брей пришёл помянуть. Бывалый за стойкой, кричит, перекрывая галдёж:

– А кому?! Всем бесплатно!

Счастливые лица, сейчас они пьяные, в воспоминаниях, какой была Лиззи. «Было» – глагол. Производная – «Есть». Оригинал – «Да будет». Я что-то забыл, пока был на Земле. У меня что-то есть, что мешает.

– Пошли!

– А?

– Бывалый, пошли. Я готов.

***

Да, будет смерть. Здесь представляют мёртвое тело, возню с погребением, светлую память, которая омрачена вознёй с погребением, а это не так происходит.

Мы сидим на холме. Мы сообщили, что за нами пора. Но в департаменте смерти корпоратив и не до нас. Кто-то взял трубку, выкрикнул:

– Да, это он!

Все засмеялись, и связь прервалась.

Успели послушать кусок аллилуйя под звон бокалов.

– Мне не понравилось мёртвым. И эти волынки.

– О, эти волынки…

Ни разу не слышал, но поддержать разговор. На холме очень холодно. Когда мы умрём, это будет неважно.

– Ну и как ты пожил? Что-то запомнилось?

– Так… Хорошо…

– После всего? Я смотрел твои записи. Ужас…

– Наверно. Тебе же видней. Ты же бывалый…

– О да…

Про героев и гениев, про долгожителей и многодетных, про торжество эволюции, разума, духа над косной материей — всё это он. А я даже не слышал волынки.

– Ну что, полетели? – из департамента смерти, галстук набок, в нагрудном кармане список покупок, верхняя строчка – «шампанское».

– У нас там есть магазин?

– Это косплей. Мы изображаем людей. Полетели?

– Брайан, скажи до свидания людям. Люди, пока… – Бывалый схватил мою руку и помахал ей:

– Пока!..

С моря донёсся гудок. Пароход из Дан Лири до Холли Хэда. Чайка вскрикнула, подумала страшное. Со станции вышел дублинский поезд в 14.40.

– Пока.

***

И постскриптум.

Священник работает плотником. Платят немного, да и деньги ему не нужны, но возможность учиться у Бога — это такая возможность. Лиам Мак Конхогрей, мой названый отец, подружился с Бывалым и кое-чему научил. С этого времени Бывалый глядит на меня уважительно и повторяет: «ну надо же, бар Харбор бар…»

Лиззи работает вместе со мной. Мы шлём астероиды в такие места, где их никогда не бывало и им очень рады. И астероидам тоже приятно.

– Что вы творите? – нам говорят.

А нам нравится. Мы же творим.