– Давненько не виделись.

Фраза повисла. Отец посмотрел сквозь меня, перелистнул пару странниц и вздохнул. В коридоре упало.

– Люда, упало!

Из кухни, через ворчание котлет, голос матери, так знакомо, надтреснуто:

– Ну, подними!

– Вадик, упало!

Из комнаты, где я обычно лежал, упиваясь историей в книжке, выглянул я:

– Ну а че сразу я?! Пусть вон Димка!

Братишка сидел на полу в главной комнате, строил дом из коробок для обуви и делал вид, что не слышит.

– Ну кто-нибудь! Слышите?!

Кепка упала. Это я ее так неудачно повесил. На вешалке все переполнено, бати пальто, мамина шуба, моя школьная форма, брата одежда для садика, он будет зайцем.

Я был петрушкой. Всегда. И сейчас, как дурак, застыл в коридоре у входа в три комнаты. Нет меня. Я-то наделся. Нет меня.

***

В прошлом все кажется ярче. Возможно, в кино так и делают. Приукрашают. «Приукрашают». Слово же выдумал.

«Ночь исполнения желаний». Подписано – Бог. Пахнет мылом и лесом. Внутри что-то вложено. Тонкий конверт, но не поддается. Сломал маникюрные ножницы, нож, ноготь – не получилось открыть. На просвет – непонят. Поджег. Огонек погорел, погрел и погас, не оставив следа. Точно – волшебное. И так захотелось открыть. И открыл. А внутри – мелким почерком, не разборчиво, точки и запятые не там, где обычно по правилам.

«Бог же», – подумал, какие Ему эти правила.

Птичка, что помогла распечатать конверт, подмигнула – ну-ну, и упорхнула в окно, а хотелось спросить, как она видела кнопку, а я не заметил.

– Вот уже волшебство.

Прилетела, стучалась окно, говорит человеческим голосом:

– Вон же кнопка в углу.

Нажал, удивился, что птица и вдруг говорит человеческим голосом, и конверт вдруг открылся, и там мелким почерком, и запятые не там. А она улетела.

И вот – не разборчиво. Что теперь делать? Звать птицу? А как ее звать? Посмотрел на просвет.

– Ну еще раз? – у электрической лампочки голос как у директора школы. Была у нас. Катя. Корпулентная женщина, голос меццо-сопрано, как даст форте-форте – бежишь со всех ног по рекреации в класс, веря, что не заметила, кто ты.

Потому все атеисты. Тогда. Вера не помогала.

У лампочки нитка дрожит, у вольфрама терпение лопнет, и буду сидеть в темноте, но когда тебе шлют в неопалимом конверте, да с кнопочкой, как-то плевать на вольфрам.

– Ну? Еще раз?

А это другой интонацией. Оглянулся. Луна. Ночь же. К окну, на луну, на просвет.

Все понятно. За тридевять, ладно, кого я пытаюсь тут впечатлить, до геоточки в любом приложении, там перекресток дорог, столб со знаком – ограничение скорости 160 и скамейка. Сидеть, ждать сигнала.

***

Пошел. Ну а кто не пошел бы?

До геоточки – прилично, по шпалам, кустами, в канаву залез, еле вылез, забрался на холм, оглянулся – а город то канул, и не жалко, вперед посмотрел – темнота, только волны рельефа, то ли горы, то ли вода поднялась как цунами и сметет меня. Или кажется.

Кажется. Перекрестился. И что-то испортилось. Не настроение, оно-то как раз боевое, бежит впереди, подгоняет:

– Быстрей! Приключения! Ну же!

Другое… Была же струна, что звала и звенела, и очень хотелось за ней, а теперь – только мое настроение. А оно как собака, куда позовешь, там и ладно ему.

***

Тем не менее, долго ли коротко, что я, один километр, триста метров с холма и добрался до геолокации. Точно, дороги и знак. Непонятно зачем. Сто шестьдесят на таких – это лесть. На скамейке лежат сигареты и спички. Вот только же бросил. Курил, ожидая, что дальше. Ни звезд, ни луны, по дорогам, насколько способны глаза, тоже нет ничего. Время тяжкое. Липкое. Ждешь его, ждешь, а оно не торопится, смотрит с прищуром и усмехается.

– Время?

Достал телефон, машинально сказал – «Половина», и кто-то сел рядом.

Тяжелый. Скамейка прогнулась и вздрогнула.

– Ночь-то, а?

Не до разговоров. Его ли я ждал? Или это ее?

– Неразговорчивый. Ладно.

Листок. Еще один.

– Ладно, – у собеседника зуд.

Не сидится ему на скамейке. Понятно, я-то ему ничего не сказал, кроме времени, и эта неловкость.

Правда бывает написана редко. Авторы даже не врут, просто выходит само, увлекаешься, и вот уже где ты и с кем – непонятно читателю, ну а автору нет уже дела. Он где-то.

– Вот, прочтите.

Ну, ладно. Что тут написано?.. Хорошо хоть разборчиво… Так…

***

Вот так просто? Я бы придумал бутылочку с зельем и заклинания, шляпку гриба или магический круг, а тут надо за знак, на обочину.

– Все?

– А ты бы придумал…

– Я знаю!

***

– 160!

У спидометра кончились числа, деления дальше 160 скрывались за край циферблата, и все это в воздухе. Странно.

– Какой ты. Тебе чудеса, а ты удивляешься недоработкам. Ну да. Спидометр же пиксельный, рендеры не успевают, куда уж салон и другие приборы.

– А кто говорит?

– А тебе это важно?

– Не знаю.

– Не знаешь ты вот что – это не скорость в твоем понимании.

– А в чьем понимании?

– Не перебивай. Это скорость…

– Так скорость?

– Да помолчи же! Течения времени. Вот! Испортил момент!

– Скорость течения времени? И измеряется?..

Голос обидчивый. Лампочка вредная. Уж… И куда заведет это все?

– Измеряется?.. Хм… Не подумал. Пусть будет… Во днях! Днях в минуту!

– И куда мы?

– Назад. И не мы.

***

У машины к исходу маршрута почти проявились салон и капот и какая-то ручка.

Дернул и встали. Растаяли ночь, цунами ли горы, машина, остался один в коридоре квартиры до боли знакомой. Боль от стыда.

***

– Ну приветик. Давненько не виделись.

Если боишься или стыдишься – наглей. Нападение – лучшая форма позора. Даже если не выживешь, будешь героем со стороны. Это так важно. Героем. Со стороны. Только не наблюдателем.

Мама готовит на кухне очередное невкусное, братец играет с коробками, тот еще вырастет интровертище, батя читает очередную фантастику, я…

Меня нет.

Не похожее, очень спортивное нечто, читает журнал, жмет эспандер, решает пойти ли ему на свидание, которое вот же назначено в записке в косую линейку, почерком Леночки К, которую я обожал, а он думает!

– Вадик! Ну, пойди посмотри, что там упало!

– Ну ладно…

Прошел сквозь меня, не заметил.

И верно, здоровый. Плечи моих пятьдесят уже его, каждый мускул отточен, такие живут очень долго и хорошо, потому что без вредных привычек всегда очень долго и хорошо. Но зачем?

***

Через час я проснусь и пойду на работу. Последнее время из офиса. Хоть и не надо, но надо. От дома, дивана, жены стало тошно. Потом станет тошно от офиса.

– Ничего не упало! Мам, я пойду?

– Опять к своей Леночке?

– Мам! Сколько раз говорить – она мне не Леночка!

– Ладно, не Леночка. Но опять?

– Но опять.

У отца сквозь очки – тень сомнения. Что ж, он не скажет. Он же молчит. И молчит, и молчит, 59 лет и семь месяцев. Умер, молчал. Брат сказал. Спал в соседней, услышал, – был храп и не стал. Просто умер во сне. Брат сказал. Брат же много не скажет.

– Привет! Помахал. Брат смотрел через дырку в коробке, и мне показалось, что он видит меня. Показалось.

– А Вадик взял деньги!

– Ну ябеда!

– Вадик! Можно же просто спросить! На пятерочку.

Пятерка! В восьмидесятых, в начале, это же состояние. Можно… Да, в принципе, что можно в городе, где кроме карьера и нет ничего?

– В ресторане скажи, что я завтра зайду. И не надо вчерашнего.

– Мама! Сама позвони!

– Нет, ты скажи. Ты же идешь…

В ресторан? Это точно Никифоровы, 82 и Асбест?

***

– Приблизительно.

А, это голос за кадром реальности. По существу – ничего, видимо, просто хочет участвовать.

– Хочешь?

Молчит. А кухне горит, и котлеты летят в мусоропровод, которого не было в городе в 1982, но тем не менее.

– Миша! Я все испортила!

– И?

– И одевайся!

– Опять…

Все поменялось, но отец не меняется. Так же не хочет идти никуда, так же предпочитает роман Пастернака какому-то пати, где танцы и музыка громко.

– Пошли? Оденешь костюм?

– Наденешь…

– Ты мой книгочей…

Пастернака? Пати с музыкой?

Батя вернулся из маминой комнаты в смокинге. Не померилось. Лацканы в пепле.

– Ну Миша! Там танцы!

– А вдруг джентльмены…

– Опять соберутся в курительной комнате… Знаю, что это традиция, но… Вредно же! Миша!

– Пошли или нет?

– Все, идем! Ты такой у меня!

«У меня?» Сколько помню, родители спали раздельно, едва говорили друг с другом, в гости – раз год, к дедушке Саше, родне по отцу, в доме с часами и стопкой журналов, дегустировать выпивку дедушки Саши, которому не с кем и незачем пить. А тут Миша. Мужик.

– Ну, давай? На смородине?

– Я же не пью.

– Ну чуть-чуть.

– Мне не нравится.

– Стопочку?

После на год воспоминаний. А тут.

***

А в Асбесте невидимым плохо. Народу толпа, все проходят насквозь, а это весьма неприятно.

– Привет!

– Как дела?!

– Вы на танцы?

– Мы тоже идем!

– Из Свердловска приехали, слышали?

– Что из Свердловска! Из Ленинграда бывали!

– Ну это же раз.

– Но из Ленинграда!

Ансамбль Уралочка. Может, не зря я тащился невидимым по Ленинградской Победы до ресторана. Афиша на тумбе, возле нее курят какие-то парни:

– О, Миша. Привет!

– При жене…

– Люда, здравствуете!

– Еремеевна, так-то.

– Еремеевна, шла бы ты в зал?

– Я буду ждать у гардероба? Как раньше?

В глазах у родителей что-то такое, что я отвернулся. Родители.

– Жж! – мотоцикл развернулся на скорости, въехал в меня колесом, лихо встал, лихо спрыгнула девушка,

– Ленка?

Ее не узнать, метр семьдесят, волосы вьются, очки как у Бонда, шлем заграничный, костюм. Не смотреть на фигуру. Тогда не смотрел и сейчас нечего.

– Эй! Где Никифоров?

– Вот, – парни ткнули в отца.

– Да не этот!

– Елена…

– Димитрий Михалыч…

– Наоборот.

– Извините,

– Миша! Димитрич! Вот ты где!

– Дядя… Пойду. Вы, Елена, пожалуйста, будьте приличней. Мой сын…

Это я? Это я, его сын?

Из-за угла, из Уральской, вышел крепыш в элегантном костюме, с бутылкой шампанского.

– Вадик!

– А что? У нее день рождения!

– Эта мода у молодежи, в третьем лице, – сказал какая-то бабка, которая шла в магазин на Уральской, специально, наверное, чтобы это заметить.

– Манеры. Вадим. Елена, твоя, как бы сказать…

– Да все нормально, Димитрий Михалыч…

– Наоборот.

– Извините. Он просто стесняется вас.

– Интересно стесняется.

– Миша! Я тут устала у гардероба!

– Иду. Елена. Вадим! – погрозил кулаком.

***

Парень с бутылкой шампанского совсем на меня не похожий, сел позади Леночки К, совсем на себя непохожей, и они дали газу. Уральская долго и с удовольствием грохотала им вслед.

– Укатили. Везет ему.

– Ну.

Парни тушили окурки, смотрелись в карманные зеркальца, поправляли прически, один даже брызнулся одеколоном, и пошли в ресторан.

***

В ресторане. Танцпол. Я и не знал, что он есть. Я и небыл ни разу. Звучит типа Браво. Но наоборот. С микрофоном – плюгавый мужчина с удивительным голосом. С гитарами, на барабанах, на клавишах – девушки. Понятно, зачем парни так подготовились. А еще мини-юбки, улыбки, глаза. Свердловчанки безжалостны. Парни в восторге, что было, когда приезжали из Ленинграда?

Батя в паре с маман. Иначе и не назовешь. Шестидесятые рвутся наружу из портальных колонок, из танца и воздуха.

– Эй! Потанцевал – дай другому!

Конечно! Хоть это осталось по-прежнему. Драка. Какие-то не поделили, чья очередь с барышней, барышня вовсе не рада объективизации, хлопнула сумочкой не по тому, драка вспыхнула, музыка сделалась громче, кто-то встал у двери, чтобы милиция не помешала, милиция встала снаружи, прилипла к стеклу и хотела вовнутрь. Но работа.

Закончилось. Бате порвали рубаху, прическа у матери в хлам, черемшанские биты, но не признали за поражение, рефери – трое сержантов забрали отца и двух черемшанских пешком в отделение. Мать отвезли в милицейской машине домой, свердловчанки уютно устроились у парней на коленях, вокалист взял гитару и пел хриплым голосом из Окуджавы.

Устал. Восхищен. Хоть и призрак, но все-таки. Я-то боялся разочароваться, соскучится в прошлом, а тут.

***

– Ничего…

– А чего тогда?

– Лена…

– Давай?

– Лена, нет.

– Недотрога!

Случайно. Если ты призрак, срезаешь углы, то случайно становишься третьим.

– Простите.

Меня не заметили. Что и понятно. Я бледная тень великолепного мира, что был и девался куда-то в смартфоны, веб-сайты или резервные копии.

Черт.

Я же из двадцать первого. Я архитектор. У меня в понедельник – проект. А еще за окном – серый май, пыльный Питер, давление скачет, и надо закончить роман, начатый там, где я был счастлив. Тогда…

– Ну, поедем?

– Только давай договоримся…

– Вадик! Мне надоело тебя так уламывать.

– Ладно.

***

– Пошли? – этот голос не принадлежал никому. Он сам по себе. Есть силы бесплотные. Есть и слабости. Голос.

– Пойдем. Что еще мне покажешь?

– А все. Путешествие кончилось.

– И какой в этом смысл?

– Никакого. Хочешь – вернешься к серому у Питеру, к за 50, архитекторству.

Так и сказал – архитекторству.

– А хочешь?..

– Останься. Кислицына станет хорошей женой. Вы переедете в Дублин. Родители будут летать, но на эмиграцию не согласятся. Отец доживет до войны с Украиной.

– Война все же будет?

– Ну я же не Бог… А мать станет мэром Асбеста.

– Да ну?

– В наказание городу. Я пошутил. Оставайся?

– А брат?

– Да нормально все с ним. Оставайся?

– А я?

– Будешь в форме. Сейчас тебе сколько?

– За пятьдесят. Будто не знаешь.

– Я же бесплотная слабость. Откуда? Но ты будешь в форме. Походы. Друзья, литературный бомонд, премия Букера.

– Эка тебя занесло.

– Ты не веришь? Смотри. Там, в кармане.

Бумажка. Английский. Знакомые росписи. Дойл, королева Британии.

– Что это?

– Премия Букера. Сертификат. Миллион. Ты пожертвовал. Вы небогаты. За деньги у нас другой департамент. Но в остальном… Оставайся? – так жалобно. Слабость.

Я вспомнил, как батя читал в тишине, потому что у матери встреча с друзьями, как брат раскачался и ответил обидчикам в школе, как я безнадежно влюбился в Кислицыну, и она это знала и даже жалела меня, как трое детей от трех матерей соединяли несоединимое, как я пропил свою молодость и не жалею об этом.

– Пошли.

– Оставаться?

– Обратно.

Асбест догорал. То ли пленку заело и лампа сожгла кадр в проекторе, то ли закат. Как же красиво. Одна из Уралочки пьяно качнулась, коснулась меня, удивилась:

– Никифоров? Ты?

– Перепутали.

– Ладно. Есть огоньку?

Парни ждали на перекрестке. Им же не видно меня. Мотоцикл проехал. Сегодня случится не мой первый раз.

Мой – последний.

– Пошли.

Ни фанфар, ни сияния. Кухня обычной однушки, за окнами май, которому стыдно за похолодание, пасха случилась, а радости мало, но знаете…

Пусть было так. Я это прожил. Спасибо.

***

Предполагается бодрый постскриптум, где Бог отвечает – пожалуйста, и расставляет все правильно в жизни, но это не фэнтези. Без постскриптумов.