Искажение

Подразумевается, что главный герой где-то живет. У него подразумевается предыстория, социальные связи, какая-то драма, что послужила началом истории. Подразумевается.

***

Он шел по улице и заглядывал в окна. Где-то хозяйка помыла стекло, где-то плотные шторы, где-то газетой заклеено. Он наступал в каждую лужу. Там же небо. Он шел на трамвай, улыбался, курил и немного жалел, что из-за табака портится запах весны. Он не осознавал, что он главный герой, и у него есть антагонист, социальные связи, своя предыстория, имя.

***

Она встала рано, но ванне уснула. Вода убаюкала. Фен уронила. Просунулась. Без малого восемь часов, а она неодета и не причесана. Быстро, нервно помада, штрихи по бровям, хвостик в резинку, свитшот, джинсы, вон.

Сумку забыла! Растяпа! Вернулась, схватила, бежала, из сумки летели на землю ключи, телефон, карандашик помады, таблетки от головы, проездной. Она — антагонист. Она не подозревает об этом. Как и, что в сумке дыра.

***

Проездной подбирает случайный прохожий. Позже находит ее телефон. Смотри фото заставки. Красивая. Находит ключи, кладет с телефоном в карман, садится в автобус, дает проездной, кондуктор его проверяет, кивает — садитесь, и случайный прохожий превращается в пассажира автобуса.

У пассажира автобуса в кармане звонит телефон. Мелодия по умолчанию, все пассажиры в автобусе думают, что это у них звонит телефон и проверяют карманы. А пассажир, у которого точно звонит телефон, не понимает, что это звонит у него. Он — та сила, которая вечно стремится куда-то, но никуда не попадает. Он тормоз.

***

Водитель автобуса, грузный мужчина со сложным характером, спит за рулем. До рассвета ругался с женой и вышел на смену неподготовленный. Хорошо, что не проверяли на выезде. Врач заболел. Оксюморон. Слово такое. Слышал в подъезде, за пять минут до того, как поругался с женой.

Через дорогу перебегает мальчишка. Школьный рюкзак, сменка в сумке, растерянный взгляд. Ощущение, что он потерялся. Водитель уводит автобус от столкновения, и автобус врезается в столб. Человек, что поднял телефон, падет на пол. Телефон продолжает звонить. Водитель автобуса спит на баранке. Он так устал от всего.

***

Человек предполагает проснуться в 12 часов, плотно позавтракать, выйти за кофе и случайно покинуть страну. Настроение — что-нибудь сделать. Весна. В лужах небо. Темные окна домов мрачно глядят в полотно понедельника. Человек проверяет себя и смотрит на окна. Нестрашно, не хочется в прошлое.

– Ладно.

14 лет, 8 месяцев, 11 дней он садился в автобус до центра, садился в метро, ехал до мрачной окраины, шел по обочине, показывал пропуск, входил в кабинет, переодевался в рабочую форму и становился врачом. Для чего?

– Ладно, ладно…

У человека нет кризиса среднего возраста, переосмысления жизни, или внутренней драмы. Он просто прошелся по лужам, по небу, под дулами окон и передумал так жить. А как жить — не придумал.

Туда — на автобус до центра. Сюда — на трамвай, на вокзал, где поезда обещают и врут. Достаточно просто учуять, как пахнет в плацкартном вагоне.

Куда?

План на трамвай разрывается в клочья и с сигаретой летит в небо, в лужу. Весна усмехается. Солнце глядит в дырку туч. На земле все растаяло, грязно и лужи.

Куда?

***

Тротуар вел к воде. У нее ощущение, что на бегу раздевается. Мысль такая: а можно ли в нижнем белье? Тормозит. Но коварная лужа скрывает подтаявший лед. И вот она в луже. Вода успокоилась. Фантик конфеты плывет от дыры в облаках к ее сумке, в которой дыра. В сумке много воды, но нет телефона, ключей, проездного, помады. Жалко помаду. Хорошая память о человеке, что ее подарил.

***

Из автобуса слышатся крики:

– Дрова бы возил! Права насосал! Понаехали!

Двери открыты, но никто не выходит. Человек, что нашел телефон, берет телефон, отвечает — алле, и покидает автобус. Приезжает полиция и с человек с телефоном предпочитает исчезнуть.

***

Автобус до центра будет через пятнадцать минут. На остановке табло, расписание, точное время. Для понедельника — пусто. Трамвай на вокзал будет минут через пять. Для него расписания нет, но он чувствует. Уже рельсы гудят, провода напрягаются и в переулке грохочет. Там перекресток нерегулируемый, и пешеходы, и автомобили не пускают трамвай. Он терпеливо стоит. Он трамвай, у которого рельсы проложены так. Он полезен, надежен, он подает на фотографии старого города, по которому будут вздыхать лет через 20.

– Не знаете, скоро трамвай?

Видно, приезжая. Здесь такое не носят.

– Откуда вы?

– Сложно сказать.

– А куда?

Он осмелился. Он же проспал на работу. Герой.

– Тоже сложный вопрос.

– Не уверены в будущем?

– Нет, — и какая-то радость в глазах.

Позавидовал. Сколок бесстрашия нужно, чтобы вот так.

Возникает трамвай. Грустный желтый тяжеловоз. В повороте скрипт, сыплет исками.

– Вон он.

– Спасибо. Пока.

– Подождите! Трамвай же…

– Я вижу, пока.

Трамвай преодолел поворот на три с минусом и пытался исправиться. Здесь по прямой два квартала до остановки. Трамвай разгонялся. И так стало страшно.

– Возьмите меня!

– Это просьба?

– Пожалуйста!

– Ну… побежали…

По лужам, которые небо, под дулами окон, через кишку переулка, что переварила 14 лет, 8 месяцев и 11 дней его жизни. И дальше.

– Просто не будет. Тебя как зовут?

«Вадик, Вася…»

– Забыл.

– Будешь Вадик. Давай вот сюда.

***

Переулок закончился светом и летом. Ленивое солнце склонялось к обеду в одном ресторанчике, пляжные люди пили ситро на скамейке, ехал трамвай довоенных времен, и на подножке сидел черный кот.

– Это что?

– Аберрации. Не обращай.

Только как не обращать? Азазелло дерется с прохожим, Фагот бьет стекло в киоске ситро, Воланд глумится над афишею цирка, Маргарита идет и у нее выражение взгляда, как у самоубийцы.

– Постойте! Там мастер!

– Не обращай!

Поздно, поздно, как дурачок подбежал и уставился. Воланд оставил афишу и пренебрежительно плюнул под ноги:

– Чем-то обязан?

Фагот подошел:

– Че такое? Мешает?

Азазелло бил прохожего, а тот повторял как молитву:

– Помогите! Росгвардия!

И Азазелло от этого злился.

– Росгвардия? Как это?..

– Я же сказала тебе — аберрация! Всё, дальше, дальше…

***

Смеркалось. В кустах целовались. В полях плакал филин — ух-ху. Захотелось за ним. У костра — невероятная девушка.

– Нет, — прозвучало.

Кольцо полетело в костер.

– Ты чего? Вернул бы. Немалые деньги…

А он бы вернул себе прошлую осень, когда он увидел ее первый раз.

Литургия кончалась. Святая святым. Апофеоз. Сельский староста встал, перекрестился, запел Отче наш. Подтянулись урядник, учитель, богатый казак, пан Бубырь, его панна и панночка. Боже, что же за панночка? Так захотелось узнать, что какое лицо у этого голоса. И вот тогда надо было перекреститься и выйти, чтобы нечистая сила не возобладала.

– Грустишь? Не грусти. Что тебе с ведьмой? У меня есть сестра, тоже красивая, только нормальная. Ну?

А в глазах такая тоска, что бывает, когда не умеешь любить, хоть и хочешь. Котлы, сковородки, какую же чушь нарисовал местный кузнец на стенке в притворе. Вот — мучения.

***

– А если попробую?..

– Вот ты! Пошли!

– Это кто?

– Это… Неважно. Пошли!

– Как неважно? Красивая женщина. Можешь ее полюбить.

– Ну? Пошли! Я же тебе говорила…

***

Зима в Антарктиде. Самое теплое время — февраль. До последней стоянки — четыре часа, до плюса — два, лыжа сломалась, собаки скулят — не потянем. Лежит на санях мистер Скотт, виновник всего.

– Ну, обратно?

– Ни в коем. Иди. Вот…

Вот компас мистера Скотта, британский флажок, сигареты и спички. На снегоступах по мокрому снегу до полюса вечность. Еще мистер Скотт позади и собаки. Как они там?

Добежать, ткнуть флажок где-нибудь в камни, проверить на компасе — крутится стрелка, не знает куда ей, и закурить. Вот ради чего. Чтобы потом в Донеголе сказать:

– Вы проспорили. Я покурил там.

***

– На полюсе? Ты серьёзно? Ты теперь Крид?

Незнакомая женщина. Одета легко. Рыжие волосы.

– Эйрин?

Перекрестился. Не помогло. Значит, она. Черти боятся креста.

– Ты меня помнишь еще?

– Как не помнить. Ирландия в сердце.

– Господи!

Полюс не выглядел как-то особенно. Кучка камней, чей-то флаг и окурок.

– Ну вот, не успели.

– Теперь ты доволен?

– Может и к лучшему, что мистер Скотт…

– Господи, Вадик! Опомнись! Аберрация! Эй!

***

Поезд стоит 18 минут. До окраины города – 10. Сержант приказал: не отлучаться. Друзья прикрывают. Бежать огородами, чтобы патруль не заметил. Бежать, подбирая слова. На огородах — немного.

– И вот…

Сумбурно и сбивчиво. Кэтлин стоит, потирая скулу. Как будто ей дали пощечину.

– Ну? Что ты скажешь?

– Не знаю…

В темноте коридора у неё за спиной ее брат и еще пара личностей собирают оружие в сумки. Пистолеты, гранаты, серьезные парни.

– Не слушай его. Он продался Британии.

– Он не продался! Он копит на свадьбу!

– Ага… – коробки патронов и кухонный нож.

– Топор захвати…

– Тебя не спросили. Вали в свою армию.

– Джим! Ну пожалуйста!

– Что?! Что я должен благословить вас?!

– Не обязательно. Просто скажи, что согласен…

– Подумаю…

– Джим…

– Для тебя — мистер Мак Картур.

– Мистер Мак Картур…

– Увидимся в Дублине. Ты же туда. Там и скажу.

На стене календарь за 16 год, там подчеркнута пасха и день понедельника после. Сегодня 24. Завтра во вторник, 25, их батальон занимает позицию в Дублине возле почтамта. Что-то там будет.

– Пожалуйста, Кэтлин…

***

– Так, стоп! Не целовать ее! Ни при каких обстоятельствах!

– Что?! Что ты лезешь?!

– Ты же останешься здесь, идиот!

– Да! И останусь!

– Ты же не знаешь, что дальше…

***

А дальше запад до самой Японии тихо. Так говорит капитан, которому веришь, поскольку кому еще верить. На судне четырнадцать трупов, дыра вместо люка кают-компании, сломаны фок и грот-мачта.

– Нормально. Тут вот течения, там подхватишь пассат… Доплывет…

А на карте красные пятна между пятой и 26 параллелью. След капитана.

– Воды…

– Может, рому?

– Врач запретил. А хотя. Чего уж теперь.

Наливал до краев в красивые чашечки с гербом Британии, пил, не чокаясь, ром пролетал, не оставляя следа. Капитан умирал. Впереди много дел. Хоронить по морскому обычаю, заделать дыру в кают-компании, восстановить такелаж, как получится.

Как-нибудь точно получится. Может, к Японии даже тряпки истлеют на последнем скелете Санта Марии, но останется рукопись. Пролежит сколько-то лет в магазине заморских диковин портовом районе. Потом ее купит коллекционер и прочитает, как Санта Мария ушла от погони тех британских охотников, но потеряла команду в бою. Можно еще написать, как он жил, до того как попал на Санту Марию.

***

– И как же ты жил? Полчаса на автобусе, на метро до окраины, и потом по обочине до проходной? четырнадцать лет, восемь месяцев и одинадцать дней? Так напишешь?!

– Опять ты! А где же тогда наша цель?

– Ах вот что ты ищешь? Пожалуйста, на!

***

У старых подъездов особая аура, что ли. В дома заселялись еще молодыми, женились, рожали детей, верили в светлое, верили, что на луне скоро будут сады, встречали Гагарина, как первопроходца вселенной. И вот. Пролетели года. Светлое не получилось. На нищую пенсию и на любви готовили суп из суррогатов продуктов, кормили детей, после внуков, после бездомных котят, умирали и их выносили.

А в этом подъезде вполне ничего. Пахнет духами, на третьем за дверью играет Рахманинов, между четвертым и пятым — удобное кресло, окно, банка с окурками, ива в стаканчике. Вербное. Точно. Уже скоро май.

В дверь вышла кошка.

– Привет…

Зашипела.

– Давай, заходи. Извините. Да где же ключи! Кошка, давай, заходи!

У хозяйки взъерошенный вид.

– Проспала. Извините. Да где же ключи!

Из сумочки выпало.

– Вот! Ну пожалуйста, Сима! Я уже опоздала!

Зашла, посмотрев напоследок презрительно.

– Кошки… А вы? К Дмитрию Палычу?

– Да.

«Почему он соврал?»

– Не открывает?

– Ну… да.

– Наверно, ругался с женой. Квартира над нами, все слышно.

«Над нами…»

– Мы с кошкой. А вы?

– Не представился.

«Вася? Вадик?..»

– Вадим!

«Почему он соврал?»

– Вы его ученик? Димитрий Палыча?

Кошка Сима смотрела с порога, как хозяйка спешит.

– У… ученик.

– Он хороший водитель. Он не только автобусы, но и мотоциклы, грузовики…

На пятой, за дверью квартиры Димитрия Палыча, что-то разбилось, и зарыдал женский голос.

– Наверно, не помирились еще. Я вам не советую…

– Да, пойдемте.

«Куда он пойдет? Он даже не знает, в каком сейчас городе…»

– Вам на автобус? А до метро здесь…

– Какое-то ближе?

– Наверно, Лесная. Вот знаете раньше…

Тем временем вышли, пересекли тихий двор, симпатичную улицу, попали на шумный проспект, где всегда много машин. Как-то легко перекрикивать автомобили, нести, что попало, смеяться над пустяками, не замечать, что зима оставила лужи и грязь, что угрюмые люди в темных одеждах спешат на работу, что плачет ребенок в коляске, что пробка длиною в квартал.

– Я была в Барселоне. А вы?

– Проплывали. Мы больше в Тихом, но раз обогнули мыс Горн и попали в Атлантику. А там до Средиземного — тьфу!

Он так плюнул, что луч, может, единственный на весеннюю облачность, точно попал на слюну. Засветилась. И вспомнилось, как капитан так вот плюнул под ноги кабальеро Веласкесу, главной сволочи их городка.

– Хорошо, — сказал кабальеро Веласкес:

– Тогда позовем англичан.

Будто знал, что капитан так ответит. Снял треуголку, махнул, и тотчас от соседнего пирса ударили пушки. Стопушечный. Где с ним сражаться. Хорошо, что как раз дуло с берега. Рубили швартовы, подняли косые на кливере, как-то отчалили, подняли грот и из бухты. Кабальеро Веласкес за сценой прыгнул в воду и, видимо, выжил. Стопушечный — медленный. Им повезло отойти. Но в океане на выходе бухты стояли еще три поменьше. Узкие, легкие, пушек на двадцать, но быстрые. Взяли в коробочку и от бортов. Уцелел капитан и еще один. Он?

– Так вы моряк? А я думала…

– Был.

– Я бы не бросила. Море…

Вода. Сколько видно — вода. Издевательство. В бочках — на дне и там дохлые крысы, дождь был на прошлой неделе, кроме галлона ямайского рома, что оказался у капитана в заначке — больше ни капли без соли. Поклялся вернуться домой и освоить профессию максимально подальше от соленой воды.

– А бы почему? Что вам мешает начать?

– Ну вы знаете, кошка. Работа… Главное — кошка. Характер ужасный. С ней…

– Парня не заведешь? Я пошутил!

– Угадали. Не заведешь. А у вас?

Кошки не было. Кэтлин хотела для тренировки, перед тем как детей заведут, чтоб научиться заботиться, но не успели. Ничего не успели. Призвали его, Кэтлин поехала следом за братом, и в светлый четверг, на мосту Маунт бридж брат Кэтлин убил его выстрелом в голову с расстояния в пару кварталов. Хороший стрелок.

– Погодите… Какой сейчас год?

– Тот же самый, что и вчера.

– Так, понятно. Страна?

– Та же самая.

– Май? Март?

– Апрель уже. Видите, вербы.

У неё восхищение. Даже испарина. Так увлекает возможность хоть на секунду попасть во мир, где он проводник. Видимо, папа сказок не дочитал.

***

– Ну давай, расскажи ей.

– Вы кто? Это ваша жена? Извините, так глупо…

– Давай, расскажи.

И потом в Антарктиде, в пяти километрах от полюса рядам со Стетсоном будет кроме его — её труп. Пусть в обнимку, пусть последним дыханием согревали руки друг другу, но труп. И потом их корабль унесет к Антарктиде, не открытой еще, и умирая от жажды, они прыгнут в воду, стараясь доплыть к чудо–льдине, которую тоже еще не назвали. Санта Мария помашет обрывками паруса и уйдет открывать седьмой материк, а их не найдут. А потом, в коммунальной квартире у них будет комната с мутным окном в никуда, и за стенкой соседи, которые бьют по любви и бранятся из жалости, будет кусочек на подоконнике кухни, где стоит их кастрюля и керосинка, и чахлый цветок без названия.

В этот цветок он потушит окурок и выйдет, пока она спит в ночь Москвы, пряча лицо от прохожих, сбежит по Садовому к югу, где другая, в отдельной квартире и пока молода. Будет писать популярные пьесы, роман, где все будет как в той коммунальной квартире, будет мечтать о пистолете к виску, о всепрощении. Но не получится ни того ни другого. Умрет состоявшимся. Протагонист. Узник системы. Куча рассказов, роман. Новая, третья жена опубликует роман, и несчастная девушка будет читать кошке Симе про то, как бывает, когда ты бежишь от себя.

– Не понимаю, о чем ты? Ты такая ревнивая!

***

Утро пыталось будить, тормошило будильником. Стучала капель по подоконнику, март потрясал воображение удивительной серостью, лужи смотрели на небо как пожилые кокетки, а небо летело куда-то, не обращая внимания на. Да и на что тут смотреть.

Полдень. Ударила пушка. Проснулся. Остатками сна обслюнявил подушку. Подумал, как здорово, что это сон, и постарался забыть.

***

– Что-то случилось?

Она донесла до подъезда мир, который построила из нелепой фантазии, что можно найти человека вот так. Диоген, днем, с фонарем, а она…

– Дура, дура… –

Осколки фантазии таяли, утекали сквозь пальцы. Сосед Дмитрий Палыч сунул платок:

– Не реви. Все козлы кроме нас.

Из-за нас стало горше.

– Ну вот… И помаду размазала.

– Как я теперь… На работу пойду…

– Погоди! Погоди!

Дмитрий Палыч не выносил женских слез. Это знала жена. И теперь вот соседка.

Жены дома не было.

– Где же помада. А, вот!

По подъезду носились. Кошка Сима прислушалась.

– Вот! Не реви.

– Цвет не мой…

– Ничего. Ничего. Переживешь это день, завтра будет получше.

Коллеги сказали, что ей идет. День пролетел за заботами. Уехала поздно. В автобусе слушала музыку. В зеркало заднего вида смотрел Дмитрий Палыч. Помахала.

***

Жена ничего сказала. Положила на кухонный стол пустой колпачок от помады, и заплакала. Ночь предвещала бессонницу.

***

Утро — прекрасное. Позвонил и сказал, что заболел. Не торопясь одевался, насвистывал, даже побрился. А что? В кои-то веки весна.

***

Проспала. Опят проспала! До часу ревела, до трех понимала, что зря, до четырех — смысл жизни по расписанию, в пять милосердная слабость нахлынула и смыла в сон. И такой он дурацкий! Что это — не жизнь. И всё врут, что всё кончится. Жизнь — где-то рядом. Глядит с удивлением, как человек не живет, и не понимает — зачем. Будто сам человек понимает.

***

Весна. Мельком в окно на серую улицу, лужи и двух воробьев, что орут как будильник. Но их не выключить.

– Наташа, — подумала улица, глядя на сонную рожу, мешки под глазами, и грязные волосы.

Дальше сумбурно, как будто это ее первый раз, но он даже не сотый. Поиск не мятого, завтрак, и душ. Вода убаюкала. Фен уронила. Проснулась. Без малого восемь часов, а она неодета и не причесана. Быстро, нервно помада, штрихи по бровям, хвостик в резинку, свитшот, джинсы, вон. Сумку забыла! Растяпа! Вернулась. Схватила, бежала, из сумки летели на землю ключи, телефон, карандашик помады, таблетки от головы, проездной. Автобус ушел. Не успела. На остановке стоит человек, счастливый, свободный. Что она делает здесь? На вокзал и уехать. Неважно куда.

– Скажите, а скоро трамвай?

– Откуда вы?

– Сложно сказать.

– А куда?

– Тоже сложный вопрос.

– Не уверены в будущем?

– Нет, — и какая-то радость в глазах.

Позавидовал.

Сколок бесстрашия нужно, чтобы вот так.

Возникает трамвай. Грустный желтый тяжеловоз. В повороте скрипит, сыплет искрами.