– Заказ-то не сложный. Давай?

Зря я пришел на работу. Мог бы сказаться больным. Сменщик бы сделал заказ. Но раз уж пришел.

– Ну давай…

– Вот спасибо! Бумаги на полке! Пока!

Тоже, сменщик. Надумал жениться. Будто не знает, чем это кончится. Эх. Ну что там? Бумаги не по порядку. Такой молодой и такой бестолковый. Пока разобрал — рассвело. Значит, по адресу…

***

– Здрасте. Это Ферроу 13?

– Это 12. Вы к Свенсонам?

– Да…

– Они переехали.

– Странно.

– Они говорили, что у них по ошибке заказ. Мол, поссорились, и. Ну вы знаете, как это бывает.

– Не знаю.

***

Один. Это хорошее слово. Бывает, расстроишься, хочешь свалить на кого-нибудь, а не выходит. Один. Сразу легче. Один и никто не виноват. Никто не укажет, что ты сделал не так, никому не укажешь, что он виноват. Сам, все сам. Не завидуешь. Сколько их смертных, счастливых на первых порах, после приходят и ноют:

– А я вот расстался. А я потерял, Я болею.

Я, я. Местоимение глупое. Когда ты один, нету я, ты, они. По привычке себя называешь местоимением. Ты же родился и до шести были папа и мама, и ты. Учили:

– Скажи, я покакал. Я кушать хочу.

А потом выбираешь бессмертие и никаких ты, я, покакал, покушал. Один. Великолепное состояние.

***

– По ошибке? Ну ладно.

Закрытая дверь и, кажется, полночь. Забавный дефект у бессмертия. Времени нет, и приходится как-то существовать в их этих сутках. Но иногда забываешь – и вот.

– Ну вот. И – нормально. Пойду, выпью чаю. Или посплю. Или в контору.

В конторе работают два человека. Так их называют, чтобы не пугать. Два — для отказоустойчивости. Главный сказал. По телефону, как и положено главным. Тоже бессмертный наверно. А может, меняют их.

Ладно, порядок. Когда ты бессмертный, сначала все кажется прахом. Какие бумажки, какие дома, быт, одежда, ты же вечный, все тлен. Столько потрачено лет, чтоб научиться. Говорят, что другие творят — что лучше не знать. Зачем? Провалялся в постели, всего-то, казалось — поспал, а проснулся — родителей нет, мода другая, и, кажется, даже правительство. Надо же.

Вышел на улицу. Автомобили другие, воздух стал чище, цены упали. Зачем? Все стираются, делают лучше, а потом все равно.

Так. Работа. Бумаги туда, бумаги сюда, для порядка не жалко, хотя все истлеет, и новая пачка бумаг будет сменщиком перепутана по номерам, датам и даже размеру. Вот зачем он устроился? Не для него это. Можно же просто бессмертным. Валяться в траве, наблюдать, как стареют деревья и меняются звезды. Говорят, есть один, где-то на Севере. Вроде из первых. Раньше считали, что это скала, очень похожая на человека, но однажды он сел почесаться, целый город сломал. Были же раньше здоровые. Тролль. Или Бролль? С этим норвежским не разберешь…
Да, бумаги. Последний заказ… Слово «последний» щекочет. Щас… вот.

Чихнул. Эхо на кладбище вздрогнуло. Ночь. Все такие пугливые.

***

Кладбище. Многие думают — страшное место. Многие думают: смерть — это здесь. А смерть — раньше.

***

Когда первый раз — очень потеешь. Между лопаток течет, ухо чешется, форма сидит мешковато и, кажется, пукнул. Сильно вдохнул, будто пук убирал. Заказчик смотрел на бумаги, как на какую-то гадину.

– Вот, это все. Подпишите.

– А я могу передумать?

– В шесть лет надо было.

Общеизвестно, что в шесть выбирают — смертный — бессмертный. Смертный — короткая жизнь, приключения, риск, может, любовь, может, талант расцветет, может, бухгалтером 70 лет и инфаркт, но есть шанс. Бессмертные — мы. Нас немного, не то чтобы дар, просто решились.

– Я в тот день прогулял. В классе контрольная, я не пошел, а оказалось, что выбирали…

Научился бы врать. В шесть — контрольная. А может — из одаренных?

– Вы из одаренных?

– Я писатель.

– А, эти…

Когда-то таких пытались лечить. Потом запрещали, легализовали, а потом наплевали. Ну пишут, никто не читает, само рассосется. Не рассосалось.

– А что? Многим нравится.

– Да? Хорошо. Вот здесь напишите фамилию, имя и год рождения.

Даже смешно. Пожил-то тьфу, а уже разочаровался. Писатель. Диагноз.

– Итак. Приступаем. У вас…Так, какую бы букву…

– Давайте мою.

– Имя, Фамилия?

– Имя.

– Вы… Майкл. Значит, у вас — меланома.

– Это больно?

– Если тянуть. Операция, прочее…

– Мне бы еще попрощаться…

Конечно. Это же смертный. Оброс. Наверно, любовница, несколько жен, дети от всех, папа, мама, друзья…

– На работе. С коллегой одним…

– Ну, валяйте. По-быстрому, а?

– Я постараюсь!

Ушел. Удивительно, где-то работает. Кто такого устроил? Коллегу завел.

– Все, попрощался!

– Пора?

– Да, пора!

Быстро умер, не мучился, тело не стали вскрывать, повезли сразу на кладбище, где по случаю первого дня на работе был банкет.

Главный по телефону сказал:

– Так держать!

Сменщик сказал:

– Ну с почином.

Разрезали торт, пили чай, разговорились и спохватились, когда уже сумерки.

– Черт! А покойник!

Лежит у могилы. Был дождь, намочил.

– Еще теплый, давай, зарывай.

– Может, вместе?

– С этого дня никаких тебе вместе. Ты — один. Навсегда.

Да, давно это было. Время в контексте бессмертия — как километры дороги. Хочешь туда, хочешь сюда. Лучше не запоминать, что проехал. А то надоест. Но ведь помнишь. Такой атавизм от рождения.

***

– Брр! Ну и погодка!

– Вы кто?

– Мистер Свенсон.

– А…

– Вы были по старому адресу, помните?

– А…

– Какой-то вы медленный.

– Да… Вы передумали…

– Это соседка сказала?

– Какая-то старая женщина.

– Точно, она. Вот ей неймется! Мы — не передумали. Мы переехали!

– Мы?

– Заходите! Он здесь! – куда-то на кладбище.

Восемь! Их восемь! Ну сменщик! Обычный заказ! Чтоб он женился!

– Нас восемь. Нормально?

– Не знаю. Смотря для чего.

– Ну как у вас пишется — смерть.

– А, для этого.

– А вы думали, мы к вам чаю попить? – расхохотался. Эхо сбежало на станцию, село в вагон и уехало в горы, где никого не бывает и поспокойней.

– Садитесь.

– Куда?

Стул один, и на нем сменщика кружка.

– Тогда не садитесь. Итак, мистер Свенсон и?..

Миссис Свенсон, Свенсона сын, Свенсона дочь, родители мистера, миссис и собака.

– Девятый?

– Девятая. Сука. Ее не пишите. Она не решает, и мы за нее не решаем.

– Понятно.

– И как? И когда?

– Столько вопросов.

– Вы же контора. Решайте, как и когда.

Я не знаю. Я же один, а их столько. Это работы на ночь. Сука сменщик. С каких это пор меня беспокоит, что целая ночь? Я же бессмертный.

– Итак. Вас, значит, восемь…

– Вы уже говорили.

– Не перебивайте, я думаю…

– Да? Ну давайте. Пойдемте, покурим, ребята.

На кладбище это запрещено. Табак убивает табличка над входом. Обычный цинизм всех бессмертных. Кто-то первый придумал и повелось.

– Курить не положено!

– Да? Может и выпить нельзя?

Расположились на холмиках. Мелькнуло из прошлого, кажется, дети не могут курить, но эти курят. Итак, восемь раз. И фамилия Свенсон. Может — самоубийство?

– Вы как насчет самоубийства? Группового?

– Ну нет. Это ваша работа — работайте.

Песню поют. Никакого почтения к кладбищу! Как чувствовал, когда не хотел на работу. Еще говорил себе в зеркало — что значит – не хочешь? Ты же выбрал. Ты же бессмертный. Это твой долг перед главным.

Опять же шептались, что те, кто оставлял такую работу — умирали как смертные. То есть совсем.

***

Во времена, когда общество не принимало таких, приходилось, как все — умирать. Лучше внезапно, трагически, чтоб не нашли. А эти старость, болезни. Морока. А потом появляться, когда все умрут. Или в других городах. Смертные, тоже — Вампиры! Вечная молодость, кровь!

От крови все беды. Читайте историю. Устроили культ из конечности жизни и мешают нормальным!

– Итак, не самоубийство.

Слишком много и так. Неуверенность? Главный не знает, сменщик не знает, плевать. Может, под поезд? За оградою станция, рельсы, товарные часто.

– Может, под поезд?

Не слышат.

– Может, под поезд? – вышел. Нет никого. Опять передумали?

– Глянь! Вечная память от любящих внуков! И внуки вон рядом. Какая тут вечная память?

– А ты погляди вот на эту!

– А чего, ничего.

– Я тебе дам — ничего! Мы же женаты!

– Родители, как вам не стыдно!

– Это — условности! Что я тебе говорил? Повтори.

– Что условности — зло…

– А еще?

– Что бессмысленно прятать, что думаешь.

– Так…

– Что надо всегда…

– Ну?..

– Говорить миру — да! Верно, папа?

– Верно, сынок. Дочь, не реви. Ты тоже запомнишь.

Поколение тещ и свекровей вязало на лавочке возле выхода. Тесть со свекром уснули на травке. Бардак, а не кладбище.

– Так, собрались. Значит, под поезд вы не хотите?

– Нет, не хотим.

– Но умереть вы хотите?

– Хотим!

– Копайте могилы.

– Чего?

– Это не наша работа!

– Вы тут зачем!

– Женщина, женщина! Вы не копайте. Есть мужчины. Пойдемте. Я дам почитать. Успокоитесь.

***

Полночь. Луна. Пробки перегорели.

– Вот вам свеча. Вот инструкция.

– Мне бы про чувства.

– Есть только инструкция. Там написаны принципы…

– Принцип бессмертия номер один. Бессмертный не может любить, ненавидеть, страдать, заводить отношения, домашних животных, работать… Постойте, но вы же…

– Читайте, читайте…

– Принцип бессмертия номер… Тут не по порядку.

– Неважно, читайте.

– Принцип… Ну, в общем, бессмертный — бессмертен. Какая глубокая мысль!

– Вы до конца прочитайте.

– Бессмертный бессмертен, пока есть живые, отдающие жизни. Не поняла?

– А вы дальше читайте.

– Принцип живых. Надо же. Каждый живой может любить, ненавидеть, заводить отношения, домашних животных, работать, разочароваться во всем и захотеть умереть. Это правда?

– Это — правда.

– А если от старости?

– Все равно это выбор. Вот вы, например.

– Поняла. Так это. Им надо сказать!

– Бесполезно. Не помните? В шесть, на уроке естествознания вам говорили?

– Забыла.

– Конечно. Вы смертная.

***

Только исполнилось шесть. На уроке естествознания, после тычинок и пестиков, постучалась директор.

– Дети, сидите, сидите. Важное объявление!

Скучно. Скорей бы каникулы. Говорят, что давно учились с семи, а до семи было детство. А теперь, как пошел — сразу в школу пошел.

– Дети, внимание. Вам это важно…

Слушал о смерти, о выборе, думал, что дома в шкафу есть конфеты, которые мама забыла, а он не забыл, и пока никого, по одной над истрепанной книжкой.

– Вачовски?! О чем ты мечтаешь?

– Я не мечтаю, миссис директор.

– Мечтаешь, я же вижу Вачовски. Ну-ка скажи, что ты понял?

– Выбор, смерть, бла-бла-бла.

– Бла-бла-бла. Распустили вас!

– Школа и распустила.

– Кто это сказал?! Это ты, Лиззи Картрайт?!

– Нет, миссис директор, не я!

– Ну-ка встань. Повтори!

– Это не я, миссис директор!

– Точно твой голос!

– Не я!

– Это я, миссис директор.

– Вачовски. Если девочка нравится, не нужно ее покрывать!

В классе хихикали. Тычинки и пестики.

– Она мне не нравится!

– Ах! – Лиззи Картрайт показала кулак и отвернулась.

Сердце бухнуло. Вот как? Ну ладно, Лиззи Картрайт.

– Это я миссис директор. И я сделал выбор.

***

Бессмертным назло. Как давно это было? Лиззи Картрайт похоронена возле ворот, тогда кладбище только разметили, даже ворот не построили, но Лиззи сама позвонила и попросила:

– Устала я. Можешь помочь?

И нестарая. Обычная женщина до сорока, следит за собой, макияж, платье с вырезом.

– Ты для меня?

– Не смеши. Я всегда так. Поможешь?

– А что так?

– Смотри.

Под париком много шрамов. Две операции, химия и облучение не помогли.

– Сильно больно?

– Да вообще не болит. Смысл кончился. Я устала. Но ты не поймешь.

Да куда там. Помог. Приготовил могилу, дал снотворное, спел, как умел, даже цветы разводил на могиле первое время. Больше некому.

Перед тем как уснуть, она прошептала:

– Бесперспективно…

– О чем ты?

***

– Кажется, припоминаю. Я еще подралась и стояла в углу. Я была еще та.

– Припоминаете. Надо же. О самом важном решении в жизни — припоминаете!

– Да! А чего она! Если б я стала бессмертной, я бы ей не ответила!

– Вы хоть помните имя? Ради которой выбрали смерть?

– А чего его помнить. Вон она…

Теща и тесть танцевали в свете луны.

– Неуёмная жопа. А вы? Вот вы бессмертный и что? Ни любить, ни страдать, ни отношений? Даже кошку нельзя?

– Да все можно. Никто не проверит. Только зачем? Все умирают.

Зачем?

И накрыло. Обоих.

Зачем?

На Земле скоро утро. В какой-нибудь Альфа-центавра взорвались две сверхновых и разнесли кучу щебня, что больше солнца. Возникли три элемента, которые здесь не открыты и не откроют, так как не доживут. Даже бессмертные схлопнутся, когда солнце раздастся, снова сожмется и исчезнет в дыру в этом пространстве. Есть ли другое пространство? Есть ли выход из этого?

***

– Я вот верю.

– А, Бог. Вы серьезно?

– Куда уж серьезней. Это же жизнь.

Вот зачем? Если бы не появился и не осознал существование — не был бы. А не быть — хорошо. Погоди-ка!..

***

– Эй, прекратите копать!

– В смысле? Мы даже не начали!

– Как я и думал. Но все равно прекратите. Послушайте. Что — хорошо?

– Очень странный вопрос утром на кладбище…

– Ну а все-таки?

– Всякое…

***

Сменщик пришел сообщить, что он больше не сменщик. Женился и смертный. Довольный, еще бы, побудь-ка бессмертным четыреста лет! Все вприглядку, красоты, красотки.

– Это — бессмысленно! Ты понимаешь? Ты — не понимаешь!

Готовился. Речь репетировал.

А закрыто. Дверь на замке, бумажка приколота:

«Все хорошо и все плохо. Прощай, если сможешь. Бессмертие — чушь»

Возбужденно звонил телефон. Восемь лопат стояли у входа. День обещался быть жарким. Ну да. Бессмертие — чушь. Зря хорошую речь приготовил.