У меня удивительный вид из окна. Коробки домов, автомобили, дорога ведет к крематорию. Небо над этим — когда голубое, когда — манная каша с черникой, когда звезды, луна. Мама ушла, я сижу у окна и боюсь обернуться. В квартире остались какие-то вещи ее, звуки, запахи, но без мамы они мне не нравятся. Скрип половиц, запах лисы ее шапки, мыло в ванной «Душистый апрель», как она любит. Я боюсь обернуться и жить без неё. Не любил, не любила — глаголы прошедшего времени, разного рода в отрицательной форме. Еще это память, вот так, вот такими запоминаются люди, которых с тобой уже нет. Нелегко осознать, что ты тоже когда-то и кто-то вот также будет сидеть у окна и не верить, что ты навсегда.

***

Люди странные. Бессмертную мышь, что живет в этом доме и видела столько людей, столько их быта, что может так говорить. Эта мышь существовала до появления жизни на этой планете, носилась над голой землей вместе с духом, восхищалась, какой бесстрашный, один над безвидной землей, а она бы вот так не смогла, она только возникла из ничего, только открыла глаза, и уже над землей, рядом с духом, а Бог недосягаем. Про Бога ей дух рассказал.

Вместо здрасте:

– Ты создана Богом.

– Я что?

– Мышь. Теплокровное млекопитающее.

– А вы кто?

– Я дух, я ношусь над землей. Хочешь со мной?

Посмотрела на землю. Безвидна, дорога, дома, небо когда голубое. Когда серо-зеленое.

– Да.

– Ну тогда полетели. Времени нет.

Времени не было долго. Бывали моменты, дух застывал над землей, и мышь начинала скучать:

– Что ты так долго?

– Откуда ты знаешь? Времени нет.

Облетели планету. Все посмотрели. Ну так. В черновике не впечатляет…

– А Бог… Он закончил?

– Откуда я знаю. Я дух. Я ношусь над землей…

– Да я поняла…

Так было досадно, что возникла из ничего над безвидной землей.

– Но теперь-то тебе не досадно?

– Ничуть.

Времени нет, но уже есть светила, суша, вода, животные, люди. То есть, один человек. Такой замечательный.

Сразу спросил:

– Как зовут?

– Я не знаю. А надо?

– А хочешь?

– Давай.

И вот она мышь Анжелика. Имя на А. Это первая буква, от этого страшно чуть-чуть, вдруг не потянешь имя на А.

– А тебя как?

– Адам.

– А, ты раньше.

– Естественно. Я же здесь первый.

Дух промолчал, мышь промолчала, Адам продолжал называть всех подряд и добрался до Евы, которую он обнаружил возле себя, после глубокого сна.

И ничего не предвещало. Ведь Бог недосягаем мышам.

А потом наступило потом. Время пустили.

– Ура! — бегали звери;

– Ура, началось!

А потом, как пошли умирать, убивать, что уже не ура.

Только поздно. Время же есть.

Человек расплодился, освоил дома. Назвал их дома. Стал в них жить, укрываться от непогоды и диких зверей, с которым раньше:

– Привет, я Адам. А тебя как зовут? Хочешь, тебя назову?

А теперь они дикие твари из дикого леса.

Мышь бы пошла на их сторону, но она же Анжелика, и неудобно бросать человека.

Он прожил девятьсот. Его Ева — тысячу двести чего-то. Их дети, кто триста и умер, кто восемьсот и убит, кто ушел обижаться в леса и там себе новый Адам и создатель всего. Первая смерть прошла интересно.

Ева сказала:

-Я не поняла. Ты чего здесь разлегся? Вставай! Авель, слышишь?

Авель, кстати, тоже на А, не встает. Из головы что-то красное. Пахнет жизнью. Отчетливо, ярко.

Анжелика даже зажмурилась. Вот как выглядит жизнь. Неужели внутри меня тоже такое?

А Ева:

– Ну ладно, поспи. Я тебя отнесу на постель.

А потом разложение. Адам где-то то бегал за Каином. Уговаривал не валять дурака и вернулся, когда уже здорово пахло.

– Чего он?

– Лежит уже долго. НЕ просыпается.

И ведь никто не сказал — предайте земле или кремируйте, сами дошли, что надо зарыть и отметить то место.

– Красивый цветок.

– Я его назову…

– Адам, погоди. Помчим.

Анжелика, Ева, Адам.

Каин и в кустах, стесняется выйти. Бог недосягаем для мыши. Что думают люди, ей неизвестно.

***

Потом бы потоп. Я жила на горе, потому что у Ноя вечно скандал, кто пойдет строить лодку. Ковчег ужу уже сорок лет, половина селения считает, что не поплывет, половина, что Ной в кризисе среднего возраста, что комплимент, потому что ему восемьсот.

Я живу на горе. В уютной норе, и мне безразличны смертные люди, животные, рыбы, и собственно, жизнь. Иногда я скучаю по временам, когда с духом носись над безвидной землей.

– И потоп.

– Это было в четверг?

– Что такое — четверг?

– День четвертый. Ну помнишь, день первый, Бог отделил небо и землю…

– НЕ помню. А при чем тут четверг?

– Ну говорят, после дождика…

Мой собеседник — четвероногий, как я, тоже с длинным хвостом, только больше. Мы на корабле того самого Ноя. Потоп продолжается месяц. Все перезнакомились, кто-то поссорился, а мы вот с котом разболтались. Так он себя называет.

Весьма недалекий. Живет от силы шесть лет. Для него Ной с ковчегом — как данность. Так было всегда и так будет всегда.

– Возможно, в четверг, я не считала. Итак, и потоп. Началось потихонечку, льёт и льёт, заливает дома, люди лезут на горы, звери лезут на горы, рыбы блаженствуют, ну наконец-то, чужая земля станет нашей, а Ной все копается со своим кораблем. Ему говорят — Ты либо плыви, либо в горы.

А он, погодите, у меня не доделано. Надо, чтобы было красиво.

Ему-де сказали построить корабль, но сказали давно, и он не запомнил зачем. Но раз делать, так делать красиво.

– Тебе Бог говорил! Ты же сам говорил! Ты забыл? Он от потопа! И вот, потоп!

– Да, наверное, Он. Возможно, и от потопа. Тем более надо красиво. А то Бог посмотрит, а я кое-как…

– Так утонешь же!

– Не, у меня же корабль. Хотите со мной?

– На этом? Спасибо.

Не знаем, что стало с теми людьми. Мы отчалили ночью, был особенный шквал, с которым ругаешься, веришь, за ним что-то есть, что-то грозное, и оно вот появится, чтобы ответить тебе.

Не ответило. Ноев ковчег, как он его называет, носится очень похоже на духа над безвидной землей. Только компания больше. И надо сказать, так себе эта компания. Пока смирно сидят, но в глазах уже видно — вот погоди, доплывем до земли, разберемся, кто хищники.

У кота то же самое. Вроде внимательный слушатель, а иногда так посмотрит, что дрожь по хвосту. Я хоть бессмертная мышь, но впечатляет.

***

И вот воды схлынули. Радуга, как я ее называю, и Ной странный, голый и плачет — О Господи! Все это мне?

А земля в трупах рыб и животных. Хорошо, что не видно людей. Я после Авеля это не очень люблю.

***

А потом закрутились года, один за одним, один за одним, полетели столетия, люди размножились, звери размножились, кто-то кого-то убил, это вовсе не новость, потому что и так все умрут, так чего же тянуть.

***

– Через тысячи лет осознаешь, что есть смысл. Не в этом круговороте природы, а выше. Бывала я в храмах и капищах. Так. Не впечатляет. Люди придумали, люди волнуются, вот Вицлипуцли спасет нас? А отчего? И какой Вицлипуцли? Вот это из камня? Да я помню когда, из чего, и как звали мастера, который чего-то надумал, вдохновился и сделал. А эти — О, Вицлипуцли! Потом сочинили историю. Не, сначала письмо. Нет, история раньше…

Моя малышня, как я их называю, сидят замерев. Им интересно. Им жить со вчера две недели. Для них моя жизнь — это вечность. И надо успеть рассказать хотя б по верхам.

– Да, историю. Человек от человека передавал, как все было раньше, еще до него. Конечно, присочинял. Ну а как, также скучно…

– А вы тоже присочиняете? — самый младший из мелкотни, может быть таракан, может жук, их личинками не отличить, спросил и затих.

– Притворяешься мертвым? Не бойся, я не обижу. А ну, отомри.

– Вот спасибо, что не обидите. Ну так как, присочиняете?

– Да. Так же скучно. Итак. Передавали друг другу, добавляй свое, и своего постепенно стало больше настолько, что же не имеет значения, кто создал Вицлипуцли, создал ли вообще, и зачем Вицлипуцли. Потом это всем надоело, и открыли письмо.

– Как открыли?

– Открыли конверт, — присочинять, так уж присочинять: — Там письмо, там написано — Это письмо, так пишется А, так другие…

– Я знаю, я знаю, А, Б. В, Г, Д!.. — эта личинка умна. Жаль, живет две недели. Могли бы дружить.

– И моя Буква А. Я Анжелика.

– Да! — мелкотня дружным хором.

– Ну все на сегодня…

– А еще? Ну пожалуйста!..

– Хватит.

Мы на корабле, третий день в путешествии. Кто-то пробрался с товаром, как я, кто-то сам залетел в открытые люки. Люди чего-то куда-то везут. Чем не повод отправиться с ними. Вообще, путешествия придумали люди. Зачем — неизвестно, но это прикольно. Ходит теория, что они в поисках лучшего места, но те, кто бывал в путешествиях, утверждают, что там — не лучшее место.

***

– Лучше дома. У очага, — рассказал мне один таракан:

– Чем в этой Гренландии. Тоже, назвали. Зелени — во, остальное — холодное, белое. Брр!

– И ты вернулся?

– Да я за друзьями…

– Так там же холодное белое брр?

– Но ты знаешь, мы, первопроходцы, не ищем легких путей…

Антропатирован. Все симптомы присутствуют. Недавно узнала латынь и теперь щеголяю.

– Ты антропатирован. Тебе надо одуматься. И друзей не дурить.

– Я не понимаю по-вашему. Вы грызуны, вечно скажете…

– Ладно.

***

Тогда посмеялась, а теперь вот сама. И пока ничего. Немного качает, немного тошнит, в темноте мысли всякие — вдруг утонем, умрем. А потом наступает прозрение: я бессмертная мышь, и я не смогу умереть, пока что — неизвестно.

***

Приплыли. Люди сошли, скачут по берегу. В общем, пока ничего. Много зелени, холодного белого нет.

***

Похоже, я тоже антропатирована. Я пишу в дневнике, я путешествую, вчера забралась на какую-то гору, а оттуда такой вид на море, что невольно воскликнула: — Вот бы город построить!

Город? Это что вообще? А какая-то птица подхватила и разнесла — Вот бы город построить. Местная фауна не одобряет. Сперва эти люди, то что-то строить.

***

Построили. В сообществе Мыш считают, что это добром не закончится. В сообществе Мыш считают, что надо проникнуть туда и убедится, что это добром не закончится. Я держусь в стороне и веду дневниковые записи.

– Что ты там пишешь и пишешь? Отбиваешься от коллектива.

– Простите?..

– К нам, говорю, присоединяйся!..

Самец. Самоуверенный.

– Нет

– Что значит — нет?

Что значит нет?! То и значит! Им сложно принять, что когда-то их не существовало, а я существовала и знаю! Эта фауна!..

***

Город так себе. Среди деревянных домов возвышается церковь. Туда и пошла.

– Вицлипуцли?

С порога темно и непонятно, какому Богу построено.

– Мышь! Ну пошла! Сейчас я кота!..

Эти люди. Столько шуму из-за меня. Позвал и кота, свечи зажгли, ищут под лавками, а я вот она, на подоконнике. Это не Вицлипуцли. Это простой Человек на кресте. Я таких видела раньше. Было время, так было модно казнить. Человек не удовлетворяется смертью, ему хочется что-то такое, что впечатлит человека и смерть. Почему бы не впечатлять притяжение Земли? Смотри, как я падаю?! Ну, гравитация, как тебе?!

***

Тем временем люди угомонились, прогнали кота, свечи задули и разошлись. Заглянула луна. Свет упал на Человека. Очень устал. Не от креста, от жизни до этого. Видимо, очень большую работу проделал и еще впереди.

***

Поселилась в подвале. У них тут гробы, но мне не мешает. Залезла в один, оказался пустым, и так сладко заснула. Тоже очень устала. Как с духом носилась, так и не отдохнула.

***

– Прошло около тысячи лет!

Яркий свет через щелочку. Кто-то бубнит, остальные внимают. Кто эти люди? Зачем они здесь? Здесь же мертвые.

– Церковь святого Михая — прекрасный образчик романской архитектуры. Пойдемте, посмотрим, что во дворе…

Свет пропал, люди вышли. Что я проспала?

***

– Это называется — автомобили, это трамвай, это дома…

– Эти я знаю. Но какие большие…

– Эти большие? Это старье!.. — мой спутник — бывалая мышь, которая помнит ТЕ времена. Считает меня из деревни. Я не спорю.

– А в ТЕ времена тоже были дома? — спросила в надежде, что Те времена были до города.

– Тоже были. Эх ты. Это же город!

Ну да. На что я наделась.

***

В общем, в общем, как говорит бывалая мышь, мы прогулялись по Дублину, побывали в местах, и пора закругляться.

– Это мой дом. Не приглашаю.

А это — недалеко от церкви святого Михая. Вернутся в подвал, жить во гробах, или в новую жизнь?

***

– С Воскресением…

– С праздником…

Люди друг друга приветствуют, и такие довольные. Когда день недели стал праздником?

– Здравствуй. Ты мышь?

– А не видно?

– Ты говорящая мышь! Ты та самая Мышь!

Наконец-то хоть до кого-то дошло, что я та самая мышь!

– Да, а что? Есть предложения? — и хвостом так смущаясь.

***

Цените момент! — говорит моя Кэтрин. Я с ней согласна. Во-первых, бессмертному ли это не знать, а во-вторых, это же Кэтрин сказала. Моя. Слово такое, приятное. Она говорит мне:

– Ты моя Мышь! -и так хорошо.

Кэтрин живет на восьмом этаже многоэтажного дома на окраине Дублина. Комната, кухня, санузел. Есть два окна, оба глядят на дорогу, за которой другие дома. Кэтрин — счастливая женщина. Дома уютно, диван, книги, и стол, на маленькой кухне можно готовить что-нибудь вкусное, в ванной лежать, в коридоре глядеть в отражение в зеркале, проверять, что не толстая, что есть, что надеть. И никуда не ходить. А зачем?

– Раз вот вышла — и говорящая мышь! Та самая мышь!

Это Кэтрин придумала. Что есть та самая мышь, архетип всех мышей, идея мышизма, и в ней воплощено все самое лучшее для этих животных.

Я как-то не разделяла животных и человека, но фантазии Кэтрин заставляют задуматься. Если Адам — архетип человека, то у человечества большие проблемы. Я как-то сказала об этом, а Кэтрин такая:

– А будто бы нет? Ты новости смотришь?

– Что я смотрю?

– Ну понятно.

Кажется, Кэтрин считает, у нее тоже есть архетип. Архетипичная Кэтрин. В котором воплощены все самые лучшие качества всех просто Кэтрин. И надо стремиться.

Я вот считаю, не надо.

***

А оказалось, все проще. Кэтрин приводит мужчину и говорит в темноту:

– Без человека — нет человека. В отношениях между людьми раскрывается личность.

Я сижу на диване и злюсь. Как же я? В отношениях со мной не раскрываются?

Мужчина спросил:

– Ты кому?

– Мысли вслух.

– Очень хорошие мысли.

Я на кухню ушла. Размножение млекопитающих — та еще странная штука, а прямоходящих — вообще. Им же так неудобно! Зачем им?

***

А им нравится. Поселилась на кухне, и чтоб не смущать, под буфетом. Кэтрин все реже со мной говорит. Редко заходит и шепотом:

– Как ты?

– Нормально.

– Ну ладно, — и обратно к мужчине.

***

Вот оно, время. Я поняла в отношениях. Кэтрин сказала:

– Я скоро буду, — и нет уже десять часов.

Мужчина волнуется, ходит по комнате, швыряет, что под руку, ворчит:

-С кем она? Ладно, я старый, и не удовлетворяю, но чтобы так?! Что за бл***ство!

И я под буфетом волнуюсь. Чтобы десять часов — да никогда! Кэтрин любит быть дома. Кэтрин любит меня. Она не уйдет!

***

Не ушла. Привезли. Под машину попала.

– Перелом основания черепа. Дышит, но не говорит. Надо кормить через трубочку.

– Вы ей кто? Есть страховка? Есть документы?

Столько людей. Из-под буфета не видно, кто есть кто, один в сапогах, одна в туфлях, два в ботинках. Пока спорили между собой, мужчина сбежал.

– А где этот? Мужчина! Стойте! А документы!..

Куда там. По лестнице вниз, лифт, как обычно, застрял на втором этаже, там противная бабка вечно что-то таскает со свалки домой и двери ломает у лифта.

– Ну что, оформлять в интенсивную терапию?

– Это же кома. И как без страховки?

– И куда ее? В морг?

– Живой человек!

– Женщина, знаете, вы не помогаете!

– Я вам не женщина! Доктор О’Райли, понятно?!

– Понятно, что вы не помогаете, доктор О’Райли.

– Вот что, сержант. Вы ее притащили, вам и решать! Туфли с ботинками вышли.

Сержант:

– Положение… Как вы?

Кэтрин лежит, не открывая глаза. Из-под буфета я вижу немного дивана и Кэтрин.

– Ну я это, попозже зайду…

***

Я старалась. Но даже бессмертная мышь, знакомая с Духом, не в состоянии.

– Кэтрин, вставай! Талифа, куми*! Восстанете*!

Где там. Бог бы помог. Он может из глины создать человека. Но Бог недосягаем для мыши.

***

– И вот, я вернулся!

Я сперва не узнала. Он сменил сапоги на домашние тапочки.

– Так по улице шел. Оказалось, что у меня кроме казенного — нет ничего. Вот, купил полотенце, постельное, даже пижаму, смотри…

Он говорит это Кэтрин. Он так стесняется. Полицейский сержант, а застенчивый.

***

Спит на полу возле дивана, притащил из больницы всяких штук, капает смесь, чтобы Кэтрин жила, говорит с ней, поет, а когда прибирается в доме — сразу застенчивый:

– Я тут переставлю? Я протру, а то пыльно? Я тут посуду помыл, ничего?

***

Ничего не происходит само. Но энтропия растет, и никто в этом не виноват. Всё само разрушается. Отвернешься, моргнешь, и нет человека.

– Я не моргал.

– Ну конечно.

– Я даже не спал!

Я могу подтвердить, полицейский сержант глаз не сомкнул. Но душа отлетела, и Кэтрин не стало, как говорит его друг, а он не заметил.

– Я не моргал!

– А что толку?

Приходит священник, читает из Книги, как над безвидной землей носится Дух и ни слова про мышь. Ну конечно.

Проходят поминки, полицейский сержант напивается, бьет морду другу и плачет — Я не моргал.

Друг прощает его. Священник кричит, что у Бога все живы, и непонятно когда, в этот конкретный момент или всегда.

***

В крематорий поехали. Полицейский сержант, его, кстати, Майкл, познакомились, меня приручил, как он считает, и взял с собой в крематорий.

– Пойдем в крематорий, заберем нашу Кэтрин.

Туда на автобусе, и еще два квартала пешком, потом через кладбище, и крематорий.

***

– Привет. Мы закрыты.

– Никто не умирает?

– Суббота. День покоя, слыхал?

– Но ты же работаешь?

– Я тут живу.

Разговорились.

– Ручная?

– Карманная.

Это он про меня.

– Не кусается?

– Нет.

Закурили.

– А может, отдашь? Мы тащились…

– Смешной. Мы… Так одиноко? Ты ей кто?

– Полицейский сержант…

– Так бы сразу сказал. У меня за парковку четыре квитанции…

– Я не могу. Я из убойного.

– Эх, ладно. Которая?

Полки с зелеными банками. На одних номера, на других — ничего.

– Эти пустые еще.

– И вот в такую… В нее помещается весь человек?..

***

– Человек не умещается во вселенной. Ему тесно в пределах обычного тела, обычной материи, разума.

Сидели на кухне и пили. Священник повадился. Тоже, видать, одинокий.

– И этой квартиры. Вот ты помещаешься?

– Я никуда не уйду, пока Кэтрин тут.

Кэтрин на полке, в банке из-под горшка, такие с серебряной крышкой и по жести рисунок — горошек и девушка смотрит.

– Похожа. Но это не Кэтрин. Это — прах!

– Ну и что? Это все, что осталось.

– А как же душа?

– А где она?

Если бы я отмотала назад, до сотворения времени, и спросила у Духа, а как же душа, и Дух мне ответил что-нибудь, Майкл бы мне не поверил. У него — Кэтрин в банке.

– Там, — в потолок.

Над нами еще этажи, на которых живут с разной степенью тяжести, и Майклу обидно за Кэтрин, которая так не живет.

– Там соседи.

– Ты не понимаешь!

Легко говорить, когда у тебя никого и не будет, ты вооружен убедительной книгой, в которой написано — Бог Триединый, ты — бессмертен, а тело вернется.

– Эх, хорошо тебе…

Пьяный священник не верит, но держится. Надо за что-то держаться. Реальность страшна. Всякая плоть умирает, а перед этим страдает.

***

А если представить, что человек — это плоть, дух, душа, как три брата, один, самый старый — бессмертен, он дух, он далек от забот материального мира, младший — душа, еще только растет и всему доверяет, а плоть — средний брат, видит, как умирают подобные, и обращается к братьям: что мне делать? Я не хочу!

– Ты воскреснешь, — говорит плоти дух.

– Я верю! — старшему верит душа.

– И чего мне от этого? Все равно я умру перед этим? Я уже умираю.

– Ну, потерпи…

Вот так просто. Один далеко от материи, другая в фантазиях, а плоть их содержит, выполняет их прихоти, а потом умирает.

***

– Не справедливо! Она молода!

– Была, Майкл, была!

– Не говори так! Убью!

– А ты сможешь?

В теории просто. Лежит человек или курица. Из тела сочится. Недавно кудахтала или нес всякую чушь, а теперь не шевелится. А на практике:

– Нет. Хватит, Кэтрин.

***

Напились, разошлись. Проспались, опохмелились и встретились. Так могло продолжаться, до второго пришествия, как написано в книге священника, но однажды нагрянули люди в одинаковых серых костюмах и строго спросили: а документы у вас на квартиру?

– А нету. Я полицейский сержант.

– Тем не менее.

– Вы не имеете права!

– Вы бы вообще постыдились. Вы же священник!

– И что?

– Ничего. Собирайтесь и выходите. Мы опечатаем до выяснения.

***

А в опечатанном месте такая свобода от обстоятельств. Так, наверно, в тюрьме. От тебя ничего не зависит, и тебе наплевать на ничего. Вид из окна — это вид из окна, может, там нет ничего, просто такая живая картинка для воображения.

Ну поспала, с Майклом разве поспишь? Ну пошаталась по комнате, на кухне нашла крошки хлеба, есть начала и вдруг вспомнила: я же бессмертная мышь, что мне хлеб!

Понюхала в кружках — воняет, в ванну зашла, посмотрела, как капает кран, вытерла пол в коридоре, наследили, глянула в зеркало — мышь, и не скажешь, что когда-то носилась над безвидной землей вместе с духом.

Кингу нашла. Священник оставил. Майкл забрал банку с Кэтрин, а священник забыл все, на что уповал. Сам говорил — на тебя уповаю, и сжимал эту книгу.

Ну-ка, чего там?

***

Поскольку я не доверяю писателям, я-то их повидала в Ирландии, мой пересказ воспринимайте критически. Да?

– Хорошо.

Я приставила к зеркалу еще одно зеркальце, Кэтрин в него, в бытность свою, боролась с прыщом на носу, и теперь меня три. Это удобно. Две согласны со мной, а когда несогласны, я их игнорирую.

– Автор первой главы утверждает…

– Что Бог есть любовь?..

– Это потом, и другой человек. А в начале первой главы…

– Может, сразу к другому?

– Вы будете слушать?

– Давай…

***

Я честно не помню, как все было тогда. Раз — я лечу над землей, рядом Дух, он меня понимает, я его нет, и слово-то — Дух, Он сказал. А еще, что меня Бог сотворил.

А по книге выходит, что это Он — Бог. И он не один. Он Один, но не так. Книга сложная.

Трем бессмертным мышам не разобраться. Два отражения и оригинал. Кто из нас?

***

Нам всегда не хватает себя. Поживешь опечатанной и понимаешь, как себя мало. Нужен еще человек. Даже если ты — не человек, нужен еще.

Когда постучались, я так разволновалась, что уронила, разбила все зеркала. Кто это, что это новое? Жизнь, перемены? Схватят за хвост, поднимут к глазам — Ну-ка, бессмертная мышь, как ты там? Не надоело бессмертной?

А я не готова. Я так в себе, мне так привычно и тошно от этого, что под другому и не представляю.

***

Семья. Женщина, кошка, ребенок. У кошки большие глаза. Не видала мышей. Я стала невидимой. Мои отражения рассыпаны по полу, и я перепутала, кто из них оригинал.

Семья. Громкое слово, как праздник. Думали, видимо, как назовешь, так и будет. О, люди. Как было проще без вас. Носилась над безвидной землей и не знала, что может быть кто-то еще, а теперь, я не могу без кого-то еще, и с ним не могу. Что мне делать?

***

У кошки весеннее. Ноет под дверью про то, что не знает и хочет попробовать.

Улучила момент и сбежала. Крикнула мальчику, что скоро вернется, но он не понял.

– Мама, а кошка сбежала.

– Хоть у кого-то свобода.

У мамы большие глаза, вот заплачет, но не при ребенке. Откуда я все понимаю? Может, от возраста, может, придумала. Что, мне, невидимой. Могла быть голой, ходила бы голой.

У женщины долг, ему восемь, ребенка растить — не цветок поливать, засохнет — не выбросишь ночью в мешке, чтобы соседи не видели и не осуждали. Ребенок – ответственность, так говорит при и ребенок, который не понимает. Он недавно родился, и для него эта данность ужасна. Он же чувствует мир. Однажды ему помахала из-под дивана: — Привет. И он мне помахал.

-Ты кому там?

– Да так, я играю.

Такая игра. Я понимаю. Восьмилетний малыш с невидимой мышью. Лучше, чем долг или мнение общества.

***

– Да… — этот доктор надел все для доктора: лысину, нос, бородку, очки, белый халат, стетоскоп, а вот голову, видно, забыл. Пятнадцать минут повторяет: да, ну да, а что дальше — не знает.

Я бы тоже хотела не знать. Я бы хотела летать над безвидной землей, и не знать, что возможно какое-то время и смерть.

– К сожалению, время летит. Вам уже сколько?

– Ну доктор…

– Простите. А помните, я был первокурсником, а вы зав кафедрой?..

Женщина помнит. Все по долгам. Рассчиталась. Образование сыну и этому доктору, еще сотни три нерадивых студентов, из которых выходят такие вот без головы. Сын хоть славный. Пока без семьи, но какие года, пятьдесят — ерунда, ей вот семьдесят шесть.

– Мне семьдесят шесть…

– Вы пожили…

***

Была в крематории, но не когда получать, а когда отдавать. Там другой человек. Все торжественно. Вот, проходите, проститесь с покойницей.

Мне наступили на хвост. Ничего для не видимой не благоустроено. Мальчик приехал с девицами… Ему пятьдесят, девицами едва на троих шестьдесят. Все довольные, пьяные. Мама! — кричат: — До свидания. Все там будем! Девицы явно не собираются в будящем. А он — от отчаяния.

***

Страшно, когда столько раз до тебя, страшно, что нет исключения, страшно поверить какой-то религии, а потом обмануться.

Декарт говорил, — если Бог есть, то хорошо, если прав атеизм — то он ничего не теряет. Откуда я знаю? Мне Декарт говорил.

Декарт был умней этого мальчика. Он мне поверил. Про бессмертную мышь, про безвидную землю и прочее.

А мальчик – дурак. Сидит у окна, выгнал девиц, упивается жалостью к мальчику, который прожил пятьдесят, а что толку.

Я его понимаю. Я прожила, я не знаю такого числа, а что толку? Зачем я? Меня создали, дали предназначение…

– Кто тебе дал? Я ничего не давал.

– Дух! Привет!

– Виделись. Кто тебе дал?

– Бог. А я потеряла. А Он недосягаем.

– Я здесь…

***

– Мы не инструменты и не глина. Мы…

– Мышь, не забывайся. Вы, не мы. Ты же к нему обращаешься.

В зеркале, в даже в осколке мое отражение выглядит строже меня. Из-за рамок, наверное. Это к лучшему. Речь будет лучше. Я бы ему поручила, но с зеркалом так не пройдет.

– Повтори.

Повторила без мы.

– Молодец. Все, иди.

Все, иду. С Богом поговорила, есть задача на день. Очень бодрит. Сразу гибкость какая-то. И надоело невидимой.

***

– Мышь!

Я представлял ее больше. Все же бессмертная, наела бока.

– Да, привет… Тебе передали…

– От мамы?!

Дурак! Не перебивай! Воображение вообразит без тебя!

– От Бога…

– А это…

Я сейчас отвернусь, посмотрю на дома за дорогой, что ведут к крематорию, и вернусь к разговору. Если он будет.

– Давай, что там от Бога?

Мыши не было. Так я и знал. Если сидеть у окна долго-долго и смотреть в манную кашу с черникой, то мама вернется и скажет — Ну что ты сидишь? Пойди погуляй! Вечером мультики…

Этого ждешь между пьянками, вспышками образования и сексуальными трипами. Мне пятьдесят, что я делаю здесь, у окна?

***

– Манная каша, с черникой. В разрывах -дома. Это дорога, а там крематорий.

– Крема… — что?

– Люди придумали. Так себе.

Летели над самой землей. Между нами и материальной вселенной — всего озоновый слой, стратосфера, ионосфера и облачность.

– Манная каша… Мне нравятся.

– Гадость.

– Вкус — дело личное. Ты же личность?

– Ты знаешь.

– Прошло столько времени здесь. Ты поменялась.

– Я больше туда не хочу. Можно на небо?

– Туда?

– Это космос. На небо?

– Небо — вот оно. Ты, тот мальчишка…

Внизу на безвидной земле зажигали огни, автомобили сигналили в пробках, люди скользили, замерзшие лужи трещали у них под ногами.