Падди Инголдзби умер!
Носились вороны, им всегда неспокойно, когда скоро похороны. Ветер пыхтел в голых кустах, ему грустно. Весна только-только, а Падди Инголдзби умер.

***

— Опять?
— Я нечаянно…
— Ну ты даёшь…

Над воротами рая табличка: «Закрыто, весна». На земле у людей — пост-пост зимнее настроение, надо готовиться к лету, попридержать свои чувства, вспомнить Христа, намолиться до одури по чужим сочинениям, жить, как выходит. А Падди припёрся… — Что теперь делать?

Сидим на скамейке. Рай — неуютное место, но я же не знаю, куда тут ещё.
— Ну а Пётр где?
— Падди, ты вроде поэт.
— Так говорили.
— Значит, ты знаешь, что про ключи — аллегория?

Да, ангел — тот ещё собеседник. Но небо — огромное. Поди хоть кого-то найди ещё…

— Эй, вы чего здесь?
— Сидим… — я не привык говорить с невидимым, и поэтому вежлив на всякий случай.
— А чего вы сидите? Пошли!

Ангел:
— Не слушай его.
— Почему?
— Он не хороший.
— А кто он?
— Я так-то всё слышу…

— Пошли!
— А куда?
— Да куда захотите. Чего тут сидеть?

На скамейке у рая осталась шляпа с пером и папка с бумагами — ангел забыл.

***

— В папке справки какие-то…
— Дайте я посмотрю.

Душеприказчица, Вивиен Б., перерыла весь дом в поисках ценного, но нашла только это.
Представитель администрации:
— Да, справки какие-то, рецепт на очки, завещание кошкам… Чего?
— У него были кошки… Он их любил…

***

Последние кошки Падди Инголдзби вышли из дома после того, как Падди взял свою шляпу с пером и побрёл по тропинке на небо. Тропинка стартует на заднем дворе, ведёт огородами, мимо парка строительной техники, в гору. Идти тяжело, кошки хотели его проводить, но он отказался:
— Всему своё время, мои дорогие. До встречи на небе.

Наивные кошки. Думают, что человек знает, когда чему время.

***
— Надо кому-то же верить…
— Зачем?
— Ну а как? Неужели все врут?
— Я про «надо». «Надо» — зачем?
— Я не знаю. Воспитали, наверное, так.

Мы бредём. Тут на небе зависит от настроения, видимо. Я в неопределённом пока, и поэтому виды неопределённые. Мой собеседник — невидимый. Ангел ползёт позади, думает, видимо, что-то забыл. Только что?

— Ну, воспитание — штука такая. Вот мама тебе говорила: «не ковыряй, будет кровь?»
— Говорила.
— А ты ковырял?
— Ну конечно.
— Ну вот. Ангел, что ты молчишь? Присоединяйся…
— Я, видимо, что-то забыл…
— Да, мы видим…
— Да как ты вообще хоть выглядишь-то?!
— А как бы ты выглядел в моём положении?
— В каком положении?
— В этом…

***

Меня понесло в туалет в полчетвёртого ночи. Обычно я писаю в шесть, после хожу на крыльцо посмотреть, что задумало солнце с этим утром, потом смотрю, как мои милые кошки сладко дрыхнут клубком в общей куче из кошек и всякого хлама, что они натащили в гнездо возле печки, потом забираюсь в постель без надежды уснуть, и так начинается день. А сейчас полчетвёртого. Что мне делать?

Пошёл посмотреть, что там с солнцем. Темно. Я его понимаю. Я не готов. Я в подштанниках, мятой рубахе, зубы не чистил. Кто к такому поднимется из-за горизонта? Пошёл, всё надел, даже шляпу с пером, зубы почистил, вернулся. Темно. В Малахайде в четыре утра можно всё, всё равно никто не услышит. В Малахайде в четыре утра ничего не случается. Когда можно всё — сразу не хочется.

А я не такой. Такая возможность в мои годы… Пойду за волынкой, как вдарю шотландского. Не, не пойду за волынкой. Это же надо в Шотландию, дома-то нет. Просто пойду прогуляться…

***

— Нашли на крыльце. Оступился, наверное. Лежал как-то так… — молодой полицейский даже прилёг у крыльца, показать позу Инголдзби.
— Так, — репортёр, краснощёкая Эйрин, смущаясь, зарисовала позу парня. Это её первый сюжет, и, видимо, парень, который пытается ей угодить.
— А ещё что? Подробности?
— Так… Ну, так это… Я тут на смене с полуночи… Я тут живу недалеко. Вон мой дом…

На горе выше Падди блестела железная крыша.
— Мама сказала зайти перед сменой, проведать. Ну я зашёл. А она там какао и пирожки. Первая смена, волнуется. Я и уснул на крылечке…
— Вы не волнуйтесь, я это не напишу…
— Вот спасибо. У мамы какао — вы заходите. Ко мне… На какао…
— Зайду, — репортёр записала в блокнот адрес парня и нарисовала сердечко. Парень заметил.

***

— Пришли.
Где-то громкая музыка сквозь облака, где-то вспышки разрядов, а тут тишина.
— Ну и что тут?
— Как видишь…

Я огляделся. Трава зелёная, вода голубая, небо в крапинках птиц, что летят на закат. Кажется — лето.

***
— Не кажется. Лето.

Я почувствовал воздух с крыльца. Пахнет летом — вот этим, не календарным, а настоящим, когда обещаешь себе быть счастливым и веришь себе. А что самое главное? Верить.

За оградой стоял велосипед. Мой зелёный, со ржавым пятном на руле. Я на нём отмотал по Ирландии столько, сколько Ирландии нет. Рядом лето с велосипедом.
— Поехали?
— Да!

Я его называл и по имени, и просто — «Эй», и касался руки, чтобы как-то запомнить и определить, кто оно мне, кто бы я ему был, если бы мы были вместе. А оно всё смеётся и говорит:
— А в каком месте были бы?

Это глупости. Лето себе не присвоишь, и лето не хочет тебя насовсем. Просто приходит однажды к ограде и предлагает: «Поехали».

***
— Я ещё поживу… Я попробую…

Так бы лежал в удивительной позе и глядел бы на звёзды, но кошки сбежались на шум и уставились:
— Эй, ты чего?

На кошачьем звучит: «Мур-мур-мур», и большие глаза.
Вот какая ответственность — кошки. А встать — не выходит, лежать неудобно под взглядами кошек. Что же теперь — пропадать до восхода, когда в Малахайде проснуться и заглянут в ограду:
— О, Падди, лежишь? Как день задался? Кошек кормил?

Они не поймут на кошачьем, что я тут давно, но, глядишь, догадаются как-нибудь.

***

Парнишка из Гарды проснулся в пять тридцать, так как замёрз и ещё захотел в туалет. Кружка какао упала и попало на брюки. В новенькой форме с пятном. Только выдали, первая смена, первый косяк, как сказал бы отец, если бы он был. Мать не знает, кто был отец. Во времена её юности всё было проще, случайней: можно встретить любовь, можно триппер, а можно беременность.

Беременность выросла. Двадцать шесть, без усов и спортивной закалки, но в Гарде, где форма, работа, и нравишься в зеркале в этой фуражке и брюках с пятном.

За работу! Полшестого утра. Малахайд ещё спит. Чистые улицы, чистые дворики, в окнах темно. Все о чём-то мечтают в своих хрупких снах, в этих карточных домиках-замках, в которых устроиться как-нибудь и существовать, контролировать мир хрупких снов.

***

На ограде двора Падди Инголдзби кошка звала. Прямо лапой махала, смотрела в глаза и зазывала: «Давай, заходи».

Не померещилось? В детстве учили: «Мерещится — перекрестись». Перекрестился.
Кошка:
— Да ладно тебе, заходи уже.

Падди лежал у крыльца, будто спал. Разметался во сне, ноги так, руки эдак. Как будто собрался бежать, но пока не решил — куда. Шляпа рядом. Внутри листик ивы.
— Эй, сэр…

Над живым говоришь громко, так как учили: «Вставайте, эй! Сэр, вы же пьяный, нельзя здесь лежать». А над мёртвым так тихо, что не хочется громко.
— Эй, сэр…

Наклониться, потрогать за шею, где пульс. Вдруг там есть. Вдруг там? Если не трогать, то никогда не узнаешь и останешься верить, что он просто спит.

Наклонился. Холодный. Пружина служебных инструкций, по рации: «Труп, дом Падди Инголдзби». «Нет!» — крики в диспетчерской. Все в Малахайде знают Падди и любят. Патруль на машине и скорая в слабой надежде, что это какой-то бандит забрался в дом Инголдзби и оступился от умиления, что вызвали кошки и Падди в шляпе с пером, стихами и хламом, накопленный для утешения внутренних бурь.

***

— Ничего не хотеть — хорошо, — ангел вспомнил, где забыл свою папку с бумагами и успокоился. Бродит и рассуждает. Поляна по-прежнему летом, по-прежнему где-то вдали в облаках блещут молнии, а тут небо и голубая вода.
— Чего же хорошего? — спорит невидимый голос: — Вот что сейчас делать?

Так странно, позвал, притащил и не знает, что делать. Молчу. Самого озадачило. И вот я могу, что хочу, и вот у меня бесконечность, и какие-то сущности, которые я называю ангел и голос, за меня переживают, волнуются. А я не волнуюсь.

Я сел на траву, прислонился к стволу старой ивы, представил себе лимонад, бутерброд и поел.
— Вкусно? — голос отвлёкся от спора с ангелом.
— Хочешь? Попробуй.
— Я не могу. Это твой вкус. Ты его получил где-то в детстве.

***

Ну да, так и было. Когда-то бывает нехорошо открывать коробочку воспоминаний, а когда-то приятно.

С тем летом мы ехали по Малахайду и звенели звоночками кошкам, а кошки махали нам лапами, и мы удивлялись, что другие не видели, как кошки нам машут.
— Жара. Искупаемся?

С летом легко. Пропадаешь в сейчас, и тебя не найдут и ни задачи, ни планы, ни прошлое. «Время не существует» — написано в небе огромными буквами звёзд, которые, если бы время существовало, просто бы не захотели светить. Я бы тоже не стал ради времени.

— Что ты задумался? Что ты хочешь? — у лета такое лицо, когда ему что-то не нравится. Например, что я задумался.
— Только не ври мне.
— Конечно. Не буду.
А что мне сказать. Так всё понятно.

Пошли и нырнули под воду. Вода в Малахайде — коктейль, половина солёной воды, три процента мазута, чуточку Дублина с Лиффи, удивлённые рыбы, тюлень, как собака, следит издалека, что мы делаем здесь добровольно. Кораблик плывёт, перемещая надежду в пространстве и времени. Ей, непоседе, не нравится всё. И она что-то ищет другое. Не понимает, что всё — это всё.

— Ты опять?!

У тюленя огромная морда. Если близко смотреть. Лето держит за ласты, и ему не отвертеться, приходится нюхать меня и разевать вслед за летом вонючую пасть:
— Опять ты задумался?

— Всё! Я не буду!

Купались, ныряли до одури, но до дна не донырнули. Оно спит под слоем мазута, что спит на дне до первых злых штормов, ждущих осени, ярости, времени всё возвратить человеку.

— Опять?

Я стал взрослым с тем летом. Я помню. Теперь это можно. Мы вышли на берег из липкой воды, сели в песок, лето сделало мне лимонад, бутерброд, вопросительный взгляд. Я согласился на всё и стал взрослым. Тюлени со мной больше не говорят. Велосипед я продал и купил, я не помню что.

***

— Закрываем коробочку. Хватит.

Ангел взялся мною руководить. У него не выходит. В другое бы время, где-нибудь на Земле, я бы доверил ему нести всё самое нужное, проложить наш маршрут, договориться с ночлегом, послушать истории, что со мной приключились или я сочинил. Ну а здесь это странно. Плед постелил, расставил закуски, напитки, «садитесь, давайте к столу», — говорит.
— Это плед, — невидимый голос не прочь присесть и поесть, но это сложно, «никак» ему.

— Ну, ложитесь на плед.
Я бы сказал: «не хочу», но я же ничего не хочу, а значит, и этого. Мне — хорошо? Или плохо? Или — как? Не с чем сравнивать.

***

Кошки пытались залезть в скорую помощь.
— Нельзя, тут стерильно, — нашикал медбрат.

Кошки тоже ему нашипели. Врач скорой помощи, мама гарды парнишки, сказала:
«Да ладно, чего уж, давайте», и все поехали. Сын остался стеречь дом Падди Инголдзби. Там хорошо. Там нет тела. А тут вот. Дорога до города едет такими местами, хоть в окна смотри, хоть стихи сочиняй, а тут тело, что даже не дрогнет от такой красоты. Отвратительный день.

***

День после лета я записал в отвратительный день. Взял листок, синей пастой поверх — «Отвратительный день», и внизу мелким почерком, чтобы уместить раздражение по этому поводу. Осень смотрела в окно, как я маялся, стучала дождём, ива бросила листочек другой на подоконник, а я всё строчил, отдавая бумаге своё раздражение. Я был не прав.

Я бы сжёг это. Но полегчало, я забыл про листок, вышел к осени, мы обсудили, какой я несчастный, и что же мне делать, и годы идут, мне уж двадцать с хвостиком, а я не достиг, да и зачем. Всё равно все умрём, а на небе ещё непонятно, что будет.

***

— Скучно у вас.
Я сказал это вслух. Дальние вспышки притихли — им не послышалось? Ангел и невидимый голос поправили плед, кашлянули синхронно и переспросили:
— Чего?
— Скучно у вас.
— Ну извините, как уж смогли!
— А, вы заодно!
Я догадался. Это какой-то обман, и мне неизвестны причины обмана или его механизм. Я в нём не участвую.

***

— Да! Молодец, задышал! — первый луч Малахайда, старался, летел восемь минут из косматой короны нашего солнца через такие места, где и метеорита не встретишь, надеялся, видимо, забраться сквозь щёлочку штор, и попасть мне на нос. А тут я у крылечка лежу бездыханный, и кошки молчат, делают вид, что ничего не случилось.
— Что происходит?
Молчат.
— А мне говорили, что вы теплокровные. Что у вас есть душа.
Хоть бы что.
— Ты хоть, Ива?
На солнце все знают про Иву и Кыша, и нового, Хрусть. Падди читал, наблюдая за солнцем, а солнце за ним наблюдало, и на солнце все знают.
Молчат. Не говорящие кошки.

— И что, так и будет лежать?
На капле росы, на листке ивы, в шляпе Инголдзби, есть преломление времени. Налево — туда. Направо — в другую. Но не лучу решать, куда повернуться. Хоть бы ветер подул, сдвинул шляпу.
— Смеёшься? — и ветер, и лето, и запах мазута с воды столпились снаружи ограды. В пыльные окна из дома таращатся вещи. Сё, человек. Он лежит на земле и не может подвинуть шляпу с пером, чтоб изменить направление времени.

— Ну, кто-нибудь?!

***

В тишине, через застывшие вспышки Кто-то сказал:
— Вы что там устроили?
— Ой, — пискнул невидимый гость и очевидно пропал.
— Я пошёл, у меня там ещё документы, — забормотал, превратился в зелёную бабочку и упорхал ангел.
Я поднялся с земли, осмотрелся. Дальше полянки тропинка под гору, ныряет в кусты, и торчат ржавые бивни строительной техники, а потом мой забор на заднем дворе, бочка под водостоком, за угол, крыльцо и вот я лежу в удивительной позе. Как будто собрался бежать, даже шляпа упала. Что непорядок.
— Вставай.

***

Гарда парнишка проспал до семи. Репортёр проспала до обеда. Маму гарды парнишки не подняли с утра тревожным вызовом к Падди. Ива и Кыш украли сосиски соседей и принесли Падди Инголдзби. Солнечный луч целый день где-то шлялся и остался довольный, уснув в новой капле росы. Лето сказало по телефону — заедет за Падди на велосипеде в свой первый день. Осень ей всё рассказала, и надо бы поговорить, как уже взрослые. Хрусть снял трубку и всё прослушал внимательно, но не записывал. «А» — кошки не любят писать, «Б» лето заедет и так.