Если закрою глаза — это исчезнет. Совсем. Закрыла глаза.
Тишина. Все исчезло?
***
– Совсем обалдела?! Не видишь, я еду?!
Я же закрыла глаза, почему этот гад не исчез?
– Вон с дороги!
– Пошел ты…
Пошла за молоком. Шла же. Сейчас я по-быстрому за молоком, а потом расскажу про Антрим.
– Тетя Марта, привет. Я за молоком.
– Деньги вперед.
– Тетя Марта!..
– Ничего я не знаю, деньги вперед.
Вот так тетя. Антрим был основан…
– А где молоко?
– Там деньги вперед.
– Нам же кормить…
– Тебе же кормить. Это твой сын, не мой!
– Дай бидончик!
– Да на!..
***
Что-то я увлеклась и не представилась. Я Элизабет, Бети, «сестренка того дурака», «недотрога», еще как наверно зовут за глаза, я не знаю. Этого хватит. Брайан — мой брат. У него есть ребенок. Он ездил в Дублин, влюбился и переспал, а через одиннадцать месяцев — на, в корзинке с запиской: «он твой».
– Мальчик, два месяца, похож на тебя, — сказал тогда тетя Марта и приговорила меня к материнству. Из Брайана что за отец? Только истерики: «Он же умрет, смотри, как он дышит!»
Ребенок растет. Ему скоро два. Мне надоело, мне восемнадцать, а у меня только этот ребенок и брат-истеричка. А я бы хотела…
– Би-би! Не лезь под колеса!
Это Стивен Мак Кулски. Сын мэра Мак Кулски. Купили ему автомобиль, а ездить-то некуда. Вот и лезет под ноги.
– Лиззи, признайся, я тебе нравлюсь?
Это Колин, сын тети Марты, известный пропойца, как Лазарь из кабака, прячет под козырек из ладони свои мутные глазки и говорит перегаром:
– Признайся?
Что я забыла здесь?
***
Город Антрим расположен в долине, с одной стороны горы больше, за ними предлагается юг и свободные штаты, с другой стороны горы ниже, на них чахлый лес и дорога, которая смотрит в Антрим свысока, потому что она едет в Дублин из Белфаста, а Антрим на обочине. Чтобы куда-то поехать, надо подняться на гору тропинкой сквозь жиденький лес, встать у флажка остановки и ждать автобуса. Час, может, два, может день, неизвестно. Все, кто ушли по тропинке, не вернулись. Даже мой брат. Уехал один человек, а вернулся другой.
– Это возраст такой, — тетя Марта сказала: — Парни бесятся.
Я бы тоже уехала. Но пока я не знаю куда. Пока я хочу убежать из Антрима, а я бы хотела куда-то уехать и забыть этот город.
***
И вот я на плоскости площади, точка мой брат выходит от тетки без молока, точка — сын мэра сидит, развалившись в автомобиле, и смотрит мне в спину, а точка сын Марты качается, смотрит примерно на солнце и на меня и выбирает кому повторить: Ну, признайся.
Я закрою глаза, и все пропадет. Насовсем.
***
– Лиззи, Лиззи, очнись. Ну пожалуйста…
Я на диване, укрыта одеялом. В ногах дремлет кошка. В окно лезет липа. Пахнет сиренью. Весна?
Ореол из волос, голубые глаза, радостный возглас:
– Очнулась! Брайан, воды принеси, Лиззи очнулась!
Весна пахнет мамой, сиренью и Брайаном с кружкой воды. Какой же он маленький.
– Брайан…
– Лежи. Нет, приподнимись, я тебя напою.
– Мам, че ты ее…
– Брайан, не подходи. Испанка заразна!
– Ну тогда я пойду погулять?
– Да, иди. Как ты, Лиззи?
Не вижу. Из отдельных деталей не возникает лицо.
– Ты моя мама?
– Это нормально после испанки. Тебе надо пить. Вот, попей…
***
Через день, на крыльце, опираясь на столбик навеса, стою. Мир качается. В нем за оградой стоят тетя Марта с подростком, Генри Мак Кулски с ребенком, какие-то люди с детьми и мой брат. Ему десять на вид.
– Вот дети, смотрите, что бывает после испанки. Хотите болеть?
– Не хотим, — вразнобой.
Мама в белом халате и шапочке. Она доктор, я вспомнила.
– Дети, гигиена очень важна…
Подросток у тети Марты скучает, не слушает. Тетя Марта дает подзатыльник:
– Послушай гиену!
Все смеются.
– Это совсем несмешно. Вы посмотрите!
Рядом с крыльцом бочка с водой. В ней отражение девочки с ежиком вместо волос и с большими ушами.
***
Худая, с большими ушами, синяки под глазами и сердце колотится. Кто я?
А в зеркале Лиззи Монтгомери, начальная школьница после испанки:
– Мне восемь, привет.
Как же так? У меня уже были эти женские дни, меня лапал сын мэра за школой, а брат нагулял себе сына. И мне восемь лет?
– Че, пошли погуляем?
Когда это было, чтоб Брайан со мною гулял? Он же брат мой. Не кавалер.
– Мне мама сказала, не то не пустит на речку.
Да, у нас же река. Как же я пропустила. Хотя немудрено, там такая река, вброд по пояс, а в ширину, возле запруды едва сотня ярдов. Плотина при мельнице, на мельнице раньше мололи зерно, а теперь собираются школьники пить. Или не собираются?
– Может, на мельницу?
– Это зачем? Там же мельник.
Значит, не собираются. Что ж, посмотрим Антрим светлого прошлого. Я же ребенком была, что я помню.
– А кстати, какой сейчас год?
– Вот ты странная, Лиззи. Это испанкой тебя?
– Откуда я знаю. Мама же врач.
***
Прогулялись. Брайан смотрел недоверчиво на мой туристический путь, но сопровождал. В кабаке пили чай, говорили о планах хозяина скоро женится на дублинской женщине. В церкви застали отца Макинтайра у зеркала, у него на спине что-то чешется, и не понять, что за штука. Брайан ему почесал, пока я отвернулась. В мэрии видели сцену: Генри Мак Кулски и какой-то в военной одежде ругались. В военной одежде кричал:
– Ты предал Ирландию!
А Генри ему отвечал:
– Сам ты предал!
– Не брат ты мне, чертов юнионист!
– Ты еще пожалеешь, что это сказал!
Мы с раскрытыми ртами в дверях. Мы же до этого в мэрии не были, а тут сразу такое. Так интересно.
– Чего вы уставились? Вон! Лиззи, постой, на конфету. Как испанка твоя?
– Да нормально…
***
Конфету делили в полицейском участке. Брайан сказал: «Пошли, там нам ножик дадут».
Ножик не дали, сказали: оружие детям нельзя. Разделили напополам.
Их двое, нас двое. Один — муж тети Марты, второй сын кабатчика.
– Ну, — говорят: — Это мне, а это тебе! — и смеются.
– Нечестно!
– А вот, произвол полицейский, слыхали?
– Нечестно!
– Да ладно, держите, мы пошутили.
***
Пошли к тете Марте.
– Телку купила. Это ты помнишь?
– Не помню.
– Пошли, покажу.
Телка пегая, тетя Марта с ведром, кормит телочку и учит подростка, которому скучно:
– Вот, посмотри, надо так.
– Мам, отстань…
– Я отстану тебе! Я как врежу, а вечером папка придет и добавит!
– Он мне не папка!
***
– А чего он не папка?
– Ты и это забыла? Так батя у Колина пьяный сгорел. В позапрошлом году? Ну, на мельнице?
– Нет, не помню.
– Так мы же нашли? Ты еще испугалась?
– Нет, не помню…
А я — это я? Что-то я много не помню.
***
Мама сказала, что мы молодцы.
– Вы же брат и сестра, вот и дружите.
– А можно на речку теперь?
– Может, сестренку возьмешь?
– Мама!
– Ладно, беги. Но чтоб не поздно!.. Ну доча, давай-ка пить чай…
А я доча? Какая же мама красивая. Я и забыла.
– Мама, — коснулась руки.
– Что, малышка?
Ох, Лиззи, как ты много забыла. Волна накатила, и вот я реву у мамы в объятиях, пахнет родным. Я ни за что не открою глаза.
***
– Как я провел это лето… Пиши: научился курить…
– Лето-та — день.
На календаре, правда, первое. Эти три месяца будут самыми лучшими.
– Ну и что июнь. Надо планировать.
– Я не хочу!
***
Брайан проспорил. Он старший брат и простак, проспорил желание.
– Не угадаешь, что у меня по математике!
– Что? Ничего. Вам решили не ставить.
– Откуда ты знаешь?
– Предвижу.
– Ага, ну-ка предвидь, чем кончится день?
– Да запросто.
– Спорим, не сможешь?
– На что?
– На желание!
Ну и вот. День закончился дракой. Я это запомнила. В прошлое детство казалось, что все против всех, но с высоты положения совершеннолетней в теле ребенка, я понимаю, что те — юнионисты, а эти — за самоопределение. Еще я запомнила, что эти тогда победили, а через несколько лет проиграли. Но это не важно сейчас.
– Те — из Дублина, эти из Белфаста. Драка начнется в четыре и продолжится час. Те — проиграют.
– Откуда ты знаешь?
– Я же сказала.
– Да ну…
Вот, да ну. Я пожелала, чтоб Брайан сделал в июне все, что задали сделать за лето. Жестоко? А нечего нос задирать.
– Ты девчонка! Ты не разбираешься в драках!
Ну вот, получи, Брайан Монтгомери.
***
– Так, с новой строки…
– Что писать-то?
– Пиши…
Патрик, младший почтмейстера, не утонет в шестого июня. Мы украдем у почтмейстера его сигареты и свалим на младшего. Его выпорют и дома запрут, и он не утонет.
– Пиши, научился курить.
– Я не умею!
– Научишься.
***
– Пат, выходи!
– Че?
– Ни че, выходи, дело есть.
В детстве боялась, что ночью по городу шляются призраки, а теперь не боюсь. Был, есть и будет провинцией, где даже паб закрывается в десять…
– Чего?
Брайан боится, ребенок.
– Да не ори ты, услышат!
– Чего? — громким шепотом.
– Завтра на речку пойдешь?
– Ну не знаю. А что?
– Да пошли.
Я тем временем лезу в окно, через которое выбрался Пат, и скриплю половицами. Скрип — спальня Пата, скрип-скрип — коридор, хыр-хыр-хыр — это почтмейстер храпит на диване, жена прогнала из-за храпа, а это жена его, миссис Ковальски. Плохо помню ее. Она утолилась в реке после Пата. Сначала записку нашли: «отправляюсь за сыном», а тело — через неделю. Мама врач, мама сказала туда не ходить, а сама-то пошла!
– Обезображена, — только сказала, вернувшись, и рухнула спать.
Вот она, миссис Ковальски. Красивая. Не обезображена. Хрупкая, тихая женщина. Как из нее вылез Пат? Вот сигареты. Почтмейстер бросает, и супруга дает по одной, чтоб постепенно. Откуда я знаю? Почтмейстер мне сам рассказал в прошлом году, когда отмечали мое семнадцатилетние в пабе. Напился и лез с откровенностью. Семнадцатилетие. Брр.
***
– Сигареты нашла?
– На.
– А мне-то зачем?
– Тебе же учится курить.
– Пат сказал, что купаться пойдет. Дело сделано.
***
Новью все серое. Горы, река, мысли, платье. Зудят комары и кусают коленки. Брайан дома уснул, а я не могу. Я у реки, на месте, где Пата нашли. В момент поседевший почтмейстер взял сына на руки и к дому пошел. Это надо по полю, потом огородами, узкой окраинной улицей, площадью, около паба. Там супруга моет посуду, отличный денек, шестое июня, и ничего ей предвещает, а тут:
– Дорогая, наш сын…
Так не будет. Шестое уже. Нам всем пережить это день без потерь, да же, Господи?
Сильная вера в Него. Он так устроил, что я закрываю глаза и могу изменить чье-то прошлое. Он мне дал всемогущество, в моей голове.
А в голове ли? Страшно очнутся в триангуляции трех пар бессмысленных глаз, но гораздо страшнее осознавать, что это мираж, а реальность ужасней.
– Здесь и сейчас. Здесь и сейчас.
Ущипнула себя. Больно. Мне все еще восемь. Ударила в глаз. Искры. Все еще. Вот сигареты, Брайан так и не взял. Закурила. Ну и гадость же. Все еще восемь. Ну, Бог, ты придумал ответственность.
– А как ты хотела?
***
Уснула под утро и проспала. Мама ушла на работу, Брайан возится с кошкой, как будто совсем не шестое июня, а просто день.
– Эй, где Пат?
– А откуда я знаю? Я что ему, сторож?
Вот так начались все убийства. Не когда поднял камень и по голове, а когда согласился и принял: да, убил, ну и что, я-то жив.
Ты — пока. Все — пока.
– Побежали!
– Куда! Ты в исподнем!
– И что?
А, не принято. Даже в моем всемогуществе надо следовать правилам. Что за игра?
– Побежали!
***
У Пата ревут. Миссис Ковальски: что воспитала ребенка курильщика. Пат от отцовской затрещины, почтмейстер хотел покурить, почтмейстер так ждал своей сигареты, а это паршивец украл и не сознается, а мы на пороге, невинные лица: Пат, купаться пойдешь? Миссис Ковальски, отпустите?
Ну, миссис Ковальски, запри его!
– Да пусть идет хоть куда! Такой мне не нужен…
***
Когда отрекаются — больно.
– Больно вот тут, там же сердце? – Пат держит живот возле пупка.
– Да, там сердце.
Мой брат — идиот, но хороший товарищ… Он готов ради друга на все.
– Пошли искупаемся? Может, пройдет?
А для чего я старалась? Слишком много поставлено на этот день.
– Мы никуда не пойдем. То есть, в церковь пойдем. Мы — помолимся…
Когда отрекаются — веришь во всякую чушь. Когда на ходу сочиняешь — всякую чушь сочиняешь.
– Помолимся? – Брайан: — Зачем?
– Может, поможет.
– Чтобы там не болело?
– Ага. И от этого тоже.
***
Вошли. Никого. Воскресение, шестое июня и нет никого.
– Евхаристический слет в Донеголе. Все прихожане уехали… А я не могу. На кого я оставлю…
Приход не богатый, немногочисленный, большинство — протестанты, а католиков — мама, наверное, я, брат — болван, миссис Ковальски, тетя Марта с супругом и сыном.
– А вы не поехали?
– Мы помолиться зашли.
Мы честно не знали про евхаристический слет, а если б и знали, то все равно б не поехали.
– Ну, помолитесь. А я отлучусь. Мне тут надо…
Я вспомнила, что ему надо!
***
– Отец Макинтайр расчесал свою родинку, и у него меланома. А ты колупаешь! — у мамы такое лицо, какое бывает, когда понимаешь, как все устроено, и ничего не поделать.
– А меланома чего?
– Кожи, сынок.
– Нет, чего это?
– Рак.
– Как на речке?
Дурак в десять лет. Нет, в одиннадцать. Потом еще год и не станет отца Макинтайра.
***
– А вы не ходите. Вы же пастырь. Давайте помолимся вместе?
Кто тут пастырь? Да я!
Помолясь, я рассказала отцу Макинтайру про меланомы, что такие бывают, когда родинки чешешь.
– А на ту, что растет, надо пластырь приклеить, чтоб не травмировать, или в Дублин езжайте на удаление.
– Откуда такие познания?
– У нас мама доктор.
Ого, Брайан, спасибо. Давай, отвлекай отца Макинтайра своей болтовней. А я пока к Пату:
– Ну как, не болит?
– Стало выше болеть…
– Патрик, где ты, сынок?
– О миссис Ковальски. Видишь, сработало!
– Мама!
– Сыночек, прости. Ты мне нужен. Ты всегда будешь нужен. Будь кем угодно!..
***
Ну кто молодец? Я — молодец! Шестого июня никто не умрет и не случится плохого!
Мы за церковью, в гуще сирени, сидим на земле, будем курить. Я уже пачку достала. Одной не хватает, скурила в начале шестого июня. Но Брайан не знает, а Пат обалдел:
– Так вы взяли пачку?!
– Не я. Ты же мой друг.
– Это я. Я специально.
Сейчас расскажу, и все наладится. Поблагодарят и оценят мой вклад.
***
Что ж, не оценили. Платье порвали. Будет синяк. Не ценят пророков в Антриме. Да плевать. Зато будут жить. Только гадкая мысль: Как-то скучно без драмы. И что они, долго и счастливо? Такое никто не читает.
Такое не пишут, а так бы читали. Спроси кого хочешь: а хочешь жить долго и счастливо, и в конце безболезненно, лучше во сне, и очнутся в раю, где тебе все как тебе нравится, а? Да, конечно. А драмами пусть развлекаются те, кому скучно. Жаль, сигареты забрали. Что-то я пристрастилась. А ведь не курила…
***
– Лиззи, домой! — и по заднице.
– Что это, мама?
– Поговори мне! Домой!
Интересно. И что будет дома? А там на столе сигареты.
– Твои?
– Ну конечно, купила. А где я купила? Ах, да, в Антриме же нет магазина, где продают сигареты! Все же ездят то в Дублин, то в Белфаст! Куда же я съездила? В Дублин?..
Удар по лицу. Мама не била меня в прошлой жизни. В этой ударила. Здорово. Жизнь приобретает такие оттенки.
– Я три жизни спасла!..
Кто мне поверит, если не мама? Все рассказала. Внимательно слушала, взяла сигарету из пачки и закурила:
– Привычка. Прости. С папой вашим курила. И вот, докурилась…
***
Мы у психиатра. Дублин огромный, в мои восемь лет он меня утомил, пока мы блуждали по улицам в поисках нужного адреса. Брайан остался за старшего дома. Представляю, что они делают там со своим другом Патом.
– У нее нет друзей. Курить начала. Сочинять. Сначала логичное — ездила в Дублин за сигаретами…
– Вы считаете — это логичное?
– Вы дослушайте. А потом не логичное — мол, ей восемнадцать, а мы у нее в голове, и она предотвращает события.
– Какие события?
– Смерть, например.
– Интересно.
Сижу и болтаю ногами. Стул высокий, скрипучий. Скрип-скрип. У меня в восемнадцать красивые длинные ноги, как мне говорили, но ими не поболтаешь. Нет таких стульев. Скрип-скрип…
– Элизабет!
– Что?
– Не скрипи…
Психиатр глядит с недоверием. Вот нормальная девочка, стулом скрипт, а вот сумасшедшая женщина, несет несусветное. Я его понимаю. Мама еще так оделась. В Дублин поехали, надо красиво, а все, что красиво у мамы было модно лет десять назад.
– Вам нравится мода прошлого века?
– Да просто нарядное…
Мама волнуется. Дочь сумасшедшая, а психиатр — ровесник, коллега, наверное, Тринити, собственный дом близко к центру, костюм, одеколон из Германии. Мама вдова восемь лет, а тут бархатный голос и ему интересно.
– Ну что же, давайте посмотрим ребенка.
Стучал по коленке, показал мне язык, я ему показала, следила за молоточком, посчитала до ста и обратно, сказала какой сейчас год, показала на глобусе разные страны, прочла Отче наш на латыни, английском, ирландском.
– В общем, все хорошо. Нормальный ребенок. А вы не хотите провериться?
***
– Фунт! Чертов фунт! — мама в ярости. Мы на Саквилл. Мы в Дублине. Я наступаю клеточки плитки вокруг статуи Нельсона. Один раз на темную, один раз на светлую. Голуби смотрят заинтересованно. Мне все равно. Мне же восемь. Почему я должна волноваться и переживать? Пусть все будет как будет.
– Ну нет! И мы этого так не оставим!
Да, мы? Мне же восемь? Ты же не знаешь, что мне восемнадцать?
– Ты иногда так посмотришь, как будто ты взрослая…
Черт, чуть не попалась.
– Ничего я не взрослая…
– Да, конечно. Пойдем, я тебя покормлю.
***
Мама, мама. Себя узнаю. Раз достал кошелек, все, понеслось, тратить так тратить. Шли по запаху, выбрали Бьюлиз*, зашли, сели ближе ко входу, вдруг нам не по карману.
– Сегодня эклеры по скидке. Вчерашние. Будете? — шепотом официантка.
– Давайте, — ей тоже шепотом, хором. Так смешно.
– Вот вам на фунт.
– Это по скидке?
– Вы цены видели? Я сама тут неделю, еще не привыкла.
***
По скидке эклеры вкусней. Крем лезет из дырочек. У мамы на кофточке. У меня на подоле. Мы не замечаем принципиально. Пока ты с эклером, ты неуязвим.
– А вон Тринити, видишь?
– Вижу.
Я, вообще-то, бывала внутри. В выпускном нас возили, водили в библиотеку, в лабораторию, вот, говорили, хорошие мальчики подпадают сюда. Про девочек не говорили.
– Я бы могла. Я бы смогла.
Это как заклинание. Мама — отличница. Мама так сильно старалась, что со школы в очках, но зато у Антрима есть доктор, пусть женщина, пусть ее корочка об образовании выдана в Корке, в училище для малоимущих, но ее уважают. Еще бы, женщина доктор. Это как кошка водитель автомобиля. Интересно, а если кошке приделать ходули, чтоб доставать до педалей, она сможет водить? Ей и руль надо маленький…
– Лиззи, а хочешь вовнутрь?
Не хочу. Там же скучно. Когда нас водили в лабораторию, студенты глазели на школьниц и говорили друг другу:
– Ты посмотри, какая фактура. Кровь с молоком.
– Да пошли вы, — сказала тогда экскурсовод. Она-то не кровь с молоком. Обычный чахоточный тип одинокой и образованной. Где-нибудь тоже в училище получила чахотку.
– Мам, давай не пойдем?
– Нет, пойдем. Ты не понимаешь. Мне надо…
***
Хорошо хоть не в библиотеку и в лабораторию.
– Извините, скажите, а где у вас кадры?
– Какие вам? Я тоже кадр.
– Канцелярия? Наём персонала? Вы меня понимаете?
– Женщина, вы старая для секретаря, а уборщиц хватает.
– Нахал!
Канцелярия на втором этаже в главном корпусе. Рядом мужской туалет. Я гляжу в щелочку. Группа студентов курят одну, передавая по кругу. Все как за школой в Антриме.
– Пошли! Что ты там смотришь? Это мужской туалет!
– Ну и что?
– Да… ничего… — мама вспомнила, сколько мне лет и смутилась. Она же не знает, сколько мне лет.
***
Преимущество взрослой. Мама считает, что я не понимаю, и выражается вслух:
– И они говорят, что из Тринити колледжа! Учат черти кого! Есть мужчины нормальные! Твой отец, например.
Мой отец — это бог.
«Чтобы сказал твой отец?!» «Вот он сверху все видит и так недоволен!» «Вот твой отец..»..
На фотографии — парень, еще без усов, но в очках, рядом мама, тоже в очках, два неловких подростка с образованием, в Корке, напротив училища для малоимущих есть ателье, где за пенни, нечетко, фотограф еще практикант и практикуется на студентах училища. В рамке над очагом, между Христом и коробкой из-под леденцов, где мамин диплом, наши метрики, два обручальных кольца, тонкая стопочка мятых бумажек, на всякий. На тот черный день, когда фунты помогут.
Фунты не помогли. Я это знаю в свои восемнадцать, а в восемь мне полагаться быть беззаботной, но как? Я же знаю.
– Ба, миссис…
– Монтгомери. И почему это ба?
– Ну как-то странно второй раз здороваться.
Психиатр. И он здесь.
– А вы решили проверить меня? Так сказать, у светила?
– Да я ходила спросить, как тут учат таких, но мне нахамили! А у какого светила?..
– Пойдемте.
У психиатра выдержка. Стер с кофточки крем, сунул в рот, взял маму под руку, меня за руку, мы поднялись на второй, в главном корпусе, постучались в мужской туалет:
– Мистер Фрейд, вы не там? Видимо, нет.
– Он на третьем, там лекция, — закашлялись из туалета.
– Спасибо. На третий, вперед!
***
– Это же лекция…
– А мы тихо. Вон там места.
Скрип, скрип, скрип. Аудитория амфитеатром. Молчат. У доски, кажется, спит человек.
– Это кто?
– Это Фрейд.
– Тише, разбудите.
Я прижата к студентке маминым платьем, и крем на подоле мажет студентке подол.
– Итак. Все, что нам снится…
– Проснулся, — шепнула студентка.
– Имеет значение для понимания наших потребностей.
– Что вам снилось, профессор?
– Я видел тюленей. Они окружили меня и тянули на дно.
– Это селки.
– Не знаю значения этого слова, но это не селки. Это вот эти милые барышни. Вы, вы и вы. Встаньте, пожалуйста.
Встали. У нашей соседки крем на подоле.
– Вот вы, да, вы, вы, с грязным подолом. Зачем вы пришли?
– Мы на лекцию…
– Нет, зачем вы пришли?
– Нас послали…
– А честно?
– Ну тут парни…
– Вот именно!
Смех в аудитории.
– В Австрии девушки учатся вместе с парнями. И знаете, что происходит? Бардак!
Смех нарастет. Аплодисменты.
– Да будет бардак! — слышно возглас.
– Всему свое время, юная леди. Сейчас время образования. Флирт — за пределами.
– Я не флиртую…
– Не спорьте со мной!
– Извините, профессор…
А психиатр — молодец. Спас ситуацию.
-… Вы встречали ребёнка, который считает себя восемнадцатилетней?
– Не понимаю вопроса.
– Вот девочка.
– Лиззи, — вставила мама.
– Лиззи, скажи, что ты мне говорила.
– Пожалуйста. Будет война, на пасху в шестнадцатом будет восстание в Дублине. Центр сожгут англичане. Потом их попрут, будет республика здесь, а в Антриме останется Англия.
Я не сказал, что мама умрет, что мы с братом будем растерянно жить целый год между домом и кладбищем, что брат убежит от меня в восемнадцать и вернется с позором, а через год нам подбросят ребенка, и вот мы живем на отшибе Антрима, и я не могу больше так. Меня перебили.
– Какая война?
– Мировая война. Вы из Австрии? Ну, значит, с вами.
В аудитории шум. Слышно возгласы:
– Англия с Австрией? Да невозможно!
– Какое восстание? Против чего?
– Республика здесь? А интересно…
– Господа, господа, успокоитесь. Барышня, сядьте. Итак, есть ребенок…
– Это Лиззи.
– Его зовут Лиззи, девочка. Сколько вам лет, юная Элизабет?
Мне? Если открою глаза — будет Антрим, если — нет…
– Восемь лет, мистер Фрейд. Я с ней говорил.
– Продолжайте, коллега.
У психиатра голос дрожит. Из-за Фреда, из-за аудитории. Кстати, а кто такой Фрейд? В Антриме не знают.
– Может казаться, что ребенок все выдумал, но посмотрите, какие детали! Откуда ребенку знать про Шин Фейн*, например? Или проблемы у Австро-Венгрии? А?
– Вы считаете — это предвидение?
– Я ничего не считаю, но посмотрите, коллега…
***
– Пойдем. Это Фрейд тоже тот еще…
Мама права. Люди считают, что знают, как будет, а когда наступает не так, как им нравится — ищут виновных. А никто не виновен. Просто такая вот жизнь.
***
Мама, мама. Мы едем в трамвае, аттракцион для антримских, но мама устала и спит. Переволновалась. Нам до вокзала. Кондуктор сказал, что разбудит.
***
Мама ночь не спала. У роженицы тройня, обвилась пуповина, кесарить не учили в училище Корка, но это же жизнь четверых, муж с керосиновой лампой грохнулся в обморок, керосин загорелся, четверо братьев бегали с ведрами и тушили пожар, а сестренки трех еще не рожденных младенцев свечки зажгли и светили.
– Девочки, пойте.
Руки трясутся. Кухонный нож не подходит для кесарения. Хорошо, есть потин.
– А что петь?
– Что угодно.
Пожалуйста, Господи…
Все. Все живые. Очнулся отец. Потин, керосин, старшие дети в саже, в крови, повзрослевшие. Три синюшных младенца пищат на пеленке.
– Пошла. Очнется, покормит. Пошла…
Мама, мама, зачем ты пошла не туда? В Антриме не видели автомобиля до этого случая. Кто мог представить, что на всегда тихой площади появится автомобиль, управляемый женщиной, и собьет мою маму? Легонько, лошадь скачет быстрее, но упала виском на булыжник, и все.
– Кровоизлияние в мозг. Я не доктор, но так тут написано.
Это отец Макинтайр. Он не знает, что делать. Уже помолились, уже похоронили, сидим на кровати, брат с сестрою, сложили ладошки между коленок и ждем, что вот взрослый, он скажет: А ну-ка, кому? Чик-чики-рок, кому выпадет, тот молодец!
И в ладошках окажется жизнь нашей мамы. Есть такая игра. Не играли?
А он взял мамин справочник и прочитал.
– Ничего не подделать. Бог так решил.
Не решал! Не сидел над бухгалтерской книгой и не считал, сколько лет маме жить, и каким странным способом ей умереть! Или это — не Бог! А где Бог тогда?!
***
– Эй! Уже станция, маму буди.
Мы приехали. Пыхтят паровозы за станицей, слышно, не видно. Поедем в Антрим, и у пьяницы Кэт будет тройня, и мама пойдет сенью смертной…
– А мы передумали. Мы едем дальше.
– Тогда доплатите.
– Пожалуйста.
Каждый ребенок желает знать, где у родителей мелочь. Каждый ребенок может достать незаметно немного монет, чтобы никто не заметил пропажи.
– А сколько?
– Два пенни.
– Сейчас.
– А ты ловкая. Пьющая?
– Я?
– Мама твоя?
– Сами вы пьющий!
– Не отрицаю. Но я вот детей не завожу.
Мы не игрушки, хотелось сказать, чтобы нас заводить, но смолчала. На север, подальше от станции.
***
– И… Где мы?..
– Конечная, мэм.
– Лиззи!
– Вон ваш ребенок.
Стоим черти где. Что-то я разоспалась.
– Мэм, это Дублин, время — деньги.
– Как деньги? Как Дублин?
– Мэм, выходите.
***
– Приснится же. Лиззи, воды, что-то мне нехорошо…
– Мама, — пискнула и убежала. Ребенок, что с нее взять. Куда бы тут сесть…
На траве хорошо. Хорошо, никого, не пристанет никто, что вы как из Антрима. Да, из Антрима. И мне нехорошо. Воздух кружится, птица летит, как она знает, куда ей лететь? Воздух же кружится.
– Мама, вода!
– Погоди, я сейчас…
Будет обморок. Надо к нему приготовится. Раз…
***
– Подождите неделю, и обвенчаетесь.
– Но мы не можем так долго! Не можем же?
Смущаюсь. Сказать, что не можем — признать, что у нас будет стыдное. Не сказать — подвести самого близкого мне человека.
– Не можем.
– Ох, молодежь, все куда-то спешите.
Отец Макинтайр постарел. Залысины, перхоть, хромает, зрачки в красных склерах. Начиталась учебника по терапии.
– Что ж, давайте венчаться. Но по-быстрому, я тороплюсь.
– А, торопитесь!
– Ладно, давайте венчаться.
Из церкви бежали к постели. Разделись, стоим. Что дальше делать? А ведь читала пособие по гинекологии.
– Хочешь — закроем глаза?
– Не хочу.
– Если мальчик — назовем его Брайан.
– Да погоди ты с ребенком. Я собираюсь учиться.
– Ты школу закончила. Разве не хватит?
Не хватит училища в Корке, чтоб получить лицензию доктора. Но в Антриме сказали, что им и так хорошо, хоть какая-то будет своя. А я не хочу быть хоть какой-то. Я людям хочу помогать. А еще очень скучаю по Тони. Как он там? Не хватает его терпкого запаха, жестокой щетины, хриплого голоса:
– Слушай, пойдем искупаться?
– А посуда?
– Да черт с ней. Картошку возьмем, в костре испечем.
Он же мальчишка? А я? Успеем ли мы повзрослеть, когда будет ребенок?
Ребенок! О Боже, я сама родила это большое, красное, синее, в слизи. Орет. Будет жить. Я сама родила. Бедный Тони. Единственный доктор в Антриме рожает. Муж — повитуха. Такое увидеть без подготовки, парню в двадцать, я не представляю.
– Эй, Тони, ты как?
– Я — нормально… — а сам на полу, в углу, чтоб не кружилась земля, и глядит в потолок. Там пятно. То ли слизь, то ли кровь.
– Не тошнит?
– Ни за что! Погоди…
Убежал. Слышно: бе… Это нормально.
Второго ребенка не собиралась, даже не думала, в Корке была на переквалификации, доктор училища так посмотрел: Две недели задержка?
Какая задержка? Садила картошку, а по ночам спала на конспектах, переподготовка для женщины, это как выборы, выберут, нет, будешь ли доктором, или скажут: Спасибо, что выбрали наше училище, теперь вы с бумажкой, что для женщины — редкость.
– Какая задержка? Вы что?
– Хотите, проверим?
И вот, будет девочка. В пабе сказали, судя по животу, и хочется рыбу, а это, по мнению Марты, верный признак. А еще — я так хочу. Ненаучно, но я так хочу.
– Это девочка?
– Мама, вставай! Ты упала!
Я только рожала, последняя схватка самая сильная, вот уже голова, Тони кричит: Все, пошла, достаю!
Какой он мужик! Двадцать два, а мужик. Ничего не боится!
– Мама, вода!
– Это девочка? Девочка. Ты ж моя девочка…
***
Мама какая-то бледная. Трамвай на полянке, рельсы в траве как железные змеи, вокруг ничего, никого, где-то слышно — вода.
– Мама, ты как?
– Погоди, дай воды. Что-то мне нехорошо…
Я это помню. Головокружения мамы начались после смерти отца. Он для Брайана — папа, а я-то не помню, я родилась шестого июня, а отец утонул в ночь на седьмое. Я не успела родиться, чтоб это предотвратить.
«Где тут тонуть?» — говорили в Антриме, осуждая притихшую речку. И правда. Там под мостом, надо встать на колени, потом лечь и прижаться ко дну, чтоб захлебнуться.
Отец так наверно, и сделал. Рукав зацепился за гвоздь, что торчал из опоры моста, и отец не уплыл, утонув. Так и нашли. Марта ехала на велосипеде, на остановку автобуса, ей с автобусом что-то из Белфаста передают, и увидела.
– Тони, ты что там, простудишься!
В нашей реке вода не прогревается летом. Много ключей бьет из дна.
– Тони торчит из-под моста наполовину, смотрит — на небе ни облачка, будет жара где-то к полудню, и глаза у него голубые, как небо.
Мама держала меня на руках, мама слушала очень внимательно, вдруг муж купался в восемь утра под мостом и замечтался на небо, а потом поплыла.
– Я тебя-то поймала, а Кэтрин ударилась. Тут.
Я узнала об этом на похоронах моей мамы. Место тут Марта мне показала на кукле в гробу. Потому что мне восемь, и никто не умрет! Ну почти.
***
– Вот, вода.
– Погоди, что это?
– Банка консервная.
– А вода?
– Там река…
– Пошли, посидим у реки.
– А вода?
– Я не буду.
Река — Королевский канал. Вон написано. Мост, по нему ходит трамвай, от конечной и в Дублин. Вода мутно желтая. Хорошо, что мама не стала.
– И ты меня этим? Эх ты ребенок.
А что я. Банку нашла, воды набрала и не подумала.
– Ну и каналы у них. Так воняет.
– Там что-то плывет.
– Надеюсь, не труп.
– Мама!
– А что, привыкай к биологии.
– Это коробка с котятами! Кто-то их потерял!
– Эх ты, Лиззи. Кто-то их утопил…
– Так они же живые!
– Пока.
– Я спасу их!..
Мне восемь, и мне наплевать, что за цвет у воды, что за запах, что на мосту столпились и смотрят, как я раздеваюсь и прыгаю в воду, чтоб чтобы доплыть до коробки. На дне что-то острое цап по ноге, наглоталась воды, выгладит хуже, чем ее вкус, коробка почти утонула, котята пищат, в их последнем квадрате только синее небо и запах гниения, но я здесь, я герой, мне же восемь, никто не умрет. Где-то в Антриме стоит восемнадцатилетний болван, которому только-то — не открывать глупых глаз.
***
– Вот, спасла!
– Ты ногу порезала! Лиззи!
Зевак на мосту трамвай разогнал. Ему так-то проехать едва, а тут эти столпились.
Дзинь, дзинь, ну-ка с моста, чего вы не видели, героических девочек? Значит, не повезло вам!
А я, кажется, очень устала. Тошнит и нога кровоточит, и мама рвет юбку, чтобы мне перевязать, а котята пищат так противно, что больше тошнит. Отключаюсь. Спасибо, что были со мной, мы вернемся после…
***
Гудок. Кто так делает? И так в голове канонада… Гудок!
– Да перестаньте уже!
– О, очнулась. Сейчас мы доедем. Надо, конечно, в Ротонду*, но там пробка, до дома быстрее.
Психиатр? Мы в автомобиле? Мама смотрит на психиатра с немым обожанием? Я точно очнулась? Но вместо стольких вопросов — один:
– А что это — пробки?
***
Мы у психиатра. Его зовут Майкл, наконец-то сказал мне на ухо, а еще дал какую-то дрянь в красной чашке с котенком, от живота.
– Это поможет от Роял канала.
– А котята?
– На кухне.
– А что это — пробки?
– Это когда дураки на подводах сцепились с вагоновожатым, и к вагоновожатому присоединились прохожие. И не проехать.
– А зачем им сцепляться?
– Кто-то не так посмотрел, кто-то что-то сказал, все же гордые.
– А где мама?
– У нее истощение нервной системы. Я ей дал валиум. Спит.
– А вы Майкл-хранитель?
– Много чести для психиатра.
Просто мне нравится здесь. От окна до окна дохромать — и другая картинка. Никогда не была на втором этаже, не считая колледжа Тринити, но там не было окон. А тут улица так, а к ней поперек еще большая улица. Там магазинов — хватит на десять Антримом! И барышни, Боже, какие там барышни! Была бы мужчиной, ко всем пристала! Со мной все в порядке? Или это лекарство так действует?
– Лиззи, хватит бродить. У тебя же нога!
– Мама, мне хорошо! Ты сама-то как?
– Очень слаба. Что он дал мне?
– Он мне не сказал. Нет, сказал, это валиум.
– Надо же. Я думала, что в Ирландии он запрещен.
– И он запрещен. Как вы, миссис Монтгомери?
– Слабость. Я вижу, вы поменяли повязку?
– Ну да. И психиатры умеют перебинтовывать.
– Она еще нахлебалась воды из канала…
– Она мне сказала. Морфин помогает от колик.
– Вы дали морфин? Вы сумасшедший?!
– В гомеопатических дозах это невредно.
– В гомеопатических дозах это бессмысленно. Все, мы пойдем…
– Да куда вы!
– Ну мама!
***
Коробка с котятами, мама несется, я едва успеваю, котята пищат недовольные. Се — существа, их от смерти спасли, а теперь им не нравится, что их трясут.
– Брось коробку!
– Ну щас!
– Брось, я сказала!
Восемнадцатилетняя женщина и тридцатилетняя женщина не договорятся у Нельсона. Со стороны я похожа на непослушную дочь, а я тут успела предотвратить кучу смертей, в том числе и котята.
Нельсон смотрит, голуби смотрят, остановился трамвай, вышел кондуктор, признал мою маму, сказал пассажирам в окно:
– Я говорил, она пьющая?
– Нет, не говорили. А что с ней?
– Да черт ее знает.
Черт нас знает, что с нами. Коробку сломали, котята рассыпались, слепые комочки пищат, трутся о ноги, а мы друг на друга орем:
– Знаешь, как тяжело двух детей без отца?!
– Знаешь, как тяжело с братом без матери?!
– Что?
– Что?
Делаем вид, что нам показалось. Я за этим закрыла глаза — чтобы нам показалось?
– Давай-ка котят соберем…
У меня два кармана, у нее два кармана, четыре котенка, две женщины, которые знают какую-то тайну, и не говорят друг с другом об этом.
Пришли в Стефан Грин*, сели на лавочку. Лебеди бродят в кустах. По аллее проехал велосипедист. Два военных руки пожали и разошлись. Люди живут. Лебеди тоже живут. Котята уснули в карманах. А мы что?
– Так что ты сказала?
– Ну это, из-за чего мы у психиатра. О будущем…
– Так…
– Мама, ты умерла. А мы с Брайаном…
Ох, ну зачем я… Наверно заплачет.
– Да, Лиззи. Я понимаю, что я не справляюсь. Что я — так себе мать…
– Мама!
– И не надо меня утешать. Я же вижу. Но поверь, вам без меня будет хуже…
***
Нам без нее был п***ц. (Я бы сказал по-английски или ирландски, но слова такого не подобрать.)
Брат пришел с очередной благотворительной ярмарки, где нам надарили поесть, поносить, книжек, игрушек, свалил все в углу и заплакал. Я обалдела. Шестнадцатилетний, ревет. Для меня он старик.
– Нам, пиздец, понимаешь?
Не слышала слова, не понимаю.
– Мне муж Марты сказал.
Марта, сестра нашей мамы, овдовела давно и растила подростка одна. Мужики появлялись, мужики исчезали, четыре попытки зарегистрировать брак, отец Макинтайр даже не лез, помня о самаритянке, у которой их было семь, и ничего, встретила Бога. Может, и Марта когда-нибудь. А пока — новый муж.
– Он из Белфаста, он знает такие слова.
Не имеет значения, как это пишется или звучит. Важно, что это действительно так. Общество вырастит до совершеннолетия, благословит на дорожку, и все, выживайте. А мы у друг друга, мы все еще дети, и никто не научит, как жить.
Вот поэтому брат продержался до восемнадцати, а потом убежал от меня. Нашел куда — в Дублин. Там ему показалось, что женщина с добрым лицом старше на несколько лет — его мама. Не моя, а его, персональная. Женщина с добрым лицом утолила печаль одиночества и сказала:— пока, а Брайан влюбился, дурак, и какое-то время страдал, а как появился подкидыш, страдать стало некогда. Мне особенно. Черт. Ни за что не открою глаза.
***
– Нам без тебя будет плохо. Пожалуйста, мама, не умирай.
– Ни за что!
Поревели на пару. Любопытные лебеди встали напротив смотреть. Велосипедист им сигналил, но им наплевать. Люди ревут. Где это видано в Дублине?
***
Мне никогда не понять, как это работает. Мне еще восемнадцать, и я в теле ребенка. Мама поплакала, мама поправила волосы, вытерла слезы, сказала — пошли, мы зашли к психиатру, мама сказала: пишите, и тот записал: «город Антрим, улица Крайняя, дом восемнадцать».
– Он там один. Не потеряетесь.
– А…
– Приезжайте. Летом у нас хорошо.
– А…
– Пока, психиатр из Тринити.
– Я так-то, Майкл!
– А я знаю. Пока.
***
И мы в поезде. Дублин уходит на юг, где ему тесно в горах, между рек, но он сам себе выбрал. Я болтаю ногами, ем яблоко, мама глядит сквозь очки на рецепт психиатра, что тот дал первый раз, и видит приписку: «будете в Дублине, милости просим». И улыбается. Поезд тащится. Впереди скоро Хоут, направо, на полуостров. Нам — прямо. Кондуктор идет по вагону, будит уснувших и повторяет как заводной:
Развилка на Хоут, те, кому прямо — на выход.
Мама читает рецепт, я ем яблоко, поезд движется в Хоут. Теперь нам не прямо.
***
– Ну а что вы хотели?
Мы купили билеты в Антрим, на улицу Крайняя, дом восемнадцать, но мы в Хоуте и не хотим выходить из вагона.
– Поезд дальше не едет. Хотите обратно — купите билет. Девочке — детский.
Мама — другая. Старая мама давно бы ругалась: Да как так! Вы проверяли билеты, куда вы смотрели?!
А новая мама спросила:
– А Хоут красивый?
– Да так, ничего… Я там жил. Деревня, деревней…
***
Пошли посмотреть. Рыбаки дали рыбы с картошкой, сказали:
– А паб у нас вон, и он в восемь откроется…
Сели на пирсе. Ели рыбу с картошкой, угостили тюлень, так просил, так просил, и поэтому рыба с картошкой почти вся ему.
– А поднимемся?
– Да!
До вершины горы по прямой пара миль на четвереньках почти, а по спирали, вдоль видов на море, на Дублин, на корабли и маяк, десять миль красоты.
Мы прошли десять миль красоты. Дух захватило. Мы на вершине. Внизу — суета. Мы над миром. Два просто живых человека, которым не надо, ни рыбы с картошкой, ни паба, что откроется в восемь.
– Пить хочется…
Позвонили на ратуше восемь. Багровое солнце садится в поля. Лето нежное.
– Ну, с днем рождения, дочка.
***
В пабе знаемые.
– Как вам рыба с картошкой?
– Тюленю понравилась.
– Гарри? Вы его не кормите. Он морду наел уже.
– Он же голодный.
– Да как же. Он — хитрый. По пиву?
Мне детское пиво, то есть сельтерской в пинту. Мама, гиннесс и рыбаки. Крики «Слантче». Все мне. День рождения. Может быть — самый лучший.
Комнату сняли над пабом. Мама сказала, что Брайан большой уже мальчик и сам разберется с хозяйством.
«Не знаю, не знаю…» — подумала я: «Он с двухлетним ребенком разобраться не может…»
Но потом передумала. Нет никакого ребенка. Я никогда не открою глаза, и все будет по-моему.
***
– Ой ли?..
Мне снится, мне кажется, я открыла глаза или закрыла еще раз?
Реальность — абстракция, все в голове, все сигналы извне приходят туда и говорят: «Мы сигналы. Что мы значим?»
А мозг им дает определения: Ты будешь боль. Ты будешь — красивое. Ты будешь печаль. Это — книга, там что написано, во что я проверю, и вообще, я поверю всему, что сочинил про сигналы. Это — реальность.
– Откуда ты знаешь?
Кто пихает меня и задает мне вопросы, так бы ему и дала по башке. Но не видно башку, что говорит:
– А откуда ты заешь?
– Я читала в медицинской энциклопедии.
– Мамы?
– Нет, в Тринити колледже! Ты такой умный, а задаешь идиотские…
– Я не умный. Я просто спросил.
– Да пошел ты!
Это критик в моей голове. Я так решила в своей голове.
– Ну конечно…
– Пошел ты!
***
– Ребенок, ты что? Ты с кем там ругаешься?
Мама пьяная, рядом, в одежде. Уснули, как были.
– Что-то приснилось?
– Ага.
– Ну-ка спи, спи…
Перегар и храпит. Потому что мужик. Мама, мама, за папу, за маму, за мужика. На здоровье. Живи.
***
Утро в Хоуте. Мне бы проснуться, но так сладко спится. Плачут голодные чайки, на подоконнике солнце нарисовало замысловатый рисунок, вскрикнул буксир, Хоут безлюден после Дублина, я на огромной кровати, а мамы нет. А где мама?
– Дочка, вставай! Мы успеем на поезд!
Свежа, хороша, без очков, в свои тридцать. Мне уже девять, годы летят, и когда-то я стану такой же.
– Вставай, побежали!
– Мама, я не одета…
– Так одевайся!
***
Очки! Очки мы забыли! И вон поезд стоит, он идет до развилки, там пересядем на поезд до Белфаста, и утром в Антриме. Уже другим утром. Почему-то не хочется ехать в Антрим. Может, очки?
– Мама, очки!
– Да я знаю! Поехали, что уж…
***
На развилке на Хоут сначала прошел товарняк, после почтово-багажный, и вот он — до Белфаста.
– Ну-ка, сука железная, не подведи меня, я так старалась, чтоб изменить мою жизнь, так вези меня в новый Антрим!
Поезд фыркнул:
– А ты старше, чем кажешься.
– Да.
– Что там в будущем?
– А откуда ты знаешь, что я оттуда?
– Предположил. Ты же старше, чем кажешься.
– Там ничего не понятно. Все зависит от нас.
– И от меня?
– И от тебя, поезд номер четыре до Белфаста.
***
Мама запрыгнула в первый вагон, так как поезд минуту стоит, я заболталась и успела уже во второй, поезд тронулся, на повороте на Хоут протяжно вздохнул, всхлипнул: ту-ту, и набрал обороты.
И все? Это новая жизнь? Рожу маме внуков, Брайана выучим в колледже, психиатр приедет на лето, закрутит роман, стесняясь меня, а я, совершеннолетняя женщина, их благословлю, потому что у жизни нет правил, есть время, и его недостаточно, чтобы что-то терпеть, ждать, надеяться. Его хватит пожить. Это все. Так ведь?
***
Вагон перекосило. Падали сумки и пассажиры. Кондуктор бежал к паровозу. Там что случилось, там мама в первом вагоне, а я во втором, я как дура планирую жизнь, которую не запланировать. Все это думала, перелезая через завалы из сумок и пассажиров. Так легче перебираться и не бояться.
***
Первый вагон к черту всмятку. Лежит паровоз на боку, лежат пассажиры кто как, потроха чемоданов, кондуктор висит на подножке второго, боится упасть в эту хтонь разрушения, я быстро соображаю, что вот она альтернативная ветка событий, и там моя мама погибла в железнодорожной аварии. Я ничего не смогла и сделала хуже. Открою глаза и закрою глаза. Будет вторая попытка. Я верю.
***
– Элизабет. Ох, помоги…
– Мама! Мамочка…
– Доктора!
– Черт… Погодите… Элизабет…, руку подай…
Два ребра. Это больно и не смертельно. Я почти напеваю. Я не вижу окровавленных тел. Я помогаю живым. Мы живые, а остальные манекены и декорации. На дрезине приехали. Хоут послал. Что-то случилось у паровоза, то ли взорвался котел, то ли что-то сделал не так машинист, у них не узнать, оба все, — сказал бригадир аварийной из Хоута.
Первый вагон по инерции всмятку, это смягчило удар для второго и дальше, поэтому там нет пострадавших, а в перовом вагоне — одни пострадавшие. Мамины ребра — фигня. Много погибших. Мы помогли четверым, а пятый затих у меня на руках. Мама сказала: «Держи его голову и не смотри».
А я вижу — пульсирует красное. Будто родник жарким днем. Только это наоборот. Тело холодное, а красное теплое.
– Это шок. Это скоро пройдет.
Человек у меня на руках согласно кивнул, улыбнулся и умер. Прошло. Мама -доктор. Она не ошибается.
За дрезиной пришел маневренный из Хоута. Остатки вагонов и прицепили к нему, и мы поехали в Хоут. Я же не торопилась в Антрим.
***
Та же гостиница, паб. Пассажиров со злополучного номер-четвертого дежурным подкидышем в Дублин. У них там дома. Слово смешное — подкидыш. Паровозик времен королевы Виктории, третьего класса вагон, и туда, как сардинки без масла. Никаких чемоданов и сумок. Все потом привезут. Люди одумались, вот она смерть, ходит, рыкает рядом, не до вещей, не до планов. Жить потихонечку, жить — это главное.
Нам с мамой некуда. В пабе сказали: А вы молодцы, уцелели. Держите ключи, живите бесплатно сколько хотите.
Бог же также, наверное.
– О, Адам, а где Ева?
– А кто это?
– А, я же еще. На тебе Еву, ключи от вселенной, живите сколько хотите бесплатно.
– Что значит бесплатно?
– Хотите узнать — вон там дерево. Но лучше не надо.
Лучше не надо. Вот бы я родилась до Адама и закрыла глаза, и вернулась туда и утащила бы Еву от этого дерева? А? Бог, что Ты скажешь?
Молчит. Я у Него в голове. Он меня думает, а я где-то на площади, в каком-то Антриме, и у себя в голове, я в маленькой комнатке в Хоуте, и мама себе сочиняет корсет, чтобы забинтовать два ребра, чтобы они не болели. Простыни изорвала.
– Ну вот, получилось. А за простыни мы из дома пришлем им. Не думай.
Не думаю. Мне уже некуда.
– Ну, пошли в паб? Надо отметить.
***
Мы празднуем жизнь. Существование само по себе уникальная штука. Не существуют единственным способом, не существуя. А существуют разнообразно. Живут, например. Мы — живем. И мы это празднуем.
– Слантче!
Мама в глазах рыбаков и железнодорожников — чудо. Выжила в первом вагоне, спасла четверых, вот так женщина.
– Слантче!
Она королева на пьедестале стола, на котором стоит табуретка, и мама на ней. Рыбаки и железнодорожники окружили ее, слушают каждое слово, каждый готов побежать за заказом, что пожелает их королева.
А я с детским пивом в углу. Пинта сельтерской, сандвич, конфетка, кусок пирога, все, что нашлось для меня. Это все сделала я. И вот тризна*. Аминь.
***
Это утро опять? Это Хоут опять? Мне не хочется спать, но я не открою глаза. Уже раз открыла. Мама скажет: вставай, и тогда… А где мама?
Когда ты два раза почти потерял самого близкого, ты становишься нервным, если не видишь его.
– Мама, мамочка!
Хоут храпит. Воскресение, до мессы четыре часа, и надо поспать. Только кошки снуют. Рыбаки не ходили за рыбой, и кошки волнуются:— раз, рыб нету, и два — а вдруг и не будет? Раз и два уже были. Не надо мне третьего…
– Мама?!
***
Какой-то рыбак ей сказал, что с парусом проще простого. Начертил на столе схему паруса. Потыкал ножом в важные части.
– Вот тут привяжи, а эту ослабь!
Отдаляется Хоут. Прошли Айриш Ай, ветер северный, пару узлов. Лодка того рыбака. Он дурак, рассказал, где ее привязал. Мама немного навеселе. Ветер, волны, свобода. Для многодетной вдовы это праздник.
– Но мама, мы же угнали?
– Мы же вернем. Прокатимся часик. Они там все дрыхнут!
Над Хоутом дымка. Со стороны будто шапка из облака. Море спокойно, уверено, без ваших сентиментальных прибоев и истерических чаек. Тюлень привязался:
– А где ваши сети? А вы не заблудитесь?
А чего тут блудить? Хоут, вон он… А где он?
***
– Что ты хочешь?! – Богу приходится громко, так как ветер ревет, поссорился с морем за то, что то лодку швыряет. Мама на нервах, парус сорвался и хлопает маму и мачту. Я на корме у руля. Мама сказала, да я и сама догадалась, кто здесь у руля.
И тут Бог:
– Что ты хочешь?!
Если бы Он был во плоти, например, шел по морю, Он был бы в штормовке, в непромокаемой шляпе с полями и в сапогах. Но Он голос.
– Я хочу, чтобы было нормально!
– А как это?
Вот я открою глаза и буду на площади. Стивен в автомобиле, мартовский Колин в подпитии, брат с бидоном без молока, ребенок канючит, мне восемнадцать, и я почему-то должна всем.
– Это нормально?!
– Я не знаю, что делать! Я не знаю, как должно быть нормально!
– А должно быть?
О, Бог, что ты делаешь! Он же слышит, наверное?
– О, Бог, что ты делаешь?
– Да Я слышал уже.
– И что Ты делаешь?
– Здесь — ничего. Это твой мир.
Так вот как это работает! Ну-ка, огромный корабль, что спасет нас и увезет далеко, далеко от проблем…
– Это так не работает.
– Бог?
– Я для справки. Это так не работает. Это же не по волшебству. Тут нужно вдохновение.
***
Я была на руле, мама справилась с парусом, ветер чуть-чуть успокоился, в Хоуте нас отругали, что нас потеряли в такую погоду, довезли до развилки на Хоут, посадили на поезд, поручили кондуктору высадить там, где в билете написано, Брайан встретил на станции, и первым делом спросил:
– Ты потеряла очки?
Мама щурится, так ей удобней. Психиатр приехал на лето. У меня будет брат. Лучше Брайана, я на это надеюсь. Мне десять. Я так осторожна, я знаю, что очень опасно быть богом. И как Он справляется, я не представляю. Вечность творить, и не отменить, и не начать все сначала.
Когда я умру, я открою глаза, чтоб оказаться на площади. Смогу ли я снова закрыть их или останусь в аду, где от меня ничего не зависит? Там мне, наверное, двадцать. Или там время течет по-другому? Или там это двадцать секунд?
***
Через двадцать секунд Мартовский Колин окончательно выполз из паба и побрел к маме спать. Автомобиль наконец-то завелся, и Стивен пересек эту чертову площадь, где он всегда глохнет, чтобы отцу было видно, как не справляется сын. Брайан вернулся домой и сказал сыну:
– Хватит. Тебе уже два. Обойдешься без молока, — и дал яблоко. От яблока зубы прорезались, и ребенок затих. От остановки автобуса с тяжёлыми сумками шла какая-то женщина. Она спросила прохожего, где живет Брайан Монтгомери. Тот показал ей на дом. Словоохотливый пьяный дедок заодно рассказал, что Брайан с ребенком, так себе партия, и, наверное, так тяжело от автобуса с сумками? Раньше-то поезд ходил, но ветку спрямили, и в Белфаст теперь по другой, мимо города, да и город-то — тьфу, мэр вон купил сопляку своему автомобиль, а на площади лужи вместо брусчатки, а в старое время…
– А ребенок у Брайана как? — перебила та женщина.
– Жив-здоров. Чего ему станется. Вырастет крепкий сопляк и тоже отправиться в Дублин. Брайан-то в Дублине себе нагулял. Вот бывают же шлюхи…
– Я эта шлюха… Простите, мне надо идти.
– Дайте, хоть сумки!..
– Не надо. Сама.
На крылечке Монтгомери маленький мальчик ест яблоко, видит тетю и машет рукой.
Брайан выходит сердитый, где эта чертова Лиззи, и спадает с лица. Женщина тоже спадает с лица. Сумки валятся в пыль.
– Смекаешь, какие коллизии? — говорит пьяный дед неизвестно кому.
– Да, сюжет, — отвечает тот неизвестный.
***
У Элизабет слезы. У нее в голове мамы вырвала зуб, да не тот, без очков перепутала, и говорит:
– Ну ничего, новый вырастет.
– А пока он не вырос, удобно плевать через дырку в передних зубах, — посоветовал Брайан.
А Элизабет — девочка. Ей скоро в школу, сентябрь на носу, говорят, будет новенький в классе. Говорят, что сын мэра. Какой-то там Стивен. А ей через дырку плеваться. Скажет, какая-то дура. Вот как так?
– А так вот. А ты думала — сделал как хочешь, и тебе хорошо? Это другим хорошо, может быть, а тебе…
– А мне-то что, Бог?
– Ты же придумала — ты и решай, что тебе. Я вообще, на минуточку. Там у нас интересное. Может, откроешь глаза посмотреть?
– Я потом, обязательно. Ты извини, у меня тут дела. Дырка от зуба и Стивен…
***
Проходили по площади как-то Марта с коровой, Бог, пьяный дед. Корова спросила:
– Что, так и стоит?
– В смысле — Элизабет?
Пьяный дед промычал нечленораздельное неизвестно кому.
Бог ответил корове:
– Да пусть. Это же творчество. Сама знаешь, как трудно закончить какую-то вещь…
– Я так-то корова…
– А, да. Я вас путаю. Но все равно.
Марта ни слова не поняла и не слышала Бога. Деда толкнула:
– А ну, отвали. Не дам тебе денег!
Дед погрозил неизвестно кому, мол, я тебе говорил, и отвалил.
Марта сказала Элизабет:
– Ты зря так стоишь. Молоко быстро киснет. Неси-ка бидончик хотя бы в холодную воду.
И Лиззи открыла глаза.
O'Writer PUB 
Leave a comment