На ладони лежали монеты. Тридцать копеек копейками, двадцать копеек монетой, и рубль. Юбилейный. Семьдесят лет что-то там. С профилем Ленина. Кто такой Ленин, он помнил из школы. Кажется, он победил во Второй мировой. В которой одни воевали с другими, а кто с кем, он уже не запомнил.

— Мужчина, берете?

— А, да. Мне портвейн…

Вышел на улицу. Подозрительный Невский. В начале машина, в конце две машины, и всё.

Сел на лавочку. Пробка из алюминия. Дёрнул за язычок. Тот оторвался.

— Попробуй зубами, — какой-то подсел на скамейку, — давай я открою.

Ловко открыл, протянул:

— На, ты первый, — что подразумевало, что он претендует.

Отпил. Теплота потекла по пищеводу, опережая сознание. Что голосило: «Нельзя! Это яд!»

— Я Андрюха. А ты?

Протянул свою слабую руку:

— Иван.

— Ну и имя. Ну, будем!

Андрюха отпил полбутылки. Мутный портвейн заискрился на солнце. Вот и до мозга дошло.

— Ну чего, закусим курятиной?

— Что?

Андрей протянул сигареты.

— Не мальборо, но Урицкого. Это не Цеткин тебе.

Одна сигарета. Она повредит много клеток, но уже не имеет значения. На башне часы стояли на двух. Они там стояли, когда он зашел в магазин.

— Не смотри, они там стоят с революции. Время без четверти. Ты как, куришь?

Напор ошеломительный. Взял машинально, машинально втянул в себя странную смесь табака и опилок, закашлялся.

— Какой-то ты дохлый. Ничего. Щас полечим, — глотнул, передал.

Тоже выпил.

Портвейн растекся по закоулкам. Закоулки один за другим онемели.

— Ну ладно, братан. Допиваем, да и я побегу. Или еще на одну? У меня есть полтинник.

Портвейн стоил рубль пятьдесят. Самый дешевый, как учили на инструктаже. Он уже должен подействовать.

— Ладно, — с приятным теплом от портвейна приходило приятное чувство. Что плевать на инструкции, на осенний день в Ленинграде, на Невский почти без машин, на Андрюху.

— Давай, схожу? Рубль добавишь?

Добавил. Последний. Если портвейн не подействует, вернуться не выйдет. Но так хорошо…

Очутились в какой-то квартире, где хозяйка цвела от Андрюхи, а подруга хозяйки смотрела двусмысленно на человека, который упал на диван и растекся от нежности к миру.

— Вы бледный какой-то. Ира. А вас как зовут?

— Ваня…

— Ваня, давайте я вам водички…

Склонилась так близко, что грудь придавила его, и он еле дышал.

— Не надо водички… дайте дышать…

А потом были водка и танцы. Зазвучала красивая музыка из устройства, в которое надо класть черные диски, на них белую палочку, щелкать переключателем, и…

Он обещал себе, что потом все запишет. Что эта задержка — специальная. Он антрополог, и просто обязан погружаться в среду для изучения…

Утром очнулся с той женщиной.

— Ваня, ты спи… Сон лечит…

Похмелье  звало выпить водки. Прямо потянуло к стакану. Все восставало против этого, но похмелье сильнее.
Он встал, взял бутылку, налил полстакана.

— Братан, — донеслось откуда-то снизу. Из под стола протянулась рука со стаканом:

— Налей…

Там был Андрюха. Женщина, что обожала его, с ним поругалась и хлопнула дверью. Он уснул под столом. Женщина Ира затащила Ивана в постель. Что происходит?

В окно постучал воробей:

— Номер 13, вы пропустили окно возвращения. Немедленно…

— Кыш!.. Подоконник засрут, а ты мой… — это вернулась Андрюхина женщина. С пивом. Андрюха встал на колени:

— Прости, дорогая…

— Что ты вчера говорил? Ты не помнишь? А, ты же не помнишь! А раз так, то пиво Ивану. Он хоть приличный, не то что…

Иван разрывался  между номер тринадцать и жаждой. На Жигулевском написано: Пиво, но нутром понимаешь, что это спасение, этот ответ всему сущему: я человек. Я свободен. Я гость в этом мире, я все могу…

Выпил пиво.

Прошла голова. Появилась свобода в движениях. Ира ушла по-английски. Видимо, что-то было не так прошлой ночью. Надо в отчете отметить этот момент.

— Ну братан, я погнал.

— Э, забирай своего! Мне тоже пора на работу!

Все засобирались, а он понимал, что сейчас он один во всём мире… Вот бы тот воробей повторил сообщение…

Вышли, и каждый пошел в свою сторону. Он брел прямо. Микрорайоны менялись, пейзаж не менялся. У Ленинграда окраины — такая особенность. Мерзость однообразия, так же в стиле: все серое, но еще гаже. Когда возвращаешься в центр, как-то легче. Многие здесь живут, потому что есть центр, где как-то легче. Зачем?

Он на Невском. Опять. Выйдет фокус с портвейном — он вернется домой, не выйдет — он труп. В семидесятых не выживают. Все, кто жили в семидесятых — мертвы.

У магазина стояла толпа.

— Что, болезный, за эликсиром? Закрыто еще…

Это бабка. Это внучка ее. Это дед в мятой кепке, это девица с фингалом, это хозяин собачки, которая мочится на дверь гастронома. На которой написано: Винный отдел. С десяти до восьми.

— Сколько времени? — женщина с кошкой. У кошки ошейник. У женщины рваный халат, из которого видно, что женщина в теле и пока молодая, но старается чтобы быстрей постареть.

— Без пятнадцати.

— Господи…

Мышь пробежала. Кошка лениво смотрела, женщина взвизгнула, девчонка хихикнула, дед закурил, бабка дернула ручку двери.

В магазине ответили:

— Подергай еще! Вообще не открою!

Все присмирели, даже Иван. А в инструкции сказано: не вовлекаться в процесс. Быть наблюдателем. ПТСР семидесятых не лечится.

И открыли. Вошли не толкаясь.

— Как в храме… — дед снял кепку и перекрестился.

Бабка толкнула: — Вообще?! Грех это!

Девица с фингалом сразу к прилавку:

— На все! — не объясняя чего.

Продавщица:

— По две в руки…

— Нас трое.

Дала шесть бутылок.

Женщина с кошкой взяла коньяку. Собака вообще ничего не взяла. Он остался один перед прилавком.

— Ну что, так и будем стоять?

— Мне портвейну… — несмело, как будто он в чем-то виновен, но не вспомнил пока.

— Рубль пятьдесят…

И он вспомнил…

***

Деньги давали в специальных пакетиках. Открываешь зип-лок, высыпаешь мелочь в ладонь, и пакетик самоуничтожается. Никакого воздействия на семидесятые.

— Рубль пятьдесят.

— Это что?

— Это деньги, забыл?

Он забыл. Он пропустил эту лекцию. Он ходил на свидание. Дженни сказала, что им надо поговорить, и он сделал кольцо из иридия, так как иридий красиво переливается в солнечном свете, и собирался встать на колено и предлагать союз, а потом бы они полетели на Землю, чтобы иридий переливался бы там в солнечном свете.

Но Дженни сказала, что между нами все кончено, и отношения были ошибкой, и она улетает на Марс, чтобы подумать, и вообще, ты хороший, дело вообще не в тебе, просто я… Бла-бла-бла, как сказал однокурсник, бывалый знаток женского сердца, как он сам говорил.

Забился в каюту и плакал. Не вышел на ужин. Поздно уснул. В общем, он не был на лекции.

— Деньги…

— Короче, потом разберемся, — его однокурсник тоже получал снаряжение. Уже нацепил брюки клеш, рубашку узлом на животе завязал.

— Ботинки на толстой платформе или на каблуке, как считаешь?

А он получал мелочь в пакетике. Рубль пятьдесят. Он пропустил, но еще в школе читал, что тогда были деньги, просто формальность, и что рубль пятьдесят стоил портвейн самый дешевый, с алюминиевой крышечкой, тот самый, ради которого сейчас получает пакетики с мелочью.

— Ну, остальное в инструкции. Все, отправляйтесь.

Инструктор задернул шторку отсека и пошел на обед. Автоматика сделает дело.

— Отсчет. Десять секунд, девять секунд.

Автоматике нравится ее новый голос. Кто бы стал говорить с автоматикой, а тут повод.

— Восемь секунд… семь…

Отсчет для проформы. Можно просто — щелчок, и ты там. Когда-то давным-давно, когда только открыли, отправляли торжественно. Дарили цветы, красивые женщины висели на шее: ты только вернись, дорогой…

— Я вернусь, дорогая…

Он пошел из-за этого. Начитался приключенческих книг про те времена и воображал, что и у него будет своя дорогая. Но Дженни ему отказала…

— Один. Ноль. Отправляем…

От вспышки ослеп на секунды.

***

А когда проморгался, увидел киоск, на котором написано: Новости.

— Здрасте. Это семидесятые?

— Ну, молодой человек, рано вы принялись пить…

— Извините. — Он отошел. Постепенно инструкция вспомнилась. Во-первых, надо проверить — что место прибытия совпадает с местом предназначения. Во-вторых, синхронизировать время.

«Город-герой Ленинград». Место прибытия — галочка. Время: На башне часы, на них два полудни. Но это не все. Надо газету.

Мужик в мятой шляпе расправил листок, что только что взяли из киоска, и ухмыльнулся:

— Зенит… Что ожидаемо… — и бросил газету.

Поднял. Что-то там спорт. Дата… дата… Она! Он на месте!

И время совпало!

***

А потом потянулись унылые дни обычной работы новичка-антрополога. Ничего интересного. Люди как люди. Он на Земле. Это вообще-то событие в жизни любого из времени, где он родился. Но здесь всем привычно, что солнце встает на востоке и садится на западе. И что ночь. И что воздуха сколько захочешь. И что пища.

Он жрал не в себя в это хлипкое тело студента филфака, в которое он поменялся, пока тот где-то в коме лежал. Точная копия тела. Даже болячки. Филфак в двадцать лет нажил себе язву и слабые легкие. И как говорили в отделе, когда отправляли, высока вероятность его лейкемии, но все это в прошлом. То есть в будущем семидесятых. Но в прошлом Ивана. Кстати, имя студента-филфаковца. Потому что нельзя быть в Советском Союзе в семидесятых с обычным именем Джим. Почему, не объяснили на лекциях. Просто сказали: повяжут и всё.

Профессор бывалый, он много летал в разное прошлое и разочаровался там. Они первокурсники. Им верится – там все ответы, а он говорит симпатичной с первого ряда:

— Ах, дорогая, все не имеет значения. Древний Египет, Россия двухтысячных, Америка прошлого века… все к одному. И таким баритоном, что первокурсница млеет.

У профессора дети, жена-замдекана. И это на грани потери работы. Но он рисковый. Он воевал на войне всех против всех. Последней, как все обычно надеются.

Короче, похоже, он понял профессора. Жрал не в себя, крутил с филологинями, дрался этаж на этаж, потому что филологов объединили с рабфаками, дерзил на зачетах, и жизнь хороша. Когда ты живешь от прилета до возвращения, и тело на время, и время приятное, люди практически ничего не открыли, боятся ракет с боеголовками, а это такая фигня по сравнению…

Даже подумал однажды, чтобы остаться. Им говорили не вовлекаться. Что туризм с эмиграцией путать нельзя. Что если поймают потом — не поздоровится. Но вряд ли поймают. Где-то в коме Иван, а ему максимум что плохого случится — умрет и вернется к себе. Почему бы и нет? Привлекательно, черт. Только Дженни…

Хотелось вернуться со шрамом, сказать, как профессор, густым баритоном: «Был я однажды в семидесятых… И знаешь…»

Соврать не получится. В семидесятых вообще ничего интересного. Цель: обнаружить первоисточник войны всех против всех — невыполнима. Всем хорошо, все за мир, кого ни послушаешь — разоружение. В общем, вряд ли командировка даст результаты. Но будет нашивка. Полет совершен. Он один из двухсот, кто был в прошлом. Дженни понравится эта нашивка. Может, и он. Со временем…

***

Немного известно про первоисточник суммы рубль пятьдесят. Был какой-то Иван, жил в семидесятых, однажды ему не хватило на самый дешевый портвейн, и он взялся за ум, бросил пить, поступил в институт, изучать антропологию, и открыл, что война всех против всех — единственный способ выжить вообще. Планета стареет, катаклизмы грядут, и чтобы жить вне планеты, надо гораздо быстрее развивать технологии и уменьшать население. Ресурсов не хватит на всех. Другие планеты не пригодны для жизни такого количества праздно живущих людей. Он был не единственный в этом открытии. Был золотой миллиард, были фантазии про запись сознания, рождаемость падала, но поднималась. И тараканы земли разрастались. А как убивать, если ты таракан? Где космический тапочек? Люди боялись людей, каждый был сам за себя. Это внушало надежду, что никогда не соберется группа людей, способная сделать космический тапочек. Но родился один, потомок того человека из семидесятых, который открыл, как изменить направление вращения Земли. И изменил. И все с ума посходили. Если солнце восходит на западе, то почему бы и не убивать? Откопали старье. Самолеты, ракеты и понеслось… Те, кто успели, те успели. Теперь на Земле сложно жить. Сложней, чем на Марсе. Космических станций тьма на орбите, шаттлы снуют между планетами, люди любуются Солнцем с орбиты Нептуна и понимают, что зря это было. Зря тот мужик.

Их агентство возникло недавно. Первый отряд не вернулся. Его понесло изучать, как там было до человека. Планета Земля поглотила их. Потом был отряд, который сновал по истории, чтобы как-то понять, что не так с человечеством. Кто-то разочаровался, кто-то пропал, их профессор заработал себе кризис среднего возраста. В его шестьдесят это нормально. Он был на войне. Или врет, потому что война всех против всех началась в две тысячи триста шестом, а сегодня две тысячи семидесятый, и сколько ему было тогда?

Посчитать не получится. Он стоит у прилавка, и строгая женщина в белом халате ему повторяет:

— Рубль пятьдесят.

Этой суммы достаточно, чтобы купить спасение от семидесятых. У каждого есть два пакетика. Первый — обычный. Второй — как последний патрон. После него ты не вернешься. Никто не застрахован от смерти ни в семидесятых, ни дома, но ПТСР семидесятых не лечится.

Он не встречал никого с ПТСР, но много читал. Опасные люди. Живут на Земле, неизвестно что делают. Если поймают тебя — срывают скафандр и тащат к себе. Не возвращался никто. Страшно, страшно.

— Портвейну, пожалуйста.

— Парень, иди. Нет денег — так и скажи.

Есть пятьдесят в этом мире бушующем. Рубль добавил вчера. Был последний пакетик, он открывал его тайно, чтобы Андрюха не видел, и сунул Андрюхе. Андрюха спросил:

— В трусах что ли прятал?

Он покраснел. Ну практически. Им дали трусы с кармашком внутри. Все пакетики — там. Будут искать — не найдут. В две тысячи триста семидесятом тело неприкосновенно. Для размножения есть система оплодотворения. В каждой семье есть система оплодотворения. С Дженни смотрели такую в салоне. Но где теперь Дженни…

— Парень, иди, не задерживай очередь.

Пустой гастроном. Он, продавщица и мухи.

— Пожалуйста…

Муха ползла по прилавку, тетка смотрела на муху. Он на тетку, портвейн у нее за спиной сиял своим матовым боком. Двадцать бутылок. Ящик спасения. Он никогда не вернется сюда. Что такого?

— Смотрите, там Ленин! 

Тетка скривилась:

— И что? Он тут везде.

— Он там живой!

— Он вечно живой. Ты не знал? Может, ты заграничный?

— Я Джим, — он сказал на английском. Все, что мог, на английском. Забытый язык, проходили факультативно.

— Ах, Джим? Погоди-ка…

Тетка ушла позвонить куда надо. Он перегнулся через прилавок, сцапал ящик и вышел на Невский.

Сентябрь светился в ранних лучах этого утра. Он будет скучать по Земле…

***

Вообще не сработало. Пил под мостом. Ящик наполовину. Какие-то личности много узнали о Джимми и были согласны, что этот портвейн вообще не работает.

— Мы как стеклышко! Джимми, скажи, как там, в Ирландии?

— Я же сказал, мои предки оттуда. Как там сейчас, я не знаю.

— Сейчас — в смысле там у тебя? Или сейчас — это здесь?

— Там и там…

Интеллигентные лица. Мост громыхает трамваями. Воды Невы моют ступеньки. Пахнет мочой. Хорошо. Ноги мокрые.

— А чего ты хотел в нашем времени?

— Честно?

— Конечно! Мы же друзья!

— Я хотел впечатлить одну девушку…

— Дженни?

— Откуда ты знаешь? — он взял за грудки самого умного. У того перекосило очки.

— Да я угадал! Джим и Дженни, звучит? Ну звучит же?!

— Звучит, — подтвердили другие какие-то личности.

— Что теперь делать? Портвейн не работает.

— А оставайся? Скоро ноябрьские. Махнем на Хибины?

— В Хибины, — поправил другой.

— Ну без разницы! А?

Джим не знает, что такое Хибины. Джим в третьем лице у воды. Запах мочи, запах портвейна, запах папирос собеседников, и вид Петропавловской крепости на другом берегу, смесь облаков и печального неба, одинокая чайка дразнит какой-нибудь ТУ, что летит высоко и не замечает, что его дразнит чайка.

Земля великолепна. Кто хотел уничтожить ее? Что за сволочь?

— У нас антропологов запросто: майские — сплава, ноябрьские — сразу в Хибины, — вещал тот в очках.

— Погоди-ка, ты антрополог?

— Мы все. Мы антропологи! Личности чокнулись.

— Мы первокурсники,  но уже знаем традиции.

— Ты поступил в этом году?

— Мы все поступили.

— А кто из вас местный?

— Ну я, — парень в очках насторожился. Видать, ему мама не разрешает водить к себе.

— Я спрошу очень важный вопрос. Это твой первый портвейн?

Парень замялся:

— Ну как… Я так-то бухал до того… Школу бросил… Но как видите, я поступил! Я антрополог! Я в универе!

— Это твой первый портвейн?

— Да не первый! — в очках разозлился:

— Да, я бухал! Самый дешевый! Вот этот! За рубль пятьдесят! И однажды… так стыдно, мне не хватило, и я умолял продавщицу. Рубль пятьдесят!

— Я бы дал, — влез другой из компании.

— Да ты при чем?! Ты когда школу заканчивал, где-то в Тюмени!

— Вообще-то в Асбесте.

— Не важно! И я бросил. Я взялся за ум. За лето прошел всю программу. И вот поступил! Так выпьем за это!

Джим встал у стены, будто мочится. Можно столкнуть человека в воды Невы, но если он выживет? Можно допить и поехать к нему под каким-то предлогом и в темной парадной ударить и бить о ступеньки очкастой банкой, пока мозги антрополога не потеряют способность придумать, как убить эту Землю. Прекрасную Землю…

Он не вернется, но выполнит миссию…

— Номер тринадцать-тринадцать, остановитесь. 

А по мосту едут машины. Там машина ГАИ тормозит Жигули, номер тринадцать-тринадцать. Это не знак. Это Троицкий мост, Ленинград и сентябрь.
Этот мир придумал Геннадий, как пелось в одной древней песенке. Джимми спасет этот мир.

***

Почему он не стал убивать — это тайна парадной.

Мама очкарика горько вздохнула:

— Опять напились? Какие же вы антропологи?

— Мы антропологи, — буркнул очкарик и закрылся тошнить в туалете.

Джима позвали в гостиную, под абажур, пить чай и смотреть телевизор. Что-то творилось на тусклом экране.

— В мире бардак. Что творится. Хорошо, что у нас все в порядке, — мама очкарика, тоже в очках, посмотрела на Джима:

— А вы антрополог? А то я спросила, а вы вдруг филолог?

Он был. То есть есть. То есть где-то Иван в коме, неизвестной науке, а он второкурсник, поскольку торчал целый год, и, похоже, останется здесь навсегда.

— Антрополог. 

— С Ванечкой вместе на курсе?

— Я тоже Иван.

— Замечательно! Я постелю вам? Вы же останетесь?

— Да…

На втором он увлекся антропологией. На четвертом открыл, что планета больна, диплом написал: «Золотой миллиард — гримаса мальтузианства в империалистических странах».

После защиты напился один, вышел на Троицкий мост и прыгнул в Неву.

***

— Номер тринадцать, очнитесь! Вы слышите?

— Дженни?

— Он проснулся в блаженстве. Он все правильно сделал. Наверное, Земля процветает. Наверное — это Ирландия, Дженни красивая, рыжие волосы, трясет его, трогает, это телесный контакт, это не так, как было, когда он отправился в семидесятые. Он победил.

— Дженни, ты будешь со мной?

PS

Тело нашли через месяц у берегов Канонерки. Оказалось, Иван — сирота. Мама Ивана, его однокурсника, позаботилась о погребении. На Смоленском лежит. Сразу у Ксении.

Знаете?

— Знаю, — у Дженни слеза на щеке. Она передумала поздно. Если бы сразу лететь за любимым в семидесятые. Что в чертовом будущем? Станция на орбите Сатурна? Бесплатный паек, бесконечная жизнь в искусственном климате?

— Вы садитесь на этот автобус. Он от метро сразу до кладбища…

— Ладно.

Скоро зажгут фонари. У Василеостровской светло, а в линиях сумерки. Осень, сентябрь. Ровно год, как она отказала Джиму О’Флаэрти. У нее в рюкзаке памятный знак: «Здесь лежит Джим О’Флаэрти, человек, что пытался».

Она не вернется на станцию. Останется здесь. В этом прошлом одиночество легче. Да и короче. Здесь смерть гарантирована…

PPS

— Я слыхала от бабушки, а та от своей, что наша пра-пра, Дженни Коллинз, — не просто какая-то женщина прошлого. Она времянавт. Она прилетела из нашего времени и осталась в семидесятых.

— Не ври!

— Не говори так со мной! Я твоя мама!

— Ой, подумаешь!..

Вечер. Мосты не разводятся. Сентябрь, навигация кончилась рано. Над Петропавловкой дымка, там топят печурки. Сидят у воды мама с дочкой. Вечереет.

— Смотри, там Сатурн.

— Ну что? — подросток противный, но это же дочка.

— А то, что на орбите Сатурна есть станция.

 — Там много станций. Там живут дураки…

— Ну не все. Джим и Дженни — оттуда…