Она написала, что больше не может одна. Что уходит. Он прочитал, вытер пот, снял свитер. А хорошо. Печка гудит, первые звезды таращатся в дырочку, что он протаял во льду на стекле. Бредет почтальон, ему еще ехать обратно, а в снегоходе бензина в обрез, и собаки шалят. Воет метель, воют собаки, и странное чистое небо над всем. Как у Канта.

Перечитал. Ну понятно. У них там тепло, душные улицы изнемогают от скуки и женщине некуда деться.

— Блядует? — спросил почтальон, перед тем как уйти.

Ничего не ответил. И так все понятно. Он здесь одиннадцать лет. Она там.

Как там в Дублине? Он все искал между строк слабой аргументации бывшей жены что-то о Дублине. Ну хоть какое-то название…

Графтон — мелькнуло. Представил, как он входит в Бьюлис, берет круассан с пылу с жару и кофе, и сидит у окна и смотрит, как люди просто идут. Полураздетые, жаркие, в шлепках. Мечта.

По зиме всё дуреет. Воют собаки, сатанеют короткие дни, люди злее, циничнее. Он напишет письмо. Он ответит такое, чтоб ей было больно.

В дверь постучались:

— Мак Кормик, ты тут?

Это начальник их партии. На первой зимовке пока что нормальный.

— Чего?

— Я зайду?

Странный. Станция — единственный остров живого во всей Антарктиде. Говорят, есть канадцы, но есть ли Канада вообще? Нет ничего, кроме вьюги.

— Зайди.

Начальник стоял на пороге, отряхивал снег, мялся, пытался сказать, но пока не решался.

— Чего?

— Так это, командировка. Тебя посылают. Радиограмма пришла.

— Что-то срочное? Раз радиограмма?

— Ага. В Дублине…

— Что?!

Он не собирался вернуться. Он уезжал с мыслью: «Всё, поживу-ка отдельно, пока моя прошлая жизнь рассосется, а там будет видно». Из этой Антарктиды виднее, что возвращаться нельзя. Прошлая жизнь где-то ждет за углом Графтон-стрит и присосется обратно.

— То есть, зачем?

— Так это… узнаешь…

— В смысле?

— В смысле — садись в самолет, и лети до Аргентины. А там пересадка. Давай, не тяни, некогда мне рассусоливать! — хлопнул дверью. Вот так переходят из человека в полярники. Резко. Как смерть.

Полетел. Наслаждался синью под брюхом амфибии, горы увидел — еле сдержался, чтобы не закричать.

— Земля, — сказали по громкой. Включили латиноамериканскую музыку. Все для него. Он один пассажир, он единственный груз, и пилоту прикольно, что отпуск в новой стране, где есть пиво, пусть аргентинское. Но все-таки пиво.

— Садимся.

Он встал у двери. Самолетик качало на восходящих потоках, а он вцепился в ручку в двери, как будто кого-то хотел не пускать в самолет.

Упали на взлетную. Прыгнули несколько раз. Огромные лайнеры смотрели брезгливо на грязную тварь с крайнего юга.

— Амфибия. Фи, — сказал белый Боинг.

На него он и сел. Диспетчер спросил:

— Нормально в хвосте? У прохода?

А все равно. Засыпал, просыпался, разглядывал женщин, что шли в туалет из туалета, думал: «Какая она, та, что бросила?»

Имя не называл. Потому что нельзя бросить и сохранить своё имя.

Перелетели Атлантику.

Дублин встретил дождем и таксистом, который сказал:

— До города двадцать. 

До зимовок все было в два раза дешевле.

На Графтон он встал. Вот же выбор. Налево тот Бьюлис, направо — привычное, паб, прямо контора Irish Antarctic. Под помпезным названием — жалкая дверь, за которой на третий этаж лестница для худосочных, и там кабинет, стол, два кресла. Там за столом сидит его бывшая. Кажется, так называется?

Паб! Определенно!

Зашел, пожалел, что зашел. Два туриста горланят свою Фогги Дью, бармен смотрит балет в телефоне, пиво по десять, и пить его здесь — преступление.

Вышел. А в Бьюлис красиво и тихо. И круассаны горячие, и у окна есть место.

Но как после этого лезть на третий этаж, чтобы увидеться с бывшей?

Ладно, полярник, не ссы. В Irish Antarctic. Поднялся на третий этаж, постучался, и там. Вот она, бывшая. Все как было у ней. До мельчайшей морщинки. До интонации в голосе. До привычки чесать карандашом кончик носа.

— Привет… — он пожалел, что не остался на полюсе.

— Здравствуйте. Мак Кормик?

Как не было лет, что водили их за нос, обещая: «Вот, вот, все наладится».

— Да…

— Распишитесь.

На хорошей бумаге, понятный приказ:

«Мартин Мак Кормик по возрасту выходит на пенсию».

Расписался.

— И все?

— Да, отдыхайте, Мартин Мак Кормик…

Он вышел из Irish Antarctic, руки в карманах, с банковским счетом, сигаретой в зубах. Баснословные деньги полярникам.

Чтобы забыли, как воет пурга, воют собаки и светит звезда в дырку от пальца во льду на стекле.

Дублин жил, как ни в чем не бывало. Он тут вырос, он тут не был одиннадцать лет, все осталось по-прежнему. Кроме цен и него. Его нет в этом Дублине. Он эмигрант.

— Почему Антарктида?

Зашел по объявлению. «Менеджер, деньги, с восьми до пяти». Не работа мечты, но лучше, чем вернуться домой, где все по местам, и нет там никого. Только запах остался. Её.

— Потому что там здорово.

— Фу! Там же холодно! — женщина в возрасте. Смотрит в его документы, смотрит в него и видит мужчину, что не соответствует возрасту. Свитер и борода, его бы  постричь, переодеть — и отличный жених для женщины в возрасте.

— Мы вас возьмем. На испытательный срок…

Он не дослушал и вышел. Попытка тупая. Надо ехать домой.

На трамвае на север. Не отлипал от окна, так соскучился. Дублин существовал параллельно, не замечая Мак Кормика. Все намекало, что это конец. В шестьдесят, с кучей денег, в отдельном жилье, можно сломаться за год. Кокаин и девицы. Или друзья-собутыльники и сигарета в кровати? Или повеситься?

Нет. Как-то раз снегоход занесло, и он угодил в полынью.

Побережье усыпано: котики, фраки пингвинов, а он утопает. Его снегоход уже изучают косатки, но он еще держится. Вылез. Плюс пять. Хорошо, что зима где-то в Дублине, а в Антарктиде нормальное лето.

Плюс пять. И до станции час снегоходом. Если остаться здесь, сдохнет медленно, если пойдет, сдохнет в пути. Можно смириться и сдохнуть, но он выбрал путь. Подобрали на половине пути. Обещали отрезать все пальцы. Только один, на правой руке. Написал ей об этом. Спросила в письме:

«Зачем тебе это?»

Соврал, что романтика.

А он прятался от. И одиннадцать лет. И допрятался.

Дублин окраины — ни деревня, ни город.

Домики, козы, коровы. Сидит древний дед на завалинке. Курит трубку.

— Мартин Мак Кормик, никак?

— Да, дедушка Стен.

— Из магазина? Там хлеб привезли?

Дедушка Стен вышел из адекватности очень давно. И кажется, очень доволен.

— Да, привезли, дедушка Стен.

— А мне не купил?

— Ой, забыл. Щас, слетаю!

Подростком летал дедушке Стену за пивом, а сейчас вот за хлебом. Соврал, так летай.

В магазине.

— Привет.

Тетка Энни работает здесь со времен до первой зимовки его. Устроилась грустной, замученной женщиной, что только что разошлась с пьющим мужем. А поглядите сейчас!

Пышет здоровьем на сто килограмм, маникюр и помада.

— Привет! А ты кто?

— Я Мак Кормик.

— Ты Мартин?!

И разговоры: «А помнишь? А помнишь? А пошли-ка покурим-ка», и дедушка Стен ковыляет:

— Мартин! За смертью тебя посылать! Где мой хлеб!

Энни:

— Так нету еще! В понедельник привоз!

— Мартин, ты что мне соврал? Ну-ка ухо!

И дергал за ухо Стен, и Энни смеялась:

— Давай, потрепи хитрожопого!

А ему стало легче.

Антарктика ждет. Просыпаешься ночью от духоты плюс пятнадцать и глядишь в потолок. Тишина, темнота. Хоть бы собаки завыли. Хоть бы в печке трещали дрова, хоть бы зарыться в одеяло и представлять, как там в Дублине плюс целых пятнадцать.

Но нет. Ты уже в Дублине.

Вышел на воздух. На юге горит. Там жгут электричество, деньги, минуты, удивляясь, как время летит: только школу закончили, а уже и тридцатка, и дети, и кризис возраста — среднего, раннего или обычного. Выбери кризис, выбери образование, карьеру, выбери жизнь.

Не такую… 

Бывшая очень хотела, чтобы у них было нормально. Специально пошла на работу, где платят нормально, чтобы он вел нормальную жизнь. Как они там, на юге.

Кто же знал, что инженеру с завода вдруг приспичит Антарктика? Сама навела на нее. Раз зашел за любимой на Графтон, на третий этаж, и посмеялся:

— А Irish Antarctic — это серьезно?

И она показала альбомы, и сказала, что платят нормально, но для настоящих мужчин, и так посмотрела, потому что у них уже сколько лет нет отношений как у мужчины и женщины. И он захотел настоящим. Он побрил свою плешь, выбрал свитер самый аранский из всех, и сказал, что на год. Деньги хорошие, они отдохнут друг от друга. И вот, отдохнули.

***

Он заснул на завалинке. Утром дедушка Стен вышел курить и буркнул:

— Подвинься.

Проснулся. Над Дублином марево утра. Трубка Стена воняла, было зябко.

— И чё ты вернулся?

— На пенсию.

— Есть такая работа — бежать от себя.

Он посмотрел на дедушку Стена. Не ожидал от него.

— Чего ты уставился? Думаешь, ты один такой умный?

***

За одиннадцать лет до происходящих событий. Он с рюкзаком, его дорогая, пока дорогая жена, поправляет цветочный горшок на подоконнике и машет в окно: «Да иди уже! Всё…»

Ему бы прочесть по губам: «Наконец-то», но он уже на пути, неостановим. Впереди только айсберги.

Дедушка Стен выходит из дома напротив.

— Ну чё, валишь?

— Валю.

— Ну и вали. Холли, чай принеси! А я тут покурю!

У него за спиной дом из уюта и счастья. Из такого не убегут в Антарктиду.

— Пока, — что-то екнуло, но он подавил и уехал.

***

— Холли когда умерла, я думал, рехнусь. На остановку ходил, вдруг она едет в трамвае, и я увижу в окно. Обходил стеной наше кладбище. Там же нет никого, да ведь?.. — у Стена подозрительно булькнуло в горле.

— Пил, пил таблетки, да что только не… Не убежать от себя. А потом я рехнулся. Вот сразу. Чего тянул…

— Как рехнулся?

— А так: А, внучок!.. Ты заходил в магазин? А хлеб привезли?

Изменился. Голос стал стертый, слюна потекла. Подслеповато сощурился.

— Бля…

— Бля, вот именно. Но я не помню о Холли.

— Серьезно?

У Стена в окно видно домашний алтарь, на котором стоит фотография Холли, чашечка с высохшим чаем, тем самым, что она налила, прежде чем рухнуть, потому была аневризма маленькой бусинкой в мозге и расцвела. И цветы. Много. Свежие.

— Да, я серьезно.

— А как же цветы?

— А хули ты хочешь? Я же рехнулся.

***

По этому поводу они дождались магазина и купили бутылку. И Энни сказала: «Да, бля, понедельник. Не люблю понедельники».

И поставили песню одноименную, и напились до откровенности.

— Одиннадцать лет. Сука, одиннадцать лет! Он поди подох!

— Энни кричит, Стен морщится.

— Я же и всё! И слежу за собой, и работа, и мужики! Да, мужики, ну а чё?

Мартин морщится, льет по стаканам. Этанол протирает мозги от проблем. Но привносит свои. Но какие у этанола проблемы?

— И не отпускает меня! Убью я его!..

— Вместе убьем. Где он живет?

— В Баллимуне…

***

Трамвай испугался компании. Вагоновожатый сказал без всякой надежды:

— Мы в парк.

Ввалились, расселись, люди на остановках боялись зайти.

В Баллимуне сошли на конечной.

— Куда?

— Вон наш дом… — Энни поникла. Близко к прошлому, сильное поражение.

— Ну веди.

— Ну веду…

Постучались в квартиру.

Открыл худощавый мужик, в тапочках с зайцами.

— Энн?..

У него под халатом впалая грудь, на которой татуировка: Сердце, стрела и написано «Ларри + Энни = любовь».

— Да, я! Чё, испугался?!

— Вы проходите, пожалуйста…

Сели на кухне.

Энни достала бутылку:

— На, пей. Убивать тебя будем.

— Я завязал, так убивайте…

Для них невозможна любовь. Потому что любовь — для двоих, а когда один просто не может один — это уже не любовь.

— Ты прости. Я тебя не любила.

— Я за это и пил. Пережил вроде бы. Вы, если что, убивайте. Хуже не будет.

Пошли от греха. Энни рыдала в трамвае.

Дедушка Стен бросил свое сумасшествие и утешал как умел.

Мартин стоял и бился о поручень лбом. Так отвлекало.

***

Выхода нет. Между прошлым и будущим брешь вместо сейчас. Он в ней погряз. Не опуститься на дно, не взлететь в облака, все понятно, все страшно, и надо деваться куда-то от этого, но куда тут деваться?

— Поехали! — Он стоял с рюкзаком, в свитере, потный. Плюс пятнадцать, бежал, и в рюкзаке что-то попало набито до ста килограмм.

— Ну поехали?!

Стен у прилавка, считает три фунта по шиллингу, Энни красит губы в сиреневый цвет. Сиреневый цвет — цвет отчаяния.

— Ну?

— Да куда?!

— В Антарктиду! Я знаю места! Я вам все покажу!

Что вам терять?

Это выход. Возьмут на канадскую станцию. У них там всегда не хватает народа. Как и в Канаде!

Он все просчитал. Там такая пурга, там у печки так хорошо, а еще, если пальцем протаять лед на окне, видно звезды. А звезды всегда, звезды вечно, и наши проблемы — мгновение…

— Мартин, Мартин, очнись!..

Он вернулся на землю.

Прилавок, на нем кучка шиллингов. Стен набивает дрянным табаком любимую трубку. Энн вынимает другую помаду, потому что сиреневый цвет — цвет отчаяния.

— Не, не поедем. Ты поезжай, если хочешь. Мы, все, набегались. Даже дедушка Стен?

— Не называй меня так! Да, ты вали, если хочешь… А мы тут. Ну чё, на бутылочку хватит?

— Добавлю, — расщедрилась Энни.

— Вы что, забухали?

— Да просто отметим сегодня. Ларри придет, посидим. У Стена уютно…

— А повод какой?

— Я ж сказала: сегодня. Ну, ты валишь? Мне магазин закрывать, надо все приготовить…

***

Irish Antarctic закрыта. За дверью смеются:

— Пусти! Ты чего! Я на работе!

И бас:

— Ну мы быстро!.. Давай?!

Он пошел на такси. Он не выживет здесь. Здесь все слишком счастливые. Он должен вернуться в Антарктику…

***

В самолете он умер. В Ушуайе тело отправили в морг и долго ругались с посольством, кто будет платить за возвращение Мартина в Дублин.

Вмешались канадцы, забрали и похоронили около станции. У них не хватает народу, так пусть хоть на кладбище. Над единственной, первой могилой в Антарктике вечно светит звезда. Воет пурга, воют собаки на станции, в общем, Мартин Мак Кормик смог убежать от себя. Может быть.

***

— В общем, в общем, помянем… — Стен разлил по стаканам:

— Не чокаясь.

— Чё это?

— Это обычай такой, дура-баба!

— Не называй ее так!

— Ларри, молчи, ты тут новенький!

— Ладно.

— Ну, будем!

На севере вечер. За рекой догорают иллюзии Дублина. Их уже нет. Ну, помянем.